Амальгама.

С детства Артём знал, что старое трюмо в дедовском доме — это не просто мебель. В углу массивного полотна, среди пожелтевших разводов, чернело пятно — рваный дефект амальгамы, напоминавший вечно голодный, распахнутый в немом крике рот. Стоило задержать на нем взгляд, как реальность за спиной давала трещину: очертания комнаты начинали вибрировать, а от стекла тянуло могильным холодом, от которого немели кончики пальцев.

К десяти годам страх сменился опасным навыком. Артём научился просачиваться сквозь мутную поверхность, словно сквозь слой ледяного масла.

Зазеркалье не было зеркальной копией мира. Это был серый, беззвучный кисель из застывших мгновений, где время замерло в бесконечных сумерках. Там обитали призраки — пепельные духи тех, кому не посчастливилось умереть возле зеркала, и их души навсегда теперь были заперты в этом киселе. Артём стал их единственной связью с внешним миром. Он приносил им на своей одежде запахи жизни — аромат свежевыпеченного хлеба или морозного ветра, — а они в ответ выдыхали ему в уши ледяные секреты: координаты забытых кладов и гнилые подробности старых семейных обид.

Его отражение всегда было на той стороне. Безмолвный двойник стоял за стеклянной преградой как истукан. Лишь одна деталь выдавала подмену: если глаза настоящего Артёма искрились живым, лихорадочным любопытством, то у зеркального они были мёртвыми — пустыми и тусклыми, как вытравленная кислотой медь. Здесь время шло по-другому, и если тут проходили часы, в настоящем мире могло пролететь, лишь несколько секунд.

В день своего двадцатилетия Артём решил бросить вызов самой бездне и отыскать дух прадеда. Он перешагнул грань, преодолевая вязкое сопротивление «киселя», который в этот раз казался гуще обычного. Разговор с тенями затянулся. Мертвые были взбудоражены: они цеплялись за рукава его куртки призрачными пальцами, оставляя на ткани серый иней.

Когда Артём, окончательно продрогший и вымотанный шепотом тысяч глоток, развернулся к выходу, сердце его пропустило удар.

Там, за тонкой преградой стекла, в его родной комнате, залитой уютным золотом заката, стоял он. Но двойник больше не изображал истукана. Он стоял к зеркалу спиной, медленно поправляя воротник куртки и с видимым наслаждением ощупывая ткань живыми пальцами.

— Эй! — Артём рванулся к поверхности и нанес сокрушительный удар изнутри.

Звука не последовало. Лишь по серой глади, словно по поверхности мазутного болота, пошли тяжёлые ленивые круги.

Отражение медленно, с достоинством обернулось. На губах двойника расцвела кривая, анатомически неправильная ухмылка, обнажившая белые зубы. Он посмотрел на свои ладони, затем — с ледяным превосходством — на Артема, запертого в вязком сумраке.

Двойник подошел к трюмо вплотную. Его дыхание оставило на стекле мутное пятно — снаружи, в мире живых, где есть воздух и тепло. С методичным спокойствием он взял с полки тяжёлый бронзовый подсвечник. Артем видел, как напряглись мышцы на руке, которая еще какое-то время назад принадлежала ему.

Удар пришелся точно в центр черного дефекта в виде «рта». Дверь, через которую Артем вошел, разлетелась на тысячи сверкающих бритв.

Артём кричал, сдирая горло, но из его рта вылетала лишь сухая серая пыль. Он беспомощно наблюдал, как «он сам» небрежным жестом гасит свет в комнате, берет со стола ключи и, весело насвистывая мелодию, которую настоящий Артем никогда не слышал, выходит за дверь, навстречу чужой жизни.

В Зазеркалье рухнула абсолютная, вакуумная тишина. Артём медленно обернулся. Духи умерших, почуяв нового соседа, больше не шептали. Они обступали его плотным кольцом, и в их пустых глазницах теперь читалось не сочувствие, а жуткое, голодное гостеприимство.