Альтер эго для спящего бога

Москва. 2017 год

Часы на стене показывали без четверти полночь. Алексей Вербицкий сидел за столом и читал составленное им же самим психологическое заключение на одного из своих клиентов. Несколько минут назад он поставил точку в объемном многостраничном документе и теперь проверял — не упустил ли важных деталей, не забыл ли указать косвенные симптомы, подтверждающие предполагаемый диагноз. Из открытого окна доносился густой запах можжевельника. Откуда-то издалека слышался собачий лай.

Убедившись, что исправлять в заключении нечего, Вербицкий поднялся. Подошел к окну, посмотрел на темные заросли, высаженные по периметру двора, и довольно улыбнулся. Ему нравился тихий район, в котором он арендовал кабинет: здесь почти не чувствовалось суеты огромного города. Он развернулся и едва не вскрикнул от неожиданности.

В кресле для клиентов, напротив стола, сидел человек.

Несмотря на испуг, Вербицкий сразу его узнал. И почувствовал, как замершее на мгновение сердце снова застучало о грудную клетку.

— Доброй ночи, Вадим Борисович, — выдохнул он. — Я не слышал, как вы вошли.

— Дверь была открыта, — без улыбки произнес сидящий. Взгляд его был напряженным и тяжелым.

— Да, но я всего на минуту отвернулся к окну…

— Мы могли бы поскорее перейти к делу? — перебил его ночной гость. И нахмурился. — Мои кошмары вернулись.

— Вот как! Мне жаль это слышать! Расскажете о них? Что вы видите? — Вербицкий сам не понял, почему начал задавать вопросы вместо того, чтобы попросить клиента вернуться утром.

Беседы с Вадимом Соколовым всплывали в памяти словно сновидения. Сколько бы ни пытался, Вербицкий так и не смог вспомнить, когда впервые увидел этого человека. Он просто знал, что уже разговаривал с ним, и помнил, что однажды помог ему справиться с навязчивыми ночными кошмарами. И еще помнил безотчетное чувство страха, возникавшее каждый раз, когда Соколов приходил к нему.

— Я вижу себя, — услышал он тихий голос. — В различных местах — в кафе, в баре или на деловой встрече. Сначала все идет как обычно, я разговариваю с людьми, ем, пью, подписываю документы, но затем начинаю понимать, что всё вокруг меня всего лишь иллюзия, что я вижу сон. И тогда приходит ужас: я ощущаю, что мне ни за что, ни в коем случае нельзя просыпаться. Я чувствую, что если проснусь — случится нечто непоправимое, жуткое. А потом я оказываюсь во тьме. Она настолько плотная и так давит на меня, что становится невозможно дышать. Не получается ни двинуться, ни крикнуть. И я боюсь, что останусь в этой тьме навсегда.

— Но потом вы просыпаетесь и понимаете, что это был сон? Что вы чувствуете в момент пробуждения?

— Иногда мне становится легче, но чаще я ощущаю усталость. И отчаяние. Эти сны выматывают меня. После них я весь день чувствую себя разбитым, не могу работать, мне все вокруг кажется нереальным. И я боюсь засыпать, потому что знаю, что придется снова просыпаться.

— Уверен, это проявления того же посттравматического состояния, которое спровоцировало кошмары в прошлый раз, — осторожно заговорил Вербицкий. — Мы справимся с этим, Вадим! Но для этого нам необходимо проработать причины…

— Я не могу говорить о них. Это все еще слишком больно.

— Понимаю! Но проживание горя — важная стадия в избавлении от негативных переживаний. Вы пострадали в чудовищной автокатастрофе, потеряли семью, но остались живы! Вам нужно жить дальше.

— Я живу, — сцепив зубы, произнес Соколов.

— Вы пытаетесь жить, — мягко согласился Вербицкий. — Но судя по тому, что вас снова мучают видения, получается у вас не очень. Как, кстати, поживает Марк?

Лицо Соколова дернулось.

— Он здесь. Со мной. Всегда, — медленно проговорил он, избегая взгляда психолога. — Я оберегаю его, как он и просил.

— Хорошо, — кивнул Вербицкий. — Значит, он стал полноценной частью вашей личности. Это тоже стадия проживания горя, маленький шаг к исцелению. Вы запретили себе чувствовать боль, подавляли ее, и ваше подсознание создало Марка как сублимацию вашей утраты.

— Я помню, что такое Марк. И думаю, не стоит снова обсуждать его.

— Согласен. Давайте поговорим о ваших снах. Как думаете, Вадим, почему вы так боитесь проснуться?

— Я не знаю.

— Тогда я задам другой вопрос. Что произойдет, когда вы проснетесь?

— Не знаю. — Соколов помотал головой, но на его лице отчетливо проступил страх.

— Хотите знать мое мнение? — Вербицкий сел за стол, глубоко вдохнул аромат можжевельника, тянущийся из окна. Ему было не по себе.

— Да, — услышал он неуверенный голос Соколова. И продолжил:

— Я могу интерпретировать эти сны как попытку вашего разума принять реальность. После аварии прошло уже много времени, и возможно, настала пора посмотреть на ситуацию под другим углом. Может, все дело в том, что вы хотите проснуться? И ваше подсознание транслирует это желание в ваши сны? Вы хотите проснуться, Вадим?

— Я просыпаюсь каждый день, — тихо ответил Соколов. — В мире, где моих близких больше нет. В мире, в котором их больше никогда не будет. И каждый день мне требуется время для того, чтобы убедить себя продолжить существование. Я принял реальность. Но, кажется, сошел с ума.

— Почему вы так думаете? Осложненное горе вовсе не сумасшествие. Все по-разному переживают скорбь.

— Меня не отпускает наваждение, что мир вокруг — только моя иллюзия. Где бы я ни находился, куда бы ни пошел, меня преследует ощущение нереальности происходящего. Даже сейчас, разговаривая с вами, я не уверен, что это происходит на самом деле. — На лице Соколова появилось затравленное выражение. — И иногда мне кажется, — он нервно и как-то зловеще рассмеялся, — что меня просто не существует. Что я всего лишь призрак, застрявший между мирами и забывший о том, что с ним произошло.

— Призраков не существует. — Вербицкий ответил чересчур поспешно и тут же ощутил, что сам не верит в собственное утверждение. Перевел взгляд на закрытую дверь позади гостя и задал новый вопрос: — Вы боитесь, что если проснетесь, то перестанете существовать? А тьма, в которой вы оказываетесь, олицетворяет смерть?

— Нет. — Соколов нахмурил брови. — В том-то и дело, что эта тьма не смерть. А нечто гораздо худшее.

— Что может быть хуже смерти? — По спине Вербицкого поползли мурашки. Он ощущал, что теряет опору под ногами и его захлестывает иррациональный страх.

— Бесконечная тишина, непрекращающаяся боль… — Взгляд Вадима Соколова сочился безумием, но через мгновение к нему вернулась осмысленность. — Я хочу перестать видеть эти сны. Вы сможете мне помочь?

— Я попробую, — тихо отозвался Вербицкий. — Но сначала должен уточнить: вы просите устранить только симптомы, верно? Основную травму прорабатывать не готовы?

— Не готов.

— Очень жаль, ведь в таком случае это будет временная мера. Велик риск, что через некоторое время кошмары снова вернутся.

Соколов молчал, и Вербицкий смирился.

— Я предлагаю пойти по уже проторенной дороге, — сказал он спустя минуту. — Давайте переместим ваши страхи в новую субличность, создадим некоего персонажа, подобного Марку, но служащего иной цели. Вас мучает страх пробуждения, так пусть этот персонаж спит. А вы будете следить за тем, чтобы он никогда не проснулся. Таким образом, мы сместим фокус вашего внимания с ваших собственных страхов на контроль новой субличности. Вы согласны?

— Да.

— Хорошо. Тогда расслабьтесь, сосредоточьтесь. — Вербицкий говорил все медленнее, растягивал слова, позволяя клиенту погрузиться в состояние транса. — Теперь представьте его. Как он выглядит?

— Он должен быть похож на меня?

— Как хотите, Вадим, но думаю, лучше, если субличность будет совсем не похожа на вас.

Психолог оглядел рослого Соколова, начал подбирать слова:

— Невысокий. Темные волосы, смуглая кожа, раскосые глаза. Азиатский тип лица.

Соколов равнодушно кивнул. Вербицкий продолжил:

— Нужно дать ему имя. Как вы назовете того, кто никогда не проснется?

— Пусть будет Даниил, — пожал плечами Соколов.

— Отлично, — кивнул Вербицкий. — Даниил сейчас крепко спит. Какие сны ему снятся?

— Даниил не видит снов.

— Он чувствует что-нибудь?

— Нет. — По лицу Вадима разлилась блаженная улыбка. — Он не чувствует ничего. Абсолютно ничего. Ни страха, ни боли, ни отчаяния, ни надежды.

— Надежды на что? — неожиданно для себя уточнил Вербицкий. Внутри него росло ощущение дискомфорта и желание поскорее закончить беседу.

— На то, что его однажды найдут. — Улыбка Соколова погасла. — На то, что однажды для него все закончится и он вернется домой. На то, что все, что случилось в той лаборатории, было просто чудовищным сном.

— В какой лаборатории? — Вербицкий с трудом подавил очередной приступ ужаса и увидел, что клиент удивленно смотрит на него.

— Я сказал «в лаборатории»? Понятия не имею, откуда это вылезло! Я никогда не был в лабораториях.

— Возможно, вы, сами не зная, создали еще пару субличностей, которые проживают в вашем подсознании свои собственные жизни. Своеобразные альтер эго, которые нужны вам для размещения других подавленных эмоций. — Вернувшись к привычной теме, Вербицкий почувствовал себя увереннее. — Человеческая психика невероятно сложна, и ее защитные механизмы до конца не изучены. Однако история имеет массу примеров того, как вытеснение отрицательных переживаний рождало на свет настоящих монстров. Поэтому я настойчиво рекомендую вам все же не отказываться от помощи специалиста.

— Хотите сказать, что я превращусь в монстра? — Соколов так ощутимо напрягся, что психолог почувствовал, что угадал очередной страх клиента. И попытался его успокоить:

— Я не говорю, что это обязательно случится с вами, но подавление гнева, злости, ярости может привести к появлению новой субличности, которая будет вести себя агрессивно. И удержать ее под контролем будет очень трудно. Вам знакомо понятие диссоциативного расстройства?

— Боюсь, что нет.

— Я дам вам почитать свою статью о нарушениях личностной идентичности, возникающих вследствие непроработанных травм. Всегда полезно знать в лицо своего внутреннего врага.

Вербицкий поднялся из-за стола, подошел к шкафу, где хранились журналы с его публикациями, и начал перебирать тяжелые стопки в поисках нужного номера. В глаза бросилась фотография, размещенная на задней обложке одного издания. Вербицкий взял в руки журнал и недоуменно уставился на изображенного на ней человека. Взгляд судорожно выхватывал слова: Соболь Павел Алексеевич, ученый-микробиолог, пропал без вести семнадцатого октября две тысячи двенадцатого года, просьба сообщить любую информацию о местонахождении…

— Подождите, — воскликнул он, оборачиваясь к Соколову, — это же вы! Здесь размещена ваша фотография!

Но в кресле никого не было.