Алый аккорд

Предрассветный мрак сгущался за окном моей комнаты, не обещая ни солнца, ни искупления, лишь безжалостно подчеркивая густую, почти осязаемую тьму, что разъедала мою душу. Тот Альберт, кем я когда-то был, казался далеким, призрачным воспоминанием. Я влетел в комнату, тяжело дыша, каждый судорожный вдох отдавался глухим стуком в моей голове, словно молот бил по наковальне, отсчитывая последние мгновения. Запах крови, едкий и металлический, ударил в ноздри, смешиваясь с затхлым, пыльным воздухом давно не проветриваемого помещения, воздух был тяжел и липок, как предсмертный хрип. Моя одежда, когда-то чистая, теперь была грязной, слипшейся от багровых пятен, что расползались по ней, словно живые, ненасытные сущности, напившиеся досыта. Руки дрожали, а кончики пальцев были липкими и холодными, словно я только что прикоснулся к самой смерти. Нет. Нет, не прикоснулся – я был в ней по локоть, я был ее воплощением. На полу были рассыпаны таблетки, что прописал психиатр. Они мне ничуть не помогли. Это была лишь иллюзия безопасности. Иллюзия спокойствия. Я, прижавшись спиной к стене, сполз на пол, обняв колени и закрыв руками лицо. А если это всё бред? И ничего на самом деле нет. Я не желаю даже думать об этом. Если и бред, то об этом беспокоиться надо было раньше. А что сейчас? Уже поздно. Ничего нельзя вернуть. Я вытер кровь со щеки и встал. Жить дальше после этого крайне трудно. Я поставил себе клеймо. Как жить с ним дальше? Нет, я испортил себе будущее. У меня его нет. Полиция не поверит мне ни за что, посчитают больным. Я поглядел на таблетки на полу. Хотя... Они будут правы. Я болен, поэтому и не поверят. Да и уже сам сомневаюсь... Было ли всё это реальностью? Зачем меня забрал из психушки дядя Эдгар? Ничего бы этого не было. Ничего. А теперь уже поздно. Ничего не исправить, ничего не вернуть. Если продолжу жить, то лишь больше проблем другим доставлю. Да и не только другим... Себе. Я не смогу после такого продолжать учиться, общаться с людьми. Еще и попаду в тюрьму. Нет, я не хочу такой жизни. Не хочу клейма. Не хочу ничего.

Мои глаза, затуманенные лихорадочным блеском, метались по комнате, ища свой последний приют. Вот он, мой спаситель, мой единственный, последний шанс на покой. Грубая, видавшая виды веревка, заранее приготовленная, свисала с потолочной балки, словно манящий змей, готовый принять меня в свои ядовитые объятия, обещающий забвение. Петля была небрежно завязана, спешно, почти равнодушно, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы положить конец бесконечному потоку голосов, что без устали шептали в моей голове, превращаясь то в неистовый хор, то в обрывки фраз, повторяемые снова и снова, доводя до исступления. Достаточно, чтобы остановить кошмары, что давно перестали быть снами и стали ужасающей явью. Достаточно, чтобы стереть эту невыносимую, жгучую грань между реальностью и безумием, которая истязала меня каждую секунду. Я больше не мог отличить одно от другого. Призраки прошлого, демоны настоящего – все они танцевали вокруг меня в диком, нескончаемом хороводе, их тени вытягивались и корчились на стенах, их смех звенел в ушах. Невыносимо, до костей, до последней частички души, устал от этой вечной, смертельной пляски.

Я сделал шаг к балке, чувствуя, как трясутся ноги, как отказывается слушаться тело, словно оно принадлежало кому-то другому, а не мне. Каждый мускул напрягался от внутренней борьбы. Но вдруг дверь распахнулась с треском, впуская свет из коридора, который показался нестерпимо ярким после моей внутренней тьмы. На пороге стоял он – дядя Эдгар. Мой дядя Эдгар. Его лицо, обычно такое спокойное и доброе, изборожденное лучистыми морщинками от улыбок, теперь было искажено неподдельным, всепоглощающим ужасом. Каштановые волосы растрепаны, глаза, полные тревоги, впились в меня, в мой окровавленный вид, в ту веревку, что, словно зловещий символ, висела над моей головой.

—Альберт! Что ты делаешь?! Остановись, ради Бога! – его голос дрожал, в нем слышалась нестерпимая боль, боль, которую я, кажется, приносил ему слишком часто в последнее время, отравляя его жизнь своим безумием. Он бросился ко мне, не раздумывая ни секунды, не обращая внимания на кровь, на отчаяние, что исходило от меня, словно невидимая аура смерти. Его руки, такие сильные и надежные, обхватили меня, прижимая к себе, пытаясь удержать в этом мире, где я так отчаянно пытался зацепиться хоть за что-то. Его тело было теплым, его запах – родным, таким знакомым, запах табака, старых книг и какой-то неуловимой, всегдашней надежности, которая сейчас казалась миражом.

—Тише, мальчик мой, тише. Всё будет хорошо. Я здесь. Я рядом. Послушай меня, Альберт. Это всё... Это закончится. Просто вдохни. Посмотри на меня. Ты не один... – он шептал, гладил меня по спутанным, влажным от пота белокурым волосам, его прикосновения были нежными, полными безграничной любви и сострадания, такой чистой и бескорыстной любви, которой я не заслуживал. Его объятия были попыткой заключить меня в оковы реальности, спасти от меня самого, вытащить из бездны, в которую я так стремительно падал. Он был моим якорем, единственным, кто еще держал меня на плаву в этом бурном, безжалостном море безумия.

Но его слова, его прикосновения… Они лишь усилили мой собственный ужас, который мгновенно превратился в панику. Внутри меня разгорелся пожар, дикий, безумный, неуправляемый. Голоса, шептавшие в моей голове, стали громче, превращаясь в неистовый, какофонический крик: «Он в опасности! Ты причинишь ему боль! Ты монстр! Убери руки! Ты его убьешь! Ты уже убил других, он будет следующим!»

Призраки мелькали перед глазами, их тени искажались, превращаясь в угрожающие, окровавленные силуэты, жаждущие крови, жаждущие новых жертв. Я видел, как его лицо, такое родное, искажается в гримасе боли, когда я рядом, когда мой разум теряет контроль, когда безумие берет верх. Мое тело было словно электрический провод, по которому пробегал ток безумия, и я не хотел, чтобы этот ток поразил его, чтобы он стал следующим в моем кровавом кошмаре. Я был опасен. Я был неуправляем. Я был монстром. И не мог, не имел права, позволить ему пострадать.

—Нет! Нет! Отпусти меня! Не трогай! Я… Я не могу! Я… Я опасен! – вырвалось у меня из горла, хриплым, диким воплем, полным отчаяния и страха за него. Это был не мой голос, это был голос безумия. Я не мог видеть его страдающим. Я не мог допустить, чтобы он стал очередной жертвой моего искалеченного разума, моего проклятия. Всплеск паники, дикий животный страх перед тем, что могу сделать, затопил меня с головой, лишив остатков здравого смысла. Я оттолкнул его. Сильно. Со всей накопившейся в теле яростью и отчаянием, яростью на себя, на болезнь, на мир, который так несправедливо обошелся со мной, яростью на саму жизнь.

Его глаза расширились от шока, и на мгновение в них мелькнуло что-то похожее на осознание, на понимание моей внутренней борьбы, моей агонии. Но было слишком поздно. Он сделал шаг назад, потом еще один, пытаясь удержать равновесие, но его нога наткнулась на край подоконника. Окно было распахнуто настежь, словно приглашая в пустоту, в бездну ночи. Он махнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, за мою руку, но я отшатнулся, словно от прикосновения раскаленного железа, словно отталкивая самого дьявола. Его тело замерло на мгновение в воздухе, словно в замедленной съемке, его лицо, искаженное ужасом, запечатлелось в моей памяти навсегда, а затем он исчез.

Раздался глухой, разрывающий душу звук, похожий на треск сухой ветки, упавшей с огромной высоты, на звук ломающихся костей. И затем – абсолютная, оглушительная тишина. Ни крика. Ни стона. Только ветер, залетевший в комнату, ледяной и пронзительный, и мое собственное, бешено колотящееся сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я медленно, нехотя, словно во сне, подошел к окну. Внизу, на мокром, блестящем от недавнего дождя асфальте, под тусклыми, мигающими фонарями, лежал он. Неподвижный. Неузнаваемый. Его глаза, теперь широко распахнутые, смотрели в пустоту ночного неба, но в них уже не было жизни.

—Дядя! Нет… – вырвалось из моей груди, негромко, прерывисто, словно последний, предсмертный хрип. Это был не крик, а надломленный шепот, который умер, едва родившись, погребенный под обломками моего рассудка. Я упал на колени, руки беспомощно повисли. Вся ярость, весь страх, всё безумие вдруг схлынули, словно волна, оставив после себя лишь оглушительную, невыносимую пустоту и ледяной ужас. Я смотрел на окно, на балку с веревкой, на свои окровавленные руки, и не понимал, что произошло. Реальность обрушилась на меня всей своей чудовищной, неподъемной тяжестью, словно обвал, погребая под собой последние крупицы здравого смысла. Я убил его. Я убил дядю Эдгара.

Сквозь оглушительную тишину ночи, прерванную лишь моим собственным судорожным дыханием, донеслись нарастающие звуки сирен. Красные и синие вспышки замигали сквозь шторы, проникая в комнату, освещая каждую каплю крови на полу, каждый осколок моей разбитой жизни. Я сидел на полу, съежившись, глядя в никуда, в бесконечное, черное пространство своего окончательно рухнувшего мира. Мой мир рухнул окончательно, погребя под собой последний проблеск надежды. Я убийца...