Альмундо: Элайн

— Нотре фа маноис вэл камос, Илл мантисса салоре вол.

Альмундо, империя Сай. 176 год со дня раскола.

Пыль войны давно осела, укрыв собой обезображенные шрамы. Баланс сил в мире столь хрупок, что ни один из глав не решается что-либо предпринимать. Разруха, голод и нищета в большинстве регионов Альмундо хронически давили на низшие слои общества. И абсолютно неважно, к кому ты принадлежишь, человек ты или эльф, талантлив ты или бездарен, — перед лицом смерти ничего не имеет смысла. Как правило, на упавшего от бессилия в поле рабочего, как максимум, бросают косые взгляды, как минимум — вовсе не замечают. За неимением кузнецов, на самых слабых и забитых рабах отсутствуют цепи, кандалы и рабские ошейники. Да и кто захочет покидать оплот? Ведь без оружия, особых навыков или сопровождения за границей безопасной зоны тебя ждет лишь неминуемая гибель. И если уж ты думаешь, что условий хуже, чем те, где содержат рабов, не придумаешь, то ты чудовищно заблуждаешься. Представь, что ко всему вышесказанному добавить дикую стужу лютой зимой или зной палящего солнца. Нередко на плантации или поля пробираются дикие звери или того похуже — твари, способные разорвать в клочья взрослого, не моргнув и глазом.

Как же в таком мире до сих пор существует жизнь? Да, собственно, нет никаких секретов, точно так же, как и в любом другом мире. Ростки жизни пробиваются сквозь самые адские условия и закаляются, из поколения в поколение приспосабливаясь к окружающей среде. А вот кому-то и приспосабливаться не надо: рожденные за стенами крепости или замка, в семье вождя или короля, — мечта любого простолюдина. Ведь кто-то всю жизнь то и дело цепляется из последних сил за лучи надежды, а у кого-то есть всё и сразу. Чудовищная разница в мировоззрении, как правило, приводит к гражданским войнам, бунтам и восстаниям. Вот только все эти начинания на корню обрубаются придворными магами или, к примеру, имперской стражей. Говорят, лучше там, где нас нет, но и это ошибочное утверждение. В Альмундо нет такого места, где царит абсолютная, райская утопия. У тебя либо есть относительно безопасное место, едва ли пригодное для жизни, либо нет жизни.

Но даже так, при всём обилии сдерживающих факторов, нескончаемом потоке опасностей на каждом шагу, на свет появляются новые несчастные души, обреченные на существование в Альмундо. Было ли так всегда? Кто знает? Быть может, у придворных летописцев где-то в глубинах библиотек и остались записи о том, что было до великой войны, и в чем причина такой разрозненности и вражды среди народов, населяющих этот мир. Некогда все бились плечом к плечу перед лицом общего врага, а, сумев выйти из битвы победителями и оттеснив вторженцев на второй план, не смогли прийти к взаимопониманию и соглашению.

___________________________________________________________________________________________________

В дикой спешке собирая пожитки, Беннет влетел в забитую телами повозку, вдавливая их настолько плотно, что большая часть уже расставалась с сознанием. Последний шанс покинуть это проклятое место, в котором лишь на пару дней в году выглядывает солнце, ни черта не согревающее, а лишь дразнящее своим присутствием. Все остальное время в цикле — стужа, пробирающий до костей холод и завывающий ветер, сменяющийся на пургу, метели и вьюги. Рабские рясы из изношенных шкур едва ли укрывали от холода, разве что поддерживали жизнь и вынуждали шевелиться быстрее, чтобы не подохнуть.

Свое он уже отбыл: тридцать циклов за оскорбление знати, мор бы их побрал. Что с них взять? Для них такие, как он, — мусор, грязь из-под ногтей, пыль из-под коня. За тонны добытой руды положено лишь предсмертное состояние. Так и не привыкнув к Кайроссу, старший Беннет спал и видел, как возвращается в окрестности Орто. Местные зимы и рядом не стояли с теми, что фрагментами детства сохранились у него в памяти. Он бы всё отдал за то, чтобы обрабатывать поля и чувствовать дуновения степных ветров. За душой ни гроша, семейный рабский подряд — в Альмундо это норма.

Разные байки ходили среди рабской общины. Периодически клейма получали весьма посвященные люди, а пару раз попадались и остроухие эльфы, и дворфы. Каждый рассказывал о своём как об истине, всё похоже, да не то. Альмундо веками находился в упадке, лишь расширяя разлом между сословиями и народами. Цикл за циклом терялась связь между расами, странами и, к сожалению, связь между душой и телом.

Так, вспоминая все байки, шли дни. В повозке становилось свободнее с каждой остановкой: кто-то не выдерживал в дороге, кто-то пытался бежать, безрезультатно. Беннет наблюдал за ними и думал о своём, верил в них до последнего, но не разделял идеи — самое страшное уже позади.

Так повозка остановилась на своей крайней стоянке и вновь забилась людьми: дети, женщины, бедолаги со стеклянным взглядом и свежими рабскими метками. Особенно в глаза бросались бывшие аристократы, которых в шею погнали из общества и заклеймили. Долго они не продержатся, но могут поведать что-то интересное, наверное.

На закате дня всех вышвырнули из повозки посреди поля, вблизи городских стен. Орто был всё так же величественен, рабский квартал был всё так же печален. Ветхие лачуги, пара амбаров, в которых держат новоприбывших, и небольшая часовенка по центру.

— Шевелись, тряпье! Стройся раз, два!

Солдафоны, гордо величающие себя гвардейцами, королевской стражей. Доспехи блестят, пики торчат. Не считая того, что они без зазрений совести лишат жизни любого раба, — загляденье.

— Указом графа Ригрета, законного правителя Орто и прилегающих земель, назначить прибывших рабов на местный труд! По одному выстраивайтесь друг за другом и подходите к придворному магу за клеймом. Вздумаете шутить или бежать... А впрочем, сами всё знаете. Начинать! Темнеет уже, ха-тьфу.

Так Беннет и оказался снова на своей родной земле. Много вопросов терзало его: жив ли кто-то из друзей детства, кто сейчас отвечает за рабов, изменилось ли что-то с его отбытия. Несмотря на рабскую метку, дышал он полной грудью. Этой ночью он решил не тесниться в старом амбаре, а лечь под открытым небом. Степной ветер приятно обдувал прохладой его изнуренное стужей тело. Глядя на звездное небо, он провалился в сон.

— Поглядите-ка, неужто Эрфан Беннет?! Ну точно, собственной персоной.

Неожиданное пробуждение и такие же неожиданные слёзы, произвольно брызнувшие из глаз. Над ним стоял приютивший его тридцать шесть циклов назад Фел, уже старик, но всё ещё родной Фел.

— Фел, глазам своим не верю, иди обниму! — мгновенно вскочив с земли, Беннет заключил в свои объятия седого мужчину в рабской рясе.

— Но-но, будет тебе. Хвала богам, ты жив и, как я погляжу, в полном здравии. Из Кайросса ты первый, кто вернулся на моей памяти. Мало того, ещё и в такой форме. Пойдем, судя по всему, нам предстоит долгий разговор. От работы в поле на сегодня я тебя избавлю.

— Фел, только не говори мне, что ты теперь отвечаешь за рабский квартал? Быть не может, неужели и на моей улице праздник?

— Пойдем. Речь для новоприбывших ты уже проспал, не будем привлекать внимания.

Так они дошли до хижины старика Фела и провели там весь день и пол ночи. Беннет бурно рассказывал во всех его серых красках про Кайросс, про тяготы северных регионов, про трудности и невзгоды. Потом так же с трепетом слушал историю Фела, его становление старшим, горькую часть про потерю близких, про местные устои и поля. В целом Орто был всё тем же Орто.

Несколько месяцев спустя после возвращения Беннет встретил свою судьбу — Лею, лишь взглядом качнувшись на ее глаза в поле во время патруля.

В этот день на улице шёл проливной дождь. Впрочем, точно такая же ситуация наблюдалась и днём ранее, а также и перед ним. В поле было невозможно работать, поэтому все рабы забились по своим углам. Старший Беннет крепко-крепко сжимал руку своей избранницы и любимой жены. Напротив, мисс Беннет, обливаясь холодным потом, смотрела пустым взглядом в потолок, с которого тут и там падали капли дождя. Даже так, им несказанно повезло. Далеко не у каждого раба была собственная хижина. Лишь избранным или проявившим себя было дозволено принять во владение дом, хоть и в аренду, но всё же дом. Большая часть бедолаг жили в амбарах, как-никак поделенных на сектора, а в периоды распределения новоприбывших кому-то приходилось неделями ночевать под открытым небом.

Конечно, если ты обладал навыками готовки, оказания первой помощи или чем-то полезным здесь и сейчас, то для тебя все двери были открыты. Разумеется, ты не получал что-то сверхъестественное, но как минимум первые дни на ферме были бы под крышей, а не под открытым небом. Только вот была одна загвоздка: как правило, рабы прибывали на ферму в весьма юном возрасте. Либо это были сироты, либо банкроты, беженцы, да и просто бедолаги, которым не повезло. Даже при ежегодном завозе свежей крови не всегда находились люди с полезными навыками. А те, в свою очередь, по понятным причинам имели свойство истрачивать свой ресурс в ноль, или, простыми словами, умирать. Никто не застрахован от болезней, травм или диких животных. Вот и в эту ночь человек, способный оказать хоть какую-то мало-мальски квалифицированную помощь, просто отсутствовал. В том году бедолагу растерзала свора красногривых степных волков.

Но нет худа без добра. Если бы не тот случай, то Эрфан Беннет не получил бы прекрасную возможность перебраться из амбара в личную хижину со своей супругой. Роды протекали тяжело. Мисс Беннет то и дело теряла связь с реальностью, лишь слова мужа как-то цепляли её разум и не позволяли окончательно потерять рассудок. Так появился на свет их долгожданный малыш. То ли из-за нехватки витаминов и здоровой пищи, то ли из-за наследства рода, мальчик был слаб. С первых дней жизни стало ясно, что легкой и беззаботной жизни, если так можно было говорить про рабскую участь, ждать не стоило. Ребенок был бледен и вял. Мисс Беннет крепко прижимала его к груди, молясь всем, кому можно было и кому нельзя, о его крепком здравии. Да куда уж там, лишь бы их сын выжил.

В тот год дожди продолжались практически до наступления первых холодов. Хоть их край и миновала участь более северных регионов, но тем не менее температура воздуха могла прилично опуститься. Запасов семьи Беннетов было вполне достаточно, чтобы пережить зиму и раннюю весну. Отец семейства после своих подвигов официально был признан самим графом Ригретом и благодаря его светлости получил определенные привилегии. Хоть рабы и были рабами, но тем не менее за годы своего существования даже у них образовался определенный строй. Речи про привилегированных и не шло, всё держалось на исключительно уважительно-доверительных отношениях.

Среди всех рабов было двое негласных лидеров. Старый Фел, который прожил в этом месте больше сорока лет и который был удостоен чести общения с графом Розз, отцом Ригрета. Годами Фел заслуживал свой авторитет и для всех рабов был наставником и покровителем. Именно он передавал указания, назначал главных на участки и распределял график отдыха. При всём при этом сам Фел никогда не отлынивал от работы и всегда был открыт для диалога. Семьи у него не было, поэтому он с трепетом относился ко всем новоприбывшим сиротам, с глубокой тоской встречая и провожая взглядом каждого.

Вторым лидером был широкоплечий, хмурый дядька Зул. Зул Кахик, ребенок степей, немногим моложе Фела, его закадычный друг и постоянный гость в его доме. Вечно молчаливый, сероглазый мужчина больше двадцати лет руководит группой потенциально сильных рабов, способных постоять за себя. Одна из привилегий его группы — наличие оружия. Простого лука и копья. Ничего более им иметь нельзя, но для поддержания порядка и защиты поля этого вполне хватает. На памяти Зула никого опаснее красногривых степных волков на полях не появлялось, да и те крайне редко забегают в их владения. Справедливости ради, никто из группы Зула, включая его самого, никогда не наставлял оружия на ближнего своего. По крайней мере без веской причины. Люди по своей натуре жестоки, и порой среди новоприбывших встречались настоящие отморозки. Надолго они не задерживались и либо находили способ сбежать с фермы, обрекая себя на смерть (далеко не всегда быструю и безболезненную), либо информация о них через Фела доходила до графа, и эти люди бесследно исчезали. Так что касается старшего Беннета, именно к Зулу после того несчастного случая, унесшего жизни многих рабов, включая врача, он попал под крыло.

В местном кабаке, в котором от кабака было лишь одно название, долгое время ходила байка про Беннета. Что было поводом для гордости.

— Зул, на кой черт Фел приставил к нам Эрфана? Нас что, не хватает?

— На то воля Фела и самого графа Ригрета.

*Протяжный свист.*

— Ну ничего себе этот Беннет дает — привлечь внимание самого графа. Получается, важная шишка теперь!

— Хватит язвить, Болли. Все решения давно приняты и огласке не подлежат. Тем более Эрфан не так уж и плох. Для выходца из Кайросса сил ему не занимать.

— Да, тут спорить я не буду, видел всё собственными глазами. Нанизать на огородное пугало сразу двух красногривых волков — надо ещё постараться. Ну, быть может, оно и к лучшему. В любом случае остается верить в то, что в этом году на замену докторишке придет новый. О городском лекаре никто из наших и мечтать не может, как и о придворном.

— Даа, делааа. Ну, мы с тобой ничего не сделаем, так сказать, никак не повлияем на это. Как ты и сказал, остается только верить и ждать.

— Граф мог бы уделять больше внимания грязной рабочей силе, в нашем лице.

— Сам знаешь, что нам ещё повезло с нашим графом. Слухами земля полнится: в соседнем городе вроде как настоящий тиран.

— Ну не нашего ума дело, Зул, не нашего ума дело.

Так дни сменялись неделями, недели — месяцами. Эрфан стал своим среди рабской группы охотников и добросовестно выполнял все поручения и обязанности, тем самым увеличивая шансы его семьи на выживание. Мальчик рос: на второй год жизни сделал свой первый шаг, чуть позже произнес первое слово. Всё шло своим чередом. Иногда, забывая про врожденные недостатки сына, отец в шутку учил его стрельбе из лука, разумеется, предварительно убедившись в том, что их никто не видит. Но увы, хоть у его сына был ясный разум, светлая голова, физически Элайн был слаб. Непозволительно слаб для окружающего мира. Мисс Беннет настояла на этом имени сразу же после того, как пришла в себя после родов. Эрфан был и не против, хотя и не до конца понимал причин столь сильного напора со стороны супруги. Как оказалось позже, Лея заранее всё придумала, причем настолько заранее, что в тот момент у Эрфана не было ни единой мысли о том, чтобы завести ребенка. Впрочем, имя и вправду было сильное. Эрфан был не против этого, и следующим утром после родов только напрочь глухой Жерром не знал о том, что в семье Беннетов пополнение.

В их общине все жили душа в душу, поэтому недуг малыша Элайна скрыть не удалось. Не то чтобы кто-то мог на это повлиять, но какое-то время по рабскому кварталу ходили довольно неприятные слухи. Но и те в скором времени, не без помощи Фела, быстро сошли на нет. Старик Фел очень горестно принял эту новость и периодически навещал Беннетов. Как я и говорил ранее, своей семьи у старика не было, поэтому он очень тепло относился ко всем детям.

— Ну ничего, здоровяк. Смотри, как вымахал уже, небось отец тебя поднатаскал?

— Будет вам, почтенный Фел. Хоть я и несказанно рад, что мой сын жив и в полном здравии, но побороть недуг никак не удается. Мы с Леей всеми силами стараемся поставить Элайна на ноги, но мы не всесильны.

— Эрфан, я ежедневно молюсь за каждого брата и сестру. Я верю, что в жизни Элайна наступит светлая полоса и он преодолеет все невзгоды на его пути. Верьте в него так же, как верю в него я.

— Большое вам спасибо за теплые слова поддержки, почтенный Фел.

— Не стоит благодарности. Это я должен благодарить тебя и твоих братьев по оружию. Если бы не вы, то кто знает, сколько людских жизней мы бы потеряли на полях. По истечении летнего сезона граф Ригрет удостоит наш рабский квартал своим визитом. Быть может, и на наших улицах засияет солнце.

— Быть может, быть может...

На четвертый год жизни малыш уже вовсю был вовлечен в работу. Благодаря новому лекарю (к слову, он был выходцем из народов степей, точно таким же, как и Зул) сын Беннетов продвинулся в преодолении своего недуга. Полевой врач посоветовал необычные методики по восстановлению и укреплению организма. Сам он был нелюдимым, очень молчаливым — неужели все представители кочевых народов такие? Элайн ежедневно выполнял несложные упражнения и периодически помогал отцу в поле, во время патрулей, а также помогал матушке справляться с бытовыми задачами. Что Эрфан, что Лея безумно гордились своим сыном, а сам Элайн души не чаял в своих родителях. Такая редкость, тем более в рабских колониях, — видеть такую семью.

— Отец, я ведь не такой, как все?

— Конечно, ты у нас с мамой особенный, Элайн. А почему ты задал такой вопрос?

— Я знаю, что я калека и... — ребенок, несмотря на развитый не по годам интеллект, не смог сохранить в памяти такие сложные для него слова.

— Эх, Элайн. Не знаю, где ты это услышал, но пока что тебе будет тяжело это понять. Заруби себе на носу: на мнение окружающих, тем более незнакомых для тебя людей, тебе должно быть всё равно. Даже если это взрослые дяди и тети, далеко не факт, что в их головах что-то есть. У тебя есть только ты, рассчитывать ты должен только на себя и на свои собственные силы. — Со стальной ноткой в голосе выдал из себя отец, лишь после сказанного осознав, что, скорее всего, для неокрепшей детской психики это будет чересчур.

— А как же вы с мамой? И дедушка Фел... — чуть ли не плача, выдавил из себя малыш.

— Ох, сынок. Как бы горько ни было это говорить, но ведь мы не всегда с мамой будем рядом. Старый Фел в какой-то момент перестанет тебя навещать. Ты вырастешь, возмужаешь и заведешь свою семью. Но это не повод для грусти и печали, всё вовсе не так, как тебе кажется на первый взгляд. В общем, повзрослеешь — поймёшь. Главное, не забывай мои слова.

После того разговора с отцом юный Беннет на несколько дней ушёл глубоко в себя. Лея всыпала Эрфану за то, что отец сказал четырёхлетнему сыну, но после извинилась, ведь в его словах был их общий замысел. Элайну будет нелегко в будущем, и, чтобы подготовить ребенка ко взрослой жизни, мать и отец готовы пойти на всё. Их сыну предстояло ещё многому научиться.

Так, в очередной наплыв новичков попался вполне себе грамотный мужичок, циклов сорока от роду. Попал в рабство он по собственной глупости и из-за собственной жадности. Однако был мужичок вовсе не простой, а из высших слоев (относительно рабов, конечно же). Звали его Ниэр-де-Шарль, был он родом из торговой палаты южных городов. Как его занесло сюда, лишь ему известно, о своей истории он старался не распространяться, каждый раз переводя тему. Причем болтать он умел виртуозно, но в рабский квартал он принес с собой бесценные знания по грамоте. Ниэр владел всеобщим языком и неплохо справлялся с письмом, что среди рабов встречалось невероятно редко. Так старый Фел выделил этому языкастому хижину с целью обучения и развития населения, так сказать. Элайн периодически посещал занятия и к своим шести годам весьма преуспел в грамоте и письме. Так Элайн нашёл своё место под солнцем, ведь работа в полях для него была невыносимой в связи с определенными, сложившимися обстоятельствами. А кто не работает — тот не ест.

Так Элайн стал подручным старика Фела, который на старость лет страдал близорукостью, и у него периодически возникали сложности с написанием и прочтением писем от графа. Ежедневно юный Беннет навещал старика и помогал чем мог. Не отлынивал он и от упражнений, которые вроде бы и помогали ему, а вроде бы и нет. Силой воли он обладал нечеловеческой, это было понятно чуть ли не с рождения. Так и повелось: утро — упражнения и помощь по дому. К полудню малец был уже при исполнении и как мог помогал деду Фелу. За всё время, проведенное рядом с ним, старик Фел очень сильно привязался к Элайну. А во время ужина Элайн делился новостями с родителями. Эрфан и Лея по праву могли гордиться своим сыном. И всё было хорошо, ничего не предвещало беды, пока в один день...