Алюминий

Алюминиевые мутные глаза по-трупному смотрели на худую двадцатилетнюю девушку с острым птичьим лицом. Роман Ружинский, стоявший рядом с «алюминиевыми пьяными глазами», отчаянно торговался с Ежи Мнишеком за Новгород-Северские земли.

Ружинский был человеком страшной, уродливой силы, его толстые от мускул руки все время летали в воздухе; прямое лицо с длинным орлиным носом и широкой бородой постоянно находилось в состоянии искорёженной усмешки; карие глаза глядели прямо и искрились желтоватым ободом вокруг чернильного зрачка.

Действие происходило в богатых «царских палатах», которые можно было бы назвать красивыми, если бы не уродливая грязь вокруг – повсюду валялись остатки пиршеств «Дмитрия Ивановича»… Собственно говоря, любой день здесь напоминал собой пиршество, любой день создавал новые и новые останки.

Под левой грудью Марины тяжело болели синяки – аргументы отца в пользу выбора нового мужа. Она хотела покончить с собой, но Ежи Мнишек, построивший свою карьеру на поставках девок к Сигизмунду-Августу, не мог упустить шанса вновь стать царским тестем.

Сейчас его грузное тело азартно расхаживало по шатру. Свинцовые, свинячьи глазки блестели из-под нависших седых бровей. Одутловатое, квадратное лицо ходило желваками.

Через два часа всё было решено – еле стоящий на ногах «Дмитрий Иванович» стал обладателем молодой девушки, а Ежи Мнишек приобрел практически все Черниговские земли.

Выходя из шатра, никто не ждал ничего «дурного» - каждый получил своё. Но несколько дворян, недавно пришедших на службу к Тушинскому царю, бросились с саблями на Ружинского.

Это был бунт, не имеющий никакого смысла – десятки верных людей, стерегущих покой сразу трёх влиятельнейших лиц во всем «тушинском лагере», заградили дорогу безумцам.

Дворян было шестеро человек, и они все должны были погибнуть.

Яростно отбиваясь от наседавших врагов, бунтовщики отчаянно пытались пробиться к Ружинскому. Они дрались остервенело и страшно, но всё равно были обречены - с каждой минутой их противник становился сильнее.

Вокруг оставшихся в живых троих человек сомкнулся круг из полусотни тушинцев. Воевода, вместе с Мниншками и «царем», давным-давно ушли от этого места. Израненных безумцев привели к Роману Ружинскому в цепях на следующий день.

***

Марина спокойно жила в лагере несколько месяцев. Всё вокруг напоминало ей уродливую резню. Тушинцы смелели с каждым днем и в конце концов превратились в новых «кромешников». Во многих шатрах слышались вопли страха и боли крестьянских девок. Иногда встречались трупы самих тушинцев – следы «неудачного дележа добычи».

Ружинский не очень-то старался навести в лагере порядок (именно он был реальным «царем» этой шайки). Воевода напоминал собой не столько командира, сколько дирижера гниющего оркестра – его сабля управляла кровью, гнилью и мерзостью. Ружинский наслаждался своей ролью – только ему было под силу держать эту некормленую, жадную и кровавую ватагу в относительной боеготовности.

Именно благодаря этой безнаказанности, этой абсолютной свободе в армию «Дмитрия Ивановича» и стекались всё новые и новые головорезы, убийцы, мрази… человеческие.

Марина видела каждый день одно и то же… Ужас от происходящего сменился презрением, а презрением сменилось спокойствием и равнодушием.

Через месяц эта не лишенная красоты девушка закатила скандал своему вечно пьяному мужу, требуя от него новое платье из красного шелка. Марина пыталась убежать от той мерзости, которая её окружала… Может быть ей это и удалось… Её терем был прекрасен – чудесные ковры, резные столы, серебряная посуда. «Тушинская царица» положила все свои силы для того, чтобы посреди грязи и крови построить царскую горницу.

Она возвела купол между собой и человеческой жестокостью. Она думала, что сможет спасти себя, если попытается остаться в стороне, но Марина не заметила того, как её глаза стали затягиваться алюминиевой пленкой…

В один из холодных ноябрьских дней её позвал к себе Роман Ружинский. Войдя к нему, она увидела тех самых людей, которые напали на них в тот душный сентябрьский день. Тогда она не могла разглядеть их лица по причине темноты, теперь же… Вряд ли их вообще мог бы кто-то разглядеть.

«Я решил, что вы, как царица, должны вынести приговор этим мерзавцам» - С глухой усмешкой проговорил Ружинский.

Кляпы во рту, изуродованные тела, лица, превратившиеся в мясницкие доски, из-под которых жемчугом выглядывали кости… Руки превратились в кровавые тряпки – ладони – особенно. Ладоней, как таковых, вообще не было… Были обожжённые, сочащиеся желтоватым гноем куски мяса, торчащие, как большие прелые яблоки.

Глаза являлись единственной целой частью тела, которую могла бы видеть Марина.

Она понимала умом, что смерть – лучшее, что могут испытать эти бедолаги, да и смотреть на них было противно и мерзко, поэтому практически не думая она произнесла короткое:

«Повесьте их, Роман Кириллович». И собралась было уже уходить, как вдруг Ружинский засмеялся, выдернул кляп у одного из пленных и, сквозь слезы смеха, пробормотал:

«Ты слышал, Безбородый!? Вот из-за кого ты пережил всё это!»

Марина была сломана. Она не узнала лучшего друга её детства – Мишу… Мишу Безбородого… Как-то она сказала ему, что узнает его огромные серые глаза из тысячи… Это действительно было так… Его глаза были гигантскими и сейчас она видела в этом обрубке мяса прежнего Мишу именно благодаря им…

«Не вини себя» - это всё, что он успел произнести, перед тем, как в его избитые губы вновь не засунули кляп.

Этой ночью к Марине Мнишек приходил «Царь Московский и всея Руси Дмитрий Иванович» – он был груб, мерзок, тяжел. Засыпая Марина видела перед собой тот день, когда её вместе с этим ничтожеством вывели на показ к тушинцам. Шапки взлетали на воздух, а гигантское море людей произносило одно и то же:

- «Слава царице Московской!»

- «Слава государю нашему, Дмитрию Ивановичу!»