Алый песок

«Близится наше время.

Люди уже расселись.

Мы умрём на арене.

Людям хочется зрелищ.»

(И. Бродский, «Гладиаторы»)

Помпеи, Кампания,

год 749-й ab Urbe condita.[i]

I Гладиаторы

Полуденное солнце взошло над амфитеатром, озарив беспощадным светом заполненные публикой трибуны: надменные профили благородных патрициев, скучающие лики богато одетых матрон, разномастные портреты жаждущих хлеба и зрелищ плебеев да потные физиономии суетливых торговцев, снующих по рядам с вином и закусками для множества зрителей. Заискрился, заиграл в ярких лучах белый средиземноморский песок арены для боёв — амфитеатр Помпей встречал грядущее пиршество смерти во всём блеске.

В узкое окно темницы, забранное железной решёткой, видно было совсем немного.

– Видел бы ты, Бесс, сколько их здесь собралось! – прокричал в невероятном возбуждении Тартак, держась за ржавеющие прутья окна обеими руками. – Всем не терпится поглазеть, как умирают фракийцы.

– Значит, нам придётся их огорчить, – отозвался из темноты низкий, уверенный голос. – Покажем им, как фракийцы дерутся и побеждают.

В подземелье, где ждали своего часа мирмиллоны, ретиарии и прочие бойцы, идущие на смерть на радость толпе, тянуло сыростью, железом, кожей и потом. Тартак, отпустив решётку, спрыгнул на пол и обернулся к говорившему. В полумраке камеры, в самой её глубине, прислонясь к холодному камню стены, сидел молодой фракиец Бесс, тремя годами ранее впервые ступивший на арену Помпей. Копна косматых тёмных волос спадала гладиатору на глаза, мускулистое тело покрывал ровный бронзовый загар, а на груди и вдоль правой руки вился тонкий узор татуировки с орнаментами его племени. На лице этого парня играла пренебрежительная ухмылка, а в глазах горела непреклонная воля.

Тартак, хмыкнув, подошёл к Бессу.

– Я, конечно, понимаю, что ты воин уже опытный и крепкий, но… я слышал, сегодня Капуанский ланиста Полибий выставляет против тебя своего чемпиона, Атротуса. А это — верная смерть.

– Атротус? То есть Неистребимый? – Бесс поднял взгляд навстречу и усмехнулся, словно услышал не предостережение, а скабрезную шутку. – Не слыхал о таком. Что за нелепое прозвище? Ты ведь не вчера взял в руки меч, Тартак, и бьёшься на арене дольше моего. Тебе ли не знать, что среди бойцов неистребимых не бывает?

– Я тоже так раньше думал, Бесс. Но однажды, пять лет назад на сатурналии, увидел его в деле в амфитеатре Капуи. Это не человек, а порождение Бездны: в общей схватке он прошёл со своим лезвием через закованных в железо бойцов, как нож проходит сквозь масло, а те немногие удары, что его достигали, казалось, не причиняли ему никакого вреда. Я никогда не видел ничего подобного. Среди гладиаторов и надсмотрщиков ходит легенда, будто на службе у Полибия состоит колдун; он-де и накачивает Атротуса какими-то диковинными снадобьями, которые удесятеряют его силу и делают невосприимчивым к боли. Может, это так, а может нет – за что купил, за то и продаю. Но только Атротус каждый раз уходит с арены победителем. А тебе придётся выйти одному против этого чудища. Хочешь совет, приятель? Если, поиграв на публику, выживешь после его первого удара, падай в песок и уповай на милость толпы — тогда, возможно, не покинешь арену через Врата Либитины[ii]. Быть может, люди вспомнят твои былые победы и даруют тебе жизнь. В противном случае Атротус порубит тебя в мелкую кашу.

– Посмотрим, – решительно тряхнул густой гривой Бесс. – Вот только не было ещё ни зверя, ни человека, довольного тем, что ввязался в драку с Бессом Фракийским.

– Упрямый буйвол, вот ты кто, – покачал головой Тартак.

Бесс уже не слышал собрата по ремеслу, как и гула толпы по ту сторону зарешёченного окна. Он откинулся к стене, прикрыл глаза, и его мысли унеслись в прошлое – к недавним событиям.

***

Тогда, в ночь перед боем, ему не спалось в своей камере. Он лежал лицом вверх на набитом соломой тюфяке и смотрел на отсветы, которые отбрасывало на потолок пламя одинокой свечи. Тело Бесса ныло и требовало отдыха после изнурительных упражнений, в которых он провёл весь день, но дух... Дух фракийца был мятежен как само пламя, и он как всегда грезил одной безумной мечтой: что однажды наступит день, когда он избавится от рабских цепей – и тогда отомстит своим поработителям. Этот день гладиатор видел во сне и наяву, и тянулся к нему изо всех сил.

Ему грезилась свобода и дом, в котором он рос. Хотя дом этот был далеко на севере и от него мало что осталось после налёта римлян, фракиец возвращался туда в своих снах. Ему снились лица тех, кто ушёл в Царство Теней, и тех, кто оставался жив, когда он видел их в последний раз. Ему снились знакомые глаза. Бригон, Арион, Брасамакс… Он говорил с ними, и они ему отвечали. Но каждый раз, просыпаясь, он не мог вспомнить их речей.

Внезапно снаружи зазвучали приглушённые шаги, приближаясь по коридору. Затем щёлкнул дверной засов, и сипловатый шёпот надзирателя, Тита-Костолома, с плохо скрываемой усмешкой оповестил: «К тебе гости, Фракиец!»

Дверь негромко скрипнула, и в одинокое обиталище гладиатора бесшумно проскользнула женская фигура, с головой закутанная в паллу.

– Будь благоразумен, Бесс, не то ты меня знаешь, – прошипел Костолом, затем совершенно иным тоном обратился к незнакомке: – Он в твоём распоряжении, domina. Явлюсь по первому твоему зову, – и закрыл дверь за гостьей, удалившись по коридору.

Молодой боец приподнялся на своём грубом ложе, всмотрелся в силуэт и, удивлённо хмыкнув, прошептал только имя:

– Эмилия?

– Да, Бесс, это я, – прозвучал тихий, мелодичный голос. Палла соскользнула на дощатый пол, и огонь свечи озарил каштановые локоны, уложенные в высокую причёску, отразился в томном взгляде больших карих глаз, вырвал из темноты тонкие черты лица женщины явно благородного происхождения.

– Тебе нельзя здесь быть, – нахмурился фракиец.

– О, Бесс, я пришла сюда тайно, – Эмилия улыбнулась одной из своих самых лукавых улыбок. – Надсмотрщику отсыпала достаточно монет, чтобы тот не задавал вопросов, к тому же назвалась чужим именем. Как и в прошлый раз.

Бесс встал с тюфяка, посмотрел в глаза римлянки, качнул головой.

– Ты рискуешь, Эмилия. Я слыхал, в эти ночи на улицах Помпей неспокойно. Шатается много пришлого люда, приехала публика из Капуи и Рима…

– Я шла с охраной почти до самого лудуса, – ответила женщина, приложив к губам гладиатора палец. – Ну а здесь ты ведь защитишь меня от любой опасности, правда?

Бесс отнюдь не разделял её восторга, но когда красивая римлянка прильнула к нему всем телом, напрягся как пружина, а кровь в его жилах обернулась пламенем. Беззвучно ругнувшись, молодой фракиец выдохнул сквозь зубы; Эмилия не менялась.

– Дело… не только в этом, – слова Бессу давались нелегко; ноздри щекотал аромат благовоний, исходящий от её волос. – Богатые женщины наведываются в лудус по ночам, так бывает, да. Но ты – вдова человека, который был убит вот этими руками, – фракиец поднял свои крупные кулаки, а голос его понизился до могильного шёпота. – Если хоть одна живая душа узнает, что Эмилия Остория видится с рабом своего покойного муженька, с рабом, проданным в гладиаторы почти сразу после случайной смерти хозяина, то это наведёт на подозрения. Тебя могут осудить за убийство Гая Остория по сговору со мной. И плевать, что никакого сговора не было – римским судьям этого не докажешь, даже если я буду до последнего стоять на своём, пока меня будут резать и распинать.

– Ты повзрослел, Бесс, – задумчиво промурлыкала римлянка, поглаживая тонкой ладонью татуировку в виде волка у него на груди. – Стал таким сильным, таким рассудительным, и говоришь почти на правильной латыни... Ты боишься смерти?

Вопрос, точно плеть, хлестнул фракийца. Глаза его вспыхнули ледяным блеском, но через миг он ответил:

– Нет, не боюсь. Ни тогда, когда расколол череп собаке Гаю, ни сейчас. Хотел бы только покинуть этот мир с оружием в руках, как подобает мужчине, а не безвольной тушей под инструментом мясника. Но это уж как придётся... Я больше думал о тебе, Эмилия, о твоей судьбе. Потому что из всех римлян меньше всего желал бы зла тебе. Зачем приходишь сюда каждый раз, подвергая себя опасности?

– Ты ещё спрашиваешь? Я прихожу взыскать с тебя долг, варвар, – вдруг озорная улыбка тронула красивые губы Эмилии. – Ибо ты мне должен. За моего убитого мужа, Гая Остория. За мою вдовью долю. И за то, что я оставила тебя в живых, не предав в руки правосудия.

– Я защищал тебя.

– Это так, – Эмилия приблизила губы к самому уху гладиатора. – Именно поэтому я скрываю ото всех правду об убийстве Гая. Именно поэтому ты жив. Поэтому не висишь на кресте и не гнёшь спину на чёрных работах, но сражаешься на арене, как подобает воину... И завтра – бой, который может стать для тебя последним. Так к чему тратить время на разговоры?

Бесс скрежетнул зубами. Римлянка вновь и вновь играла с ним, и в этих играх всякий раз добивалась своего. Как и теперь.

– Верни мне долг, варвар! – Эмилия мягко уложила его обратно на лежак. Фракиец не сопротивлялся. Она встала над ним, в полумраке похожая на ожившую статую богини. Исподняя туника римлянки поползла вверх, постепенно открывая всё, что была призвана скрывать. – Верни мне долг… ибо следующей ночи ты можешь не увидеть!

Бесс с глухим рычанием рванулся к ней.

Их силуэты слились, и ночь закружила их в страстных объятиях, словно они остались в этом мире одни.

… Когда свеча почти догорела, уже одевшись, но не спеша уходить, Эмилия прошептала на ухо фракийцу:

– Завтра остерегайся своего противника, Бесс. По-моему, Квинт что-то задумал. В Помпеях он поселился на вилле Гая, своего брата – и моего покойного мужа, – она выдержала многозначительную паузу, – и я видела, как он принимал в моём доме ланисту из Капуи, а того сопровождал мрачный незнакомец каких-то южных кровей. Они о чём-то долго шептались, и, клянусь Минервой, от этого сердце у меня не на месте.

– Успокойся, – Бесс положил ладони ей на плечи. – Кто бы ни вышел против меня на арену, это всего лишь человек, такой же, как и я. А значит, шансов убить у него будет ровно столько, сколько и умереть. Всё в руках богов.

Эмилия вздрогнула при этих словах, но фракиец крепче прижал её к груди, не отпуская, пока не почувствовал, как успокаивается её частое сердцебиение.

– Скоро заря займётся, – прошептал он. – Зови Тита. Простимся… до новой встречи.

– Доживи до неё! – голос Эмилии дрогнул, не оставляя от прежней самоуверенности и следа. – Не смей умереть на арене, на радость этим псам, слышишь? В следующий раз я пронесу сюда хороший клинок, с которым ты сумеешь вырваться на волю. – Казалось, она и сама устрашилась своей отваги, произнеся это.

Глаза фракийца вспыхнули льдисто-серым блеском. Римлянка только что облекла в слова его сон, его мечту. Возможно ли такое?

– Не предлагай того, о чём можешь пожалеть, Эмилия, – сказал он вслух. – Если я сбегу из лудуса, то стану мстить. Буду убивать римлян, пока бьётся сердце в этой груди... Если я сбегу отсюда, нам не быть вместе.

– Но ты предпочёл бы жизнь мстителя уделу гладиатора, так? – она слегка отстранилась, чтобы посмотреть в его глаза. Он молчал, но она прочла ответ во взгляде. Печально улыбнувшись, разомкнула объятия и укрыла голову паллой, спрятав лицо в тень.

– Прощай! – отвернувшись, Эмилия подошла к двери, ударила трижды.

Снова послышались шаркающие шаги по коридору. Снова щёлкнул отпираемый Костоломом засов.

Бесс в молчаливой тоске смотрел, как силуэт римлянки, словно призрак, исчезает в дверном проёме. Когда засов опустился и шаги в коридоре постепенно стихли, он задул огарок и упал на лежак, вдыхая оставшийся после Эмилии аромат духов. В стенах лудуса это был единственный запах свободы, который он знал.

***

– Эй, смертники! – голос Тита-Костолома вырвал Бесса из воспоминаний. – Облачайтесь в своё железо – и марш на арену. Живо! Время поприветствовать высоких гостей!

Гладиаторы школы Валерия Транквилла выстроились в ряд, под присмотром Тита-Костолома да ещё двух дюжин господских стражников принимая по очереди своё оружие и доспехи. Трезубцы, копья, мечи разных форм – всевозможные орудия убийства – выдавались подневольным бойцам на время действа в пределах арены и отбирались сразу по возвращении.

– Ну вот, я уже чую запах крови, которой суждено пролиться, – криво усмехнулся Тартак, деловито рассматривая только что полученный ксифос и затягивая на левом предплечье ремни круглого щита. Клинок он вложил в ножны на поясе, а шлем взял под мышку, ибо всем участникам игр предстояло сначала с открытым лицом устроить демонстрацию, пройдякруг по арене и поприветствовав высоких гостей ритуальным «Morituri te salutant!»[iii], потом на время вернуться в темницы, и лишь после этого наступал час поединков, когда каждая пара выходила биться на арену в свой черёд. Тартаку выпал жребий выступать в одной из последних пар. Бесс и вовсе участвовал в главном бое вечера, а значит выходил сражаться последним.

– Хороший день для смерти, – проворчал Тартак, обращаясь по-прежнему к Бессу.

– Не хуже любого другого, – отозвался молодой фракиец, принимая из рук Костолома своё боевое снаряжение.

– Ты обдумал мой совет?

Бесс молча затянул ремешки бронзовых поножей на мускулистых икрах, затем выпрямился, надев манику на левую руку. Ответил вполголоса:

– Ты мне друг, Тартак, но катись-ка к демонам со своим советом. Я буду драться до последнего.

Тартак расхохотался.

Бесс молча повращал в руках своими парными махайрами и спрятал клинки в ножны.

– Прекратите ржать! – рыкнул Тит-Костолом. – Ваш выход, бойцы!

Массивные ворота заскрипели, распахиваясь наружу и впуская в полумрак подземелья ослепительное солнце. Проморгавшись, гладиаторы услышали торжественную музыку, зазвучавшую над ареной в их честь, и, по команде Костолома, единым строем пошли на свет.

II Ланисты

Гул трибун становился всё громче, перекрывая даже рёв медногласых труб. Толпа, встречая гладиаторов, выкрикивала имена знаменитых бойцов-чемпионов, уже жаждала крови, требовала зрелища.

– Вот они, на арене, Валерий! – прокричал сквозь всеобщий гомон капуанец по имени Гней Полибий в самое ухо сидевшему на соседнем месте хозяину гладиаторской школы Помпей. – Неужто и впрямь надеешься выиграть нынешние бои, дружище?

– Не волнуйся, Гней, – усмехнулся ланиста Валерий Транквилл, дородный брюнет с хитрым прищуром зелёных глаз на щекастом лице. – Мне есть кого выставить против твоего Атротуса.

– Вот как? – изобразил на лице удивление капуанец – и продолжил, когда стало потише: – Кто же тот несчастный, на которого ты ставишь своё золото и репутацию? Или сам Геркулес сойдёт на землю, дабы совершить новый подвиг и сразить моего монстра? Потому что если это не герой-полубог, то ему нечего даже тягаться с Неистребимым.

– Нет, не герой и не полубог, – толстяк лукаво улыбнулся. – Против твоего Атротуса я поставил своего фракийского бойца-димахера, Бесса.

– Бессы, – Гней пренебрежительно фыркнул. – Ты ведь дал ему такое имя, потому что парень происходит из этого племени? Эти собачьи сыны с бесплодных гор годны только для чёрной работы, да и то едва ли. Ленивы и нерасторопны, точно ослы; на воле же способны только грабить да нападать из засады. В настоящем бою от них толку, что от ржавого галльского меча. Готовь денежки, Валерий: я уже слышу, как звенит золото в моём кошельке.

– Собачьи сыны, говоришь? Но не так давно именно эти собачьи сыны доставили немало хлопот Пизону и Тиберию на северных рубежах. Этот фракиец попал ко мне сопляком, три года тому назад. На рынке невольников распродавали рабов безвременно почившего Гая Остория. Тот был одним из богатейших граждан Помпей, и за его вдовой Эмилией осталось хорошее приданное – премиленькая вдовушка, доложу я тебе… кх-м... Ну так вот, Бесс попал к покойному Гаю издалека, с поля боя, хоть и был, в сущности, ещё ребёнком. Я испытал парня, и он выстоял в неравной схватке с двумя опытными бойцами. Представляешь? А потом, обучаясь в моей школе, овладел самой сложной техникой – бою с двумя клинками. Выторговал я его за тысячи сестерциев; но после нисколько не пожалел: варвар стал звездой Помпей, громкими победами заставив публику выучить своё имя наизусть. Вот каких бойцов рождают порой бесплодные горы Фракии, друг Гней.

– Мой Атротус раскромсает его в считанные мгновения, друг Валерий, ставлю на это двадцать тысяч сестерциев, – уверенно заявил Полибий, явно не впечатлённый рассказом толстяка.

– Что ж, по рукам… Но расскажи, как ты заполучил себе столь невероятного бойца, друг Гней?

– Поверь, друг Валерий, тебе лучше не знать, – с внезапным холодком, без привычных шуточек ответил капуанец, отчего толстяк тоже перестал улыбаться. – Спать будешь крепче и спокойнее.

Валерий покосился на товарища по ремеслу и, несколько озадаченный поведением капуанца, перевёл разговор в иное русло:

– Впрочем, Гней, даже если мой димахер проиграет, я в накладе не останусь. Ведь эти игры – особые. Сегодняшние бои назначены в честь нашего великолепного триумфатора, Луция Кальпурния Пизона. – С этими словами тучный ланиста кивнул на главную трибуну. Там, заняв почётное место в окружении магистратов города, восседал осанистый мужчина с орлиным взором и профилем настоящего аристократа. Был он облачён в золочёный нагрудник и белый плащ, заколотый на плече изумрудной фибулой. По-военному коротко остриженную голову украшал лавровый венок победителя.

– Вот он, – продолжал Валерий, – славный военачальник. Одержал в Северной Фракии несколько побед, которые принесли в провинцию мир и покой, а нам – немало трофеев и рабов-горцев, хе-хе. За это его удостоили триумфа, пусть не такого пышного, как в Риме, но всё же посмотреть есть на что. А видишь, кто сидит по правую руку от него? – толстяк взглядом указал на единственного человека, который сидел на главной трибуне в полном боевом облачении: бронзовый блеск мускульной лорики и шлема, непроницаемо-чёрный плащ и пытливый взор, изучающий толпу. – Это Квинт Осторий Скапула, префект претория. Во Фракийской кампании состоял при Тиберии во главе преторианской когорты. Говорят, тоже отличился в боях с фракийцами. Этот Квинт Осторий весьма близок к самому Цезарю Августу. Командует преторианской гвардией и, поговаривают, выполняет особые поручения императора. Что неудивительно: вояка умён, благороден, силён и беспощаден к врагам, – толстяк лукаво подмигнул собеседнику. – Так что, клянусь Меркурием, фракийская кровь, красиво пролитая на песок арены, хорошенько развлечёт нашего героя, и за это он несомненно будет признателен мне. Ну а признательность лица, приближённого к Цезарю, сам понимаешь, штука полезная. Так что я не буду в обиде, если вдруг твой боец окажется сильнее, дружище Гней.

– А ты всё не меняешься, старый лис. Нигде своего не упустишь, – усмехнулся капуанец и поднял кубок с фалернским в честь своего соперника.

Толстяк ответил тем же.

Чуть отпив терпкого вина, капуанец повернулся к своему слуге, с которым прибыл в амфитеатр. Закутанный в плащ молчун-южанин склонился к нему, и Полибий что-то торопливо проговорил тому на ухо. Незнакомец кивнул покрытой капюшоном головой и серой тенью покинул трибуны, плавно заскользив к выходу.

Валерий Транквилл с неподдельным интересом наблюдал за сценой, но капуанец не удостоил его объяснением.

Проводив своего поверенного взглядом, Полибий посмотрел на верхние трибуны, встретился глазами с Квинтом Осторием – и едва заметно поклонился, давая понять, что договор, заключённый накануне, находится в силе.

– Ты прав, Транквилл, – с улыбкой вернулся к беседе Полибий. – Признательность лица, приближённого к Цезарю, штука полезная.

Валерий хмыкнул, заподозрив подвох, но не стал задавать вопросов, а подозвал к себе торговца и взял у того пару пирогов с мясом да ещё вина. Перед боями у него всегда разыгрывался аппетит.

А капуанец тем временем расслабленно откинулся на своём сидении. Он верил: его египтянин не подведёт.

С Менес-Аменом капуанца Гнея Полибия судьба свела много лет назад, ещё в дни противостояния Октавиана и Антония, заключившего союз с царицей Египта, Клеопатрой VI из рода Птолемеев. Второй Августов легион, в котором служил в ту пору молодой Гней Полибий, одним из первых был переброшен на северное побережье Африки, чтобы разбить войска Антония и Клеопатры в решающем сражении. Впрочем, после Акциума особого сопротивления они там не встретили: воины Антония массово дезертировали и переходили под начало Октавиана, а местное население безропотно покорялось и взывало к милости победителей.

Тогда-то и прибился к когорте Полибия этот странный египтянин с бездонно-чёрными глазами и загадочной, тёмной душой. В отличие от большинства голодных и перепуганных беженцев из Александрии, этот держался горделиво и где-то даже высокомерно, утверждал, что происходит из древнего рода магов и жрецов Города Мёртвых. Говорил, будто многие годы служил при дворе, но был брошен ко львам за то, что напророчил царице скорую смерть от укуса ядовитой змеи. Однако, рассказывал египтянин, благодаря тайным заклинаниям хищники его не тронули, и смертный приговор царица заменила на пожизненное изгнание.

Легионеры ухохатывались над эдакой небылицей. Смеялся и Полибий. Но из интереса к экзотике приютил колдуна в своём походном шатре; делил с ним хлеб и вино и время от времени развлекал себя беседами с этим чудаком. Тот всё рассказывал о своём могуществе, о связи с великими богами, о том, что ему-де известны дороги будущего, тайные тропы жизни и смерти. Ну не смех ли?

Однако настал день, когда Гней перестал смеяться над Менес-Аменом. Случилось это, когда на подходе к стенам ещё занятого Клеопатрой города в легионе разразилась эпидемия. То ли непривычный климат так подорвал здоровье солдат, то ли вражеские лазутчики подсыпали чего-то им в воду или пищу, а только корчились легионеры Октавиана в страшных муках день и ночь. Были нередки смертельные случаи. Не уберёгся от заразы и Гней Полибий. И вот, когда несчастный римлянин стонал от боли и метался на походной постели в бреду, неотступно следовавший за ним на протяжении всего похода Менес-Амен явил силу своего магического дара.

Гней не знал, да и не стремился когда-либо узнать, что за древние ритуалы творил над ним загадочный египтянин; но всего за два дня больной полностью излечился от лихорадки. А через несколько дней после того, как Октавиан победителем вошёл в город, легионы облетела весть о смерти Клеопатры. Проводив в последний путь своего любовника Антония, бросившегося на меч, царица покончила с собой, опустив руку в корзину с ядовитыми змеями. Таким образом, пророчество Менес-Амена сбылось.

После этого отношение Гнея к колдуну резко переменилось. Вернувшись со службы в родную Капую, он всё время держал египтянина при себе, внимательно прислушиваясь к его советам. Так, последовав указаниям Менес-Амена, он сумел собрать и преумножить добытые в походе богатства, вложил деньги в гладиаторскую школу и добился немалого веса среди плебса, получив славу самого успешного ланисты города.

… Да, египтянин не подведёт, улыбнулся своим мыслям Гней Полибий, глядя на залитую солнцем арену.

III Арена

Время шло. Отгремела общая схватка. Оросили своей кровью белый песок попытавшие счастья с дикими хищниками бестиарии, под шумный рёв толпы прошли поединки гопломахов с самнитами, затем — мирмиллонов с ретиариями. Близились последние бои. Бесс с Тартаком, снова безоружные, ждали своей очереди за решёткой.

– Вот и мой черёд настал, – проговорил Тартак, вставая и выпрямляясь. – Арена ждёт.

Бесс поднялся и по обычаю сжал правое предплечье друга.

– Пусть Залмоксис дарует тебе победу, Тартак! – проговорил молодой димахер по-фракийски.

– Пусть лучше помогает тебе, – отмахнулся старший боец с ухмылкой. – У тебя всё-таки главный бой, Бесс, так покажи им, чего стоит настоящий фракийский воин!

– Эй, отставить тарабарщину! – рыкнул подошедший к решётке Костолом. – Тартак, на выход.

Лязгнул засов, скрипнула решётчатая дверь, и старший из гладиаторов вышел в коридор темницы, остановившись через два шага, как того требовал порядок. Принял из рук Костолома щит и меч-ксифос, затем надел на голову закрытый шлем с полями и плюмажем из перьев – в таком полагалось биться гладиаторам-фракийцам – и двинулся к открытым воротам, на арену.

Бесс задумчивым взглядом проводил своего склочного друга и земляка. В груди шевельнулось нехорошее, но молодой гладиатор, стиснув зубы, прогнал это чувство.

Четверо было их, пленных фракийцев, когда Бесс впервые оказался в лудусе Валерия Транквилла, а всего пару месяцев спустя осталось только двое. Последующие годы они с Тартаком провели бок о бок, питаясь из одного котла, вместе проливая пот во дворе лудуса и кровь в эллипсе арены. Тартак был не самым приятным собеседником: ворчун и задира, в прошлом – разбойник. Но он стал единственным, с кем Бесс, хоть изредка, мог перекинуться словом-другим на родном языке, а ещё он был лет на семь старше Бесса и гораздо опытнее. Молодой боец перенимал этот опыт, учился у старшего не сдаваться и выживать, несмотря ни на что… А теперь Тартак отправился на бой с галлом Амбиоригом – одним из лучших бойцов арены – и Бесс не знал, даруют ли боги победу его соплеменнику.

Он подтянулся к забранному решёткой окну под потолком темницы, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Но виден был один песок, да чьи-то ноги в ременных сандалиях – и только.

Тогда Бесс спрыгнул на пол, сел на корточки у стены, прижав голову к камню, и стал слушать доносившиеся снаружи удары металла о металл, считать промежутки между звуками, ловить ритм и пытаться определить по рёву толпы, кто ведёт в этом бою.

Исход он понял до того, как сигнал труб возвестил об окончании поединка. Когда услышал скрип Ворот Либитины, вскочил на ноги, рванулся к решётке камеры… и увидел, как мимо на носилках проносят тело с кровавым месивом вместо лица.

По облачению и татуировкам Бесс узнал Тартака – и похолодел. Признаков жизни израненный фракиец не подавал.

– Бесс, на выход! – Тит-Костолом, лязгнув засовом, открыл решётку.

Молодой гладиатор, выброшенный из раздумий этим резким звуком, вышел, остановился через два шага. Принимая от надзирателя свои клинки, сказал ему вполголоса:

– Передай Транквиллу: на следующих играх хочу биться с галлом.

– Собрался мстить за своего непутёвого дружка? – Костолом скривил обезображенное шрамами лицо. – Сперва одолей Атротуса из Капуи, а там посмотрим.

– Ну тогда смотри, – холодно ответил Бесс, отчего Костолом как-то изменился в лице и даже слегка подался назад. Опалив его взглядом, гладиатор резко развернулся и двинулся мимо рядов стражников на свет арены, брезжащий в распахнутых воротах.

Под гул толпы и вой римских труб Бесс вышел на песок. Его клинки для боёв на арене — короткие махайры с небольшим изгибом по острой кромке лезвия — покоились сейчас в ножнах на поясе, по бокам. Из одежды на фракийце была лишь набедренная повязка; из доспехов — широкий медный браслет на правом запястье и наруч-маника на левой руке. Ни щит, ни шлем не входили в его гладиаторское снаряжение.

Музыка смолкла. Настал час главного боя празднеств — единоборство чемпиона Капуи, Атротуса Неистребимого, с новым фаворитом публики Помпей, Бессом-Фракийцем.

Оратор на трибуне прочистил горло и громко возвестил:

– О вы, граждане Помпей и высокие гости из Рима, Капуи и иных городов! – Пауза в речи заставила смолкнуть крики и гомон на зрительских местах. Затем он продолжил: – Пришло время главного боя! Время, когда боги явят нам свою волю! Скоро вы узнаете, кто одержит победу: Помпеи или Капуя? – Ещё одна пауза, повесившая в воздухе главную интригу дня. – Встречайте, люди: от Помпей выходит любимец публики, димахер из школы славного Валерия Транквилла! Могуч и стремителен, как молнии Юпитера, он пришёл дать нам зрелище, достойное богов. Не было ещё ни зверя, ни человека, довольного тем, что ввязался в драку... с Бессом Фракийским!

Услышав имя своего бойца, зрители-помпеяне взорвались приветственными криками.

Снова заиграли трубы.

Бесс молча посмотрел себе под ноги: песок уже стал красным. Не от крови, нет, – хотя за день её пролилось немало, служители арены тщательно пересыпали покрытие перед каждой новой схваткой, – песок алел под клонящимся к закату солнцем, словно предвещая кровавый закат чьей-то жизни.

Холодными глазами воин обвёл вопящие трибуны: искажённые животным восторгом лица, одурманенные кровью глаза, раззявленные в неистовом крике рты. Сегодня они уже видели смерть на арене – и жаждали ещё.

Едва заметная мрачная усмешка тронула лицо гладиатора: это были люди, которые считали себя цивилизованнее и благороднее всех прочих народов, обитавших за пределами их Империи. В такие моменты он, пленный варвар и раб, чувствовал себя выше любого из них. Он познал их природу с тех пор, как стал выходить на арену. Всеми фибрами души ощущал, как жадно ловят их взоры каждый его шаг, каждое движение, как их уста выкрикивают его имя. Понимал, что пока он на арене, эти люди целиком и полностью принадлежат ему. Признавался себе, что пьянеет от осознания собственной власти над ними, но даже тогда не переставал презирать этих бесстыдных и жестоких зевак, забавы ради превративших жизнь и смерть в игру, в изощрённое зрелище и кровавое подношение своим богам. Здесь и сейчас в них было меньше человеческого, чем в ком-либо ином – даже чем в тех, кто убивал и умирал перед ними на арене, как Бесс и Тартак.

Молодому фракийцу вспомнилась давняя гладиаторская легенда о Спартаке-освободителе, которую рассказывал ему старший друг: о восстании воинов арены, об их мести римским угнетателям. Вождём мятежников был тоже фракиец, если не по крови, то уж точно по имени: Спартаком звали родоначальника древней династии фракийских царей. Восстание Спартака-гладиатора было жестоко подавлено, сгинул в последнем бою и он сам. Однако в сердце Бесса горела дерзкая мечта: так же, как Спартак, вырваться на волю и показать всем этим павлинам, чего на самом деле стоят жизнь и смерть.

Трубы смолкли.

Глаза фракийца вспыхнули враждебным огнём, когда он узнал в сидящем на главной трибуне преторианце того самого римлянина, который командовал солдатами, напавшими на его селение. Квинт Осторий Скапула – это имя калёным железом было выжжено в памяти фракийца. Квинт отнял у него свободу, родину, дом и род – всю его жизнь, которой когда-то жил мальчишка по имени Дайо-Волчонок, ныне прозванный Бессом. Квинт убил многих его соплеменников, а Волчонка захватил в плен. Так мальчишка попал в дом Гая Остория, брата Квинта. Так он стал Бессом…

Рядом с Квинтом, в белом плаще триумфатора восседал орлинолицый военачальник. Его фракиец не знал, но догадался, что это был тот самый Луций Кальпурний Пизон, о котором говорили все. Пизон разгромил войско бессов и разорил их селения в Родопских горах. Это он согнал сотни закованных в цепи пленников в римские города – и продал их, как продают одежду или скот. Это его выжившие бессы называли демоном во плоти, его именем пугали детей по ночам.

Бесс молча проклял обоих римлян – и пожалел, что их разделяет такое расстояние: ему было их не достать... Фракиец зажмурил глаза и крепко сжал кулаки, чтобы приступ ярости не лишил его рассудка.

Но все эти мысли пронеслись в голове фракийца за один миг. Вот трубы взревели в очередной раз, возвестив о выходе противника Бесса, и он устремил взор к противоположному краю амфитеатра, где появилась гигантская тёмная фигура. Тартак не преувеличил: Атротус выглядел настоящим исполином. Тело его покрывала пластинчатая лорика, на руках — наплечники и наручи, на голенях — поножи. Голову венчал шлем со сплошным забралом, в котором были оставлены только небольшие круглые прорези для глаз. Щита Неистребимый тоже не носил, зато его левую руку от плеча до кисти покрывал сплошной трубчатый наруч, оканчивающийся навершием секиры с двойным полукруглым лезвием – такое оружие называлось арбелас. В правой руке Атротус держал традиционный прямой гладий из добротной стали. Обычно так были вооружены самые опасные бойцы, самые могучие и смертоносные ублюдки – скиссоры, убийцы гладиаторов. Так прозвали их за то, что скиссор был со всех сторон защищён добротными доспехами и нёс смерть с обеих рук; ни один другой гладиатор не имел такого преимущества.

– Почтенная публика! – продолжал горланить оратор-распорядитель. – Время объявить противника Бесса! Силён, словно циклоп, и неутомим, как машина. Его лезвий не избежали даже самые проворные бойцы. Его имя сеет страх и трепет в сердца храбрейших воинов амфитеатра. Встречайте: за честь Капуи на нашу арену выходит биться скиссор из лудуса Полибиев – неистребимый гигант Атротус!

Зрители-капуанцы, коих в амфитеатре оказалось немало, принялись скандировать имя своего фаворита.

Закованный в броню великан ступал очень странно – словно какой-то кукловод дёргал за невидимые нити, пришитые к его рукам и ногам. Фракиец сразу почувствовал, что дело здесь нечисто: либо тот играет, умело притворяясь потусторонним существом, либо опоён каким-то зельем и действительно пребывает в магическом трансе. Но на арене Бессу встречались воины из разных земель – куда только ни простирались длинные щупальца Империи – и обычаи у них были самые разные. Так что приходилось принимать противников такими, какие они есть; изучать, приноравливаться – и как-то побеждать.

Последний сигнал труб призвал бойцов к началу схватки, и с этого момента время для Бесса перестало существовать. Он вытянул из ножен клинки, сделал пару взмахов для разогрева и пошёл по кругу, внимательно изучая движения противника.

Выданное Бессу вооружение димахера – по короткому мечу в обеих руках, отсутствие щита и сплошных доспехов, – навязывало атакующий ближний бой; иначе не выжить. У скиссора, да ещё такого великана, было неоспоримое преимущество в массе и силе, а также в расстоянии удара. Где Бесс мог выиграть, так это в скорости.

Оценив стойку противника, фракиец предпринял первую атаку: метнулся к Неистребимому слева, пропуская лезвие арбеласа над головой. Молниеносным выпадом попал противнику в бедро сквозь сочленение укреплённых пластин – на трибунах капуанцы ахнули, а помпеяне воодушевлённо заголосили. Вырывая клинок, вторым Бесс отбил устремившийся навстречу меч Атротуса – и резко разорвал дистанцию, уходя от возвратного движения наруча-секиры, который маятником рассёк бездвижный вечерний воздух.

Фракиец замер на безопасном расстоянии в оборонительной стойке. Сердце его забилось чаще. Оратор что-то там кричал. Местная публика ликовала – как-никак, первая кровь за Помпеями. Но Бесс доволен не был: он не свалил великана с ног, как планировал. Кто бы ни скрывался за этим глухим шлемом, видел и двигался он гораздо лучше, чем могло показаться. Все предостережения были справедливы: противник опасен. Нельзя дать ему опомниться. Атака – это жизнь.

Бесс подлетел к противнику с правого фланга, однако тот был готов и встретил его как надо. Димахеру понадобилась вся его ловкость, чтобы справиться с контратакой. Последовал отчаянный размен ударами – та ослепительная пляска клинков, которая выделяет лишь самых умелых бойцов, настоящих мастеров арены. От такого зрелища замирает сердце даже у самых искушённых зрителей.

Серия ударов и блоков со стороны казалась игрой, однако на деле в каждом движении скрывалась смерть. Несколько раз лезвия противника были в опасной близости от Бесса, но он отбивал или уворачивался от них в последний момент. И защита Неистребимого была хороша: там, где тот не успевал отразить удар, его выручали надёжные латы.

Почувствовав, что замедляется, Бесс отскочил назад. Не сводя глаз со скиссора, он восстанавливал дыхание и оценивал понесённый урон: на его незащищённой правой руке осталось несколько свежих порезов – обычное дело. Никаких серьёзных ран Атротус ему не нанёс. Как, впрочем, и он Атротусу.

Оскалившись, Бесс поднял клинки и наскочил снова. Осыпал оппонента тройкой молниеносных ударов и пробежал несколько шагов дальше, гася разбег и заодно меняя позицию.

Трижды пропела сталь – это наруч на левой руке и клинок Неистребимого встретили каждый удар Бесса. Но двоемечник точно знал, что в третьем выпаде остриём левой махайры всё-таки достал горло гиганта – под самым ремешком шлема.

Разворачиваясь в боевой стойке, Бесс рассчитывал увидеть, как Атротус шатается, как держится за страшную рану, как медленно оседает в песок...

Нет! Гигант всё так же был на ногах. И уже шёл вперёд, занеся меч над головой.

Бесс оказался быстрее: прыгнул к противнику до того, как тот ударил, и вонзил левый клинок в открытую в замахе подмышку. В ответ получил удар жутким наручем по голове – всё вокруг закачалось и завертелось, словно в водовороте, а во рту возник солоноватый вкус крови.

Бесс попытался снова разорвать дистанцию, но Атротус одним прыжком оказался перед фракийцем, наручем-секирой ударив вправо-вниз.

Бесс увернулся и едва ушёл кувырком, подняв тучу песка. Тут же увидел, как сверху падает гладий. Выставил защиту, поймал меч скрещёнными махайрами. На миг над ним нависла фигура гиганта: непроницаемая чернота в глазных отверстиях глухой бронзы шлема...

В голове фракийца молнией мелькнули речи Эмилии «Завтра остерегайся своего противника...» и слова Тартака «...Это не человек, а порождение Бездны...»

Под неимоверной тяжестью остриё гладия опускалось всё ниже, стремясь к лицу фракийца – медленно, неумолимо, гибельно. Зарычав словно зверь, Бесс отчаянным усилием отодвинул вражеский меч на пару дюймов, а затем вдруг спружинил ногами, ныряя влево. Так он смог оказаться в стороне, когда зловещий меч ушёл в песок, а гигант под собственной тяжестью упал лицом вниз.

Бесс змеёй метнулся на него, взял в захват. Держа клинки у горла противника, поднял взгляд к трибунам – без надежды, но по требованию обычая арены.

Ни судья-эдитор, ни магистраты, ни высокие гости не ответили на немой вопрос всего амфитеатра. Молчал и оратор-распорядитель. Фракиец убедился, под чью дудку здесь все плясали.

В следующий миг Атротус вскинулся, сбрасывая с себя молодого гладиатора, и тот лишь успел срезать крепящий ремешок, срывая шлем с головы противника.

Бронзовый шлем-маска раскрылся и отлетел в сторону. Гигант встал, развернулся, и Бесс увидел перед собой кошмарное зрелище: на него смотрело обтянутое бледно-серой кожей безжизненное лицо. Без волос, бороды и бровей; глазницы и рот зашиты суровыми нитками. Лицо трупа.

По нижним трибунам прокатился гул изумления.

Застыл в изумлении и сам Бесс.

Удар меча пришёлся плашмя, бросил фракийца на песок. В ушах загудело. Он едва успел откатиться в сторону, когда тяжёлый арбелас обрушился на место его падения. Ещё не оправившись от страшного удара, фракиец различил перед собой лишь огромный смутный силуэт, который надвинулся для смертельного взмаха. Собрав остатки сил, Бесс метнулся вперёд и напал первым: ударил правым клинком по силуэту вслепую, куда придётся – снизу вверх.

Гигант Атротус вдруг замер. Затем покачнулся. Потом занесённый для удара гладий выпал из его руки на красный в лучах заката песок.

Бесс потянул свой клинок обратно и увидел, как огромное серое пятно перед ним уходит вниз, оседает, падает. Глухой звук падения дал понять, что великан повержен. Бесс выпрямился, закрыл и открыл глаза. В ушах ещё стоял звон, а на глаза стекал пот вместе с кровью из рубца на голове, но зрение уже вернулось к молодому гладиатору.

Неистребимый тихо лежал в эллипсе арены. На месте нижней челюсти у него зияла чёрная рана, но кровь из неё не шла. Бесс присмотрелся и заметил в этой ране какое-то шевеление. Миг – и из дыры на месте челюсти на свет выполз огромный матово-чёрный жук, каких фракийцу доселе видеть не доводилось. Жук пробежал по гигантскому телу Неистребимого, проделал короткий путь по круглому лезвию секиры-арбеласа и направился прямиком к фракийцу. Гладиатор молча посмотрел на него снизу вверх – и подошвой сандалии поставил точку в жизни насекомого. Качаясь от усталости и полученных ран, он заставил себя удержать равновесие и выпрямиться. Затем поднял взгляд на трибуны и воздел к небу клинок в правой руке.

Взглядом он поймал фигуру римского триумфатора в белом плаще, затем – молчаливого преторианского командира. Квинт Осторий Скапула старался сохранять на лице бесстрастное выражение, однако фракиец знал: тот был вне себя из-за сорванных планов.

Мгновение амфитеатр молчал. А затем разразился оглушительным, многотысячным кличем во славу победителя. Трубы возвестили об окончании финального поединка.

IV Египтянин

Полибий сидел на своём месте в гробовом молчании, не слыша гула ликующих трибун, не обращая внимания на фамильярные похлопывания по плечу довольного выигрышем толстого Валерия, не глядя на проходящий мимо люд, который двинулся к выходу из амфитеатра, оживлённо обсуждая кровавое представление. Ланиста из Капуи смотрел только в одну точку – на распростёртое в песке тело великана, в которого было вложено столько трудов и средств, и с которым было связано так много великих замыслов и надежд.

Не о проигранных Транквиллу сестерциях жалел Гней, и даже не о потерянном чемпионе, хотя люди ещё долго будут говорить о том, что увидели сегодня на арене Помпей. Более всего Гней Полибий горевал о потере дружбы с Квинтом Осторием Скапулой: их сделка обещала капуанцу большое будущее, и теперь оно ускользнуло от него навсегда, как песок сквозь пальцы.

Военачальник даже не смотрел на ланисту. Когда же мельком повернул голову в его сторону, то глаза у того сверкнули так, что Полибий был бы рад прямо на месте провалиться в Гадес.

Все труды пошли прахом, а надежды были обращены в пыль кривым клинком злополучного фракийца. А ведь Полибий даже не воспринимал димахера всерьёз, думая, что тот не продержится против Атротуса и двух минут. Но тот каким-то чудом победил. Это никак не укладывалось у капуанца в голове. Это было выше его понимания. Это был крах.

Трибуны уже наполовину опустели, когда Гней Полибий, наконец, поднялся и, потрясённый, шатаясь, двинулся к выходу. Всю дорогу от амфитеатра к дому Осториев, у которых он остановился, из своего паланкина Гней слышал, как горожане бурно обсуждают финальный бой, как восхищаются силой и ловкостью фракийца, как чествуют своего чемпиона, и все эти разговоры, фразы и выкрики отнюдь не поднимали ему настроения. Сейчас он хотел только одного – увидеть Менес-Амена, взглянуть ему в глаза и послушать, что скажет надменный египтянин в своё оправдание.

С египтянином у ланисты был негласный договор. Взамен за услуги Полибию маг просил немного: всего лишь возможность творить ритуалы в честь своих богов. Для этого Гней выделил ему подземелье под своим особняком в Капуе, сам же туда и носа не показывал: пусть творит, что пожелает, капуанцу до этого не было никакого дела.

Имелись у египтянина и другие просьбы, странные, но не составляющие особых хлопот. Он просил, чтобы тела убитых рабов-гладиаторов сразу же после боёв приносили к нему в подземелье. Иногда даже сам ходил в амфитеатр и тайно скупал у либитинариев отрубленные в бою или ампутированные части тел. На все вопросы хозяина бормотал в ответ что-то о ритуалах Города Мёртвых и магии чёрных племён далёкого Юга. Полибию от всего этого становилось не по себе, однако он решил позволить слуге это чудачество и не вмешивался: лишь бы маг оставался при нём.

И вот однажды колдун предъявил хозяину плод своих многолетних трудов – Атротуса. Это уже позднее Гней назвал его так для арены, потому что имя, которое дал ему Менес-Амен, невозможно было произнести, не сломав язык. Египтянин объяснял, что смешал древние практики жрецов Анубиса с какими-то обрядами колдунов диких племён Африки. Говорил, что создал непобедимого воина – существо из частей тел сильнейших бойцов, сшитых воедино, – и вдохнул в него жизнь, заключив с древними богами тайное соглашение.

Гней не слишком вдавался во всю эту мороку, но очень быстро извлёк для себя выгоду, испытав колдовское существо в амфитеатре. Оказалось, что это – идеальная машина для убийства. Чего и требовалось толпе зевак, собиравшейся поглазеть на гладиаторские бои. Потустороннее существо с экзотической внешностью и необычной манерой драться очень скоро стало всеми любимым чемпионом Капуи. Чтобы скрыть истинную природу бойца, его выводили на арену лишь полностью облачённым в доспехи, поэтому лучше всего для него подошёл стиль скиссора. Кроме того, руками Атротуса-Неистребимого Гней Полибий принялся устранять своих главных конкурентов и врагов, надёжно укрепив своё положение в городе. Затем он стал предлагать нужным людям услуги того же рода. Слухи о каре богов, Полночной Смерти Капуи, пугливым шёпотом расползались по улицам и домам патрициев, а лудус Полибия всё продолжал возвышаться над прочими. И вот уже сам префект претория Квинт Осторий Скапула принимает простого ланисту в доме своих родственников в Помпеях, обращаясь к нему за услугой.

Сегодня Менес-Амену надлежало, как и раньше, управлять Атротусом на расстоянии – и добиться гибели фракийского димахера, чего очень желал префект претория. Но в этот раз что-то пошло не так…

– Дарога нет, – вывел ланисту из воспоминаний низкий голос раба-каппадокийца, одного из четырёх, что несли господский паланкин.

– Что значит «нет»? – не понял капуанец и, костеря бестолковых носильщиков, так толком и не выучивших язык латинян, отодвинул полог и посмотрел, что творится впереди.

А впереди путь ему преграждала толпа, собравшаяся у дома, в который он как раз направлялся. Все страшно галдели, причитали и бормотали какую-то околесицу о гневе богов и молнии Юпитера. Основная масса толкалась у ворот во двор, задние ряды напирали на передние, любопытные вытягивали шеи и таращили глаза, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Не желая ждать, пока народ расступится, Полибий в ярости велел опустить паланкин наземь, вышел из него и, раздавая тычки и проклятья, проложил себе путь прямиком сквозь толпу. Протиснувшись, наконец, через неимоверное скопище народа, ланиста вошёл во двор. Едва переступив порог, он застыл, обомлев от увиденной сцены: двое домашних рабов выносили из внутренних покоев погружённое на носилки тело человека, закутанного в чёрные одежды. Капуанец спешно подошёл к ним, откинул покрывало, скрывавшее лицо… и в ужасе отпрянул. Остекленевшими чёрными опалами невидящих глаз на него смотрело лицо Менес-Амена – застывшая маска смерти и леденящего ужаса. Египтянин был мёртв.

Капуанский ланиста Гней Полибий протяжно застонал.

Только теперь он вспомнил, как верный маг говорил ему, что заключая соглашение с древними богами и вдыхая жизнь в неживое тело, он препоручает свою собственную душу – по-египетски Ка – их воле. И поэтому, если падёт Неистребимый, в тот же миг смерть постигнет и его создателя, ибо одной нитью связаны они. Тому порукой был магический жук-скарабей, вшитый в тело живого трупа.

Тогда Гней не поверил своему египтянину. В миг, когда фракиец на арене растоптал выползшего скарабея, в сердце ланисты закралось смутное сомнение. Теперь же, когда стало ясно, к чему всё это привело, капуанцу казалось, что где-то совсем рядом витают бесчисленные тени неведомых демонов в поисках человеческих душ.

И в этот миг истошный вопль безумия огласил атриум особняка Осториев в богатом квартале Помпей.

Этого вопля не слышал гладиатор Бесс, которого в прошлой жизни звали Дайо, Волчонком-с-Севера. Он сидел, покрытый кровью, и думал о погибшем друге Тартаке, пока его свежие раны обрабатывал грек Астион – лекарь лудуса Валерия Транквилла.

Этого вопля не слышал сам Валерий Транквилл, хозяин Бесса. Толстяк подсчитывал у себя дома прибыль после успешно проведённых игр, пока рабы накрывали для него роскошный стол с яствами.

Не слышал этого вопля и префект претория Квинт Осторий Скапула, враг Бесса. В этот самый момент он сопровождал Луция Кальпурния Пизона на торжественный приём у магистратов города.

Зато этот вопль очень отчётливо услышала хозяйка дома – Эмилия Остория. И глядя, как уводят под руки ополоумевшего от ярости капуанского ланисту, как выносят из атриума труп его слуги – страшного южанина, у которого внезапно остановилось сердце, пока тот творил какой-то ритуал в подвале её дома, – женщина незаметно для окружающих улыбнулась своим мыслям.

Молодая вдова Гая Остория, брата Квинта Остория Скапулы, поняла, что её любовник, неистовый фракийский мечник, выжил. Боги снова были милостивы к ним. Заслуженно ли? Не важно. Всё в руках богов.

Эмилия посмотрела в небо над атриумом, вспомнив, как накануне, стоя на этом самом месте после свидания с гладиатором, поклялась Венере, что поможет Бессу сбежать, если только он выживет в этом бою.

Она глубоко вздохнула. Злополучные клятвы. Эти невидимые цепи тяжелее железных оков.

Всякий раз боги, давая счастье одной рукой, тут же забирают его другой.

КОНЕЦ

[i]ab Urbe condita – «от основания Города» (лат.). Здесь, как и в других произведениях о Фракийце, приводится летосчисление от основания Рима братьями Ромулом и Ремом, предложенное древнеримским ученым Марком Теренцием Варроном и введённое в обращение императором Октавианом Августом. Для удобства вычисления взят 1-й год ab urbe condita = 753-й год до н. э. Таким образом, время действия новеллы: год 749-й ab Urbe condita = 5-й г до н. э.

[ii]Porta Libitinaria – «Врата Либитины» (лат.). Выход, через который выносили из амфитеатра тела гладиаторов, погибших на арене. Либитина – древнеримская богиня мёртвых, смерти, погребения и земли. В храмах Либитины содержались похоронные принадлежности. В Риме, на холме Эсквилин, росла священная роща Либитины, а также располагался квартал похоронных дел мастеров – либитинариев.

[iii]Morituri te salutant! – «Идущие на смерть приветствуют тебя!» (лат.). Здесь играет роль ритуального приветствия гладиаторами главного лица на трибунах. На самом же деле, фраза происходит из «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла и используется античным автором лишь в одном эпизоде, где обречённые гладиаторы приветствуют императора Клавдия словами «Ave, Caesar, morituri te salutant!» (лат. «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!»). В других сохранившихся античных источниках данная фраза не встречается.