Амистосо

«Он пал — и в нём погибла сила

того, что выше было нас.»

М. Лермонтов. «Умирающий гладиатор»

В прошлой жизни я, бык Амистосо, был гладиатором.

Так мне кажется теперь — в эту последнюю минуту, когда всё прожитое наваливается тяжестью, напоминая о тех, кто умирал на песке до меня.

Я родился на ферме, где ветер пах цветами, и ничего ещё не напоминало о моей судьбе.

Люди нас называли быками бравос, дикими, необузданными. Они же кричали «¡Bravo!» тем, кого любили. Забавно: одно слово — два мира. Они выбирали, кому дарить восхищение, а кому — смерть.

Мы просто росли в тишине, среди зеленых холмов, под солнцем, от которого мир иногда становился напряжённым и тихим. Люди приходили смотреть на нас, оценивать, взвешивать, отбирать — и уже тогда, ещё телёнком, я догадывался: их взгляды значат больше, чем наши жизни.

Лучшие из нас — идеальные, с безупречной линией спины, с нужной шириной груди, молчаливые, с каким-то их секретным равновесием между яростью и красотой — те уходили в разведение. Их оставляли жить.

Я же был чуть-чуть неидеален. Настолько мало, что это почти смешно: иногда мычал к месту или нет, не всегда лез первым в драку, какая-то асимметрия, , какой-то изгиб мускула и судьбы, которые человек замечает, а природа — нет.

Так я стал «аренным».

И никто, конечно, не спросил, чего хотел я. Забавно: ценность быка измеряется не тем, что он чувствует, а тем, сколько он стоит в чужой системе координат.

Но я тогда не знал слов.

Я просто жил.

И этого оказалось слишком мало.

Когда ворота распахнулись, и я вырвался на арену, мир стал кругом. Красным, жёлтым, кричащим. Воздух был резким от запаха людей — страха, скуки, пива.

Я выбежал — не потому что хотел, а потому что так устроено тело: оно ищет пространство, где можно стать собой. Первые шаги были счастливыми.

Да, именно счастливыми.

Свобода движения весом в полтонны — это тоже молитва.

Это была короткая, яркая правда моего существования: сила и мощь.

Толпа ревела.

Мне казалось, что они приветствуют то что я жив.

Потом понял: они приветствуют мою будущую смерть.

Я рванулся к первому тореро. Всё моё тело стало ударом, мощным мышечным спазмом. Земля под копытами дрожала. В жилах хлестала горячая кровь — густая, сильная, предназначенная для жизни, а не для того, чтобы её проливали на жёлтый песок.

Они меня передавали друг другу. Один махнул плащом — я рванулся. Второй появился справа — быстрый, сухой, как стрекоза. Другой прятался за деревянным щитом — я услышал, как он дышит. Еще один пытался смотреть мне в глаза, но быстро отвёл взгляд. Они устали раньше, чем я. Но их - пятеро и у них была тактика. У меня — только честность.

Они не были храбрыми.

Они были обучены.

Я — нет.

И это давало мне в первые минуты странное преимущество: чистую, примитивную ярость, такую, которой люди боятся даже в себе.

Минуты тянулись и я чувствовал, как сила уходит. Тело бурлило от напряжения, как кипящий океан крови, который люди пытаются удержать в деревянном ведре.

Но ярость, это не океан, она — как костёр. Горит ярко, но требует топлива.

Через пять минут я почувствовал опустошение.

Дыхание стало тяжелее, длиннее, с металлическим привкусом.

Шкура вспотела, слюна пенилась и стекала между зубов, которыми я еще час назад жевал сочную траву. Мышцы рвались под нагрузкой. Внутри живота что-то расслабилось и я обмочился. От стыда. От позора. От бессилия. Хотелось мычать, орать во весь голос. Но нет, молчать, держать в себе остатки сил. Я знаю, Они назывют это berreo, и в их системе координат все просто, заору с закрытой пастью - “bueno”, с раскрытой во весь голос “malo”- испуганный бык. Только это и важно.

Я понял, что они ждали этого.

Ждали моего унижения.

И люди на трибунах зашумели так, будто увидели не мою слабость — а подтверждение своей правоты.

Вот он, бык. Огромный. Опасный. Но всё равно сломлен.

Я оглядел арену. Тореро. Публику. Солнце. Пыль. Публику.

И пытался понять, что за игра происходит.

Почему они радуются тому, чего сами боятся?

Почему наслаждаются моей ошибкой, моей заминкой, моими промахами.

Но ответы были у них, не у меня.

Запах крови появился ещё до того, как я увидел её.

Она пахла солнцем и солью, чем-то знакомым и неправильным.

Кровь пульсирующим, бесконечным потоком стекала на песок — моя? или чья-то ещё? На арене никогда не бывает одной крови. Здесь всё давно пропитано жертвами, как водой пропитана земля. Боль, кровь, слюна, пот, моча, все перемешалось, - и это все что я оставлю этому миру.

Но боль — штука честная.

Она не обманывает.

Не как люди.

С каждым движением я учился.

Да, мы быстро учимся.

Мы понимаем.

Мы запоминаем.

И уже через десять минут я больше не бросался, куда бы они ни махнули своим красным тряпьём. Я видел их ноги. Привычку. Страх. Дистанцию. Я понял игру. И понял то, чего они не хотели допустить: что второй раз на арену меня не выпустят никогда.

Умный бык — смертельно опасен. Он уже не часть спектакля. Он — срыв спектакля.

А система не терпит ошибок.

Поэтому теперь я — лишь мясо, ошибочный выбор заводчика, который думал, что я недостаточно идеален для жизни и слишком разумен для повторной схватки.

Им нужен зверь, но не разум.

Им нужен спектакль, но не справедливость.

Я ощутил то, что чувствует каждый гладиатор, когда понимает, что арена — не место поединка, а форма казни.

Мне стало спокойно.

Не потому что я принял судьбу.

А потому что понял: судьба не обо мне.

Она — о них.

Это люди придумали слово «храбрость».

Это они решили, что смерть может быть красивой.

Это они выбрали мерить нашу ценность по тому, как мы умираем, а не как живём.

А я всего лишь бык.

И всё, что могу — смотреть. И впервые мне стало не больно — а горько.

Толпа шумела.

Но за шумом я вдруг услышал тишину — свою, внутреннюю, глубокую, в которую проваливаются те, кто понимает, что их жизнь была не случайностью, а чьим-то расчётом.

Я начал понимать их тактику.

Они утомляли меня, как утомляют бурю: не встречая лоб в лоб, а уводя в сторону, выматывая, заставляя расходовать себя на пустоту.

Я стал внимательнее.

Увидел дрожь в колене одного тореро.

Уловил запах страха у другого — слишком резкий, слишком человеческий.

Угадал, где их слабые места.

И понял снова: если бы меня выпустили сюда второй раз — никто бы не вышел отсюда живым.

Я остановился. Не потому что сдался.

Потому что больше не хотел быть частью их игры.

Когда последний тореро, уставший, осторожный, подступил ко мне, я почувствовал запах его кожи. Не страха — смирения. Он был частью системы, не её вершиной. Он знал свою роль, как знал свою — каждый муравей в огромном муравейнике.

И я неожиданно почувствовал что-то вроде жалости.

Не к себе — к нему.

Для меня всё кончалось сегодня.

Для него — продолжалось, снова и снова.

Утомлять. Убегать. Сколачивать свой профессиональный страх в тугой комок и носить его внутри, пока однажды другой бык не научится слишком быстро.

Я посмотрел на публику ещё раз.

Они не ненавидели меня.

Они просто хотели забыть, что смерть — рядом.

Им нужно было увидеть, как кто-то другой принимает её на себя за них.

Как кто-то падает, чтобы им жить чуть легче.

Это странная форма молитвы.

Но людям нравится думать, что всё имеет смысл.

Клинок блеснул.

Мир стал тонким, сузился до одной линии.

Я закрыл глаза.

И вдруг — ясно, совершенно ясно — почувствовал: в прошлой жизни я был гладиатором. Не в фигуральном смысле, а буквально. Я снова стою на арене, снова чувствую жар публики, опять бегу вперёд — огромный, непокорённый, живой.

И снова всё заканчивается одинаково.

Может быть, мы все возвращаемся на эту арену, пока не научимся смотреть смерти в лицо так же спокойно, как смотрели когда-то на солнце.

Может быть, моя следующая жизнь будет другой.

Но в этой — я Амистосо.

Бык, которому дали имя, но не дали выбора.

Мощь и разум растраченные в пустоту.

Гладиатор без права на вторую попытку.

И я прожил свою судьбу до конца.

Когда мир исчезал, я вдруг увидел ферму.

Траву.

Холмы.

Свет.

Ветер.

И понял: там была жизнь.

А здесь — всего лишь арена.

И если душа возвращается, как думают люди, то я прошу только одного:

чтобы в следующем круге я родился не быком.

И не человеком.

А тем, кто не верит, что чья-то смерть может быть праздником.

Комментарий автора

Кличка быка “Amistoso” переводится с испанского как “дружелюбный”.

Это была настоящая кличка реального быка, погибшего на арене в Севилье в воскресенье 7 апреля 2024 года. Я был там и видел его смерть.