Анабиоз

Тишина здесь — не отсутствие звука, а физическая субстанция. Она густая, вязкая, и она медленно заполняет собой это стерильное пространство, вытесняя остатки дневного адреналина, выдохшегося в пустоту. День был какофонией голосов, щелчков клавиатур, нервного смешка из переговорки. А теперь — лишь ровный, низкочастотный гул серверов, словно цифровое дыхание спящего исполина. По бесконечному полю рабочих столов поползли длинные, искаженные тени. Мониторы, уставшие за день, погрузились в сон, и их экраны время от времени вздрагивают синими снами заставок, отбрасывая призрачное сияние на пустые кресла. Эти кресла теперь кажутся мне панцирями сброшенных цикад — их обитатели улетели, оставив лишь тонкую хитиновую оболочку воспоминаний о суете.

Я подошел к окну. Ночь за стеклом была черной, и в ней, как и в мониторе передо мной, отражался я сам — бледное лицо, парящее в темноте, за спиной — лабиринт пустых столов, этот аквариум для разведения людей, где мы целый день беззвучно открывали рты, произнося слова, в которых с каждым годом все меньше смысла. И я поймал себя на мысли, что замер не просто в тишине, а в звенящем вакууме между жизнью и ее симулякром.

...лабиринт пустых столов, этот аквариум для разведения людей. Мой взгляд упал на соседний стол. Там, под стеклом, придавленное ковриком для мыши, — улыбающееся фото. Он, его жена, двое детей с одинаковыми бантами. Улыбки выученные, позитивные, из другого измерения. Днем это просто деталь фона, а сейчас этот снимок жжет, как укор. Он уже дома. Он обнимает своих детей. А я здесь, и мое одиночество на фоне его запечатленного счастья кажется таким умышленным, таким провальным.

И эта мысль, как щелчок переключателя, выдернула из тьмы памяти совсем иной ток — школьный спортзал, пахнущий пылью и мастикой для пола. Мы с Сергеем и Димкой после уроков, засев на брусьях, решали глобальную проблему: Декстер все-таки положительный или отрицательный герой? Спорили до хрипоты, до смеха, который раскатывался эхом под сводами пустого зала. Мы были центрами своей вселенной, и ее границы простирались ровно настолько, насколько хватало сил докатить на велике до речки. Та жизнь была объемной, осязаемой. А эта — плоская, как этот экран. И я с ужасом ловлю себя на мысли, что не помню, когда в последний раз спорил о чем-то, не имеющем отношения к KPI, и смеялся так, чтобы живот потом болел.

И вот оно, главное ощущение: я не участник, я — топливо. Маленький, розовый червячок, ползущий по заданной борозде в коре гигантской цифровой системы. День за днем я перерабатываю одни цифры в другие, слова — в отчеты. А система гудит себе под столом, равнодушная, слепая, и мое ощущение собственной значимости растворяется в ее мерном, безразличном дыхании. Жизнь проходит мимо, а я лишь наблюдаю ее отсвет на стекле офисного окна.

...Жизнь проходит мимо, а я лишь наблюдаю ее отсвет на стекле офисного окна.

И сейчас, под аккомпанемент этого гула, во мне поднимается волна — не мысли, а чистой, животной физиологии. Это не эмоция, а спазм в мышцах ног, сжатые кулаки, горящие ладони. Желание не просто уйти, а сорваться с цепи. Бросить всё. Взять билет на первую попавшуюся электричку, уехать в какую-нибудь глухую деревню, где пахнет дымом и прелым сеном, а не офисным пластиком. Вставать с петухами, пить чай из самовара, руками, грязными от земли, строить что-то настоящее, что будет видно и осязаемо, а не являться набором байтов в облачном хранилище. Это желание так сильно, так телесно, что я почти чувствую вкус деревенского хлеба на губах и холодок утренней росы.

Мое тело само тянется к спасению — к монитору. Пальцы лихорадочно выводят мышью на экране пароль. И вот он, мой ковчег, моя частная «нет» всему этому — папка «Своё». В ней — черновики романа, который я пишу пятый год. Верстается сайт для небольшого туристического агентства мечты. Лежат эскизы стола из цельного дуба, который когда-нибудь соберу своими руками. Это мои доказательства того, что я еще жив. Что во мне есть не только тот, кто составляет отчеты, но и творец, строитель, мечтатель. Я открываю файл, и несколько написанных абзацев смотрят на меня с упреком: «И это всё, что ты смог за месяц?».

Вот он, момент истины. Деревня, роман, стол из дуба — они так близко, на расстоянии одного клика. Но между мной и ими — невидимая, липкая паутина обязательств. Она шепчет мне об ипотеке, о предсказуемости этого белого шума страданий, о том, что осуждение коллег и родных будет куда реальнее, чем эта призрачная свобода. И я понимаю, что не смогу. Не потому, что не хочу, а потому, что система пустила в меня корни слишком глубоко, и вырвать их — значит истечь соком.

Мое лицо онемело. В нем нет ни злости, ни тоски — лишь пустота, ровная, как поверхность спящего монитора. Я тянусь к системному блоку и нажимаю кнопку. Не «Завершить работу» с надеждой на завтрашний запуск, а именно ту, физическую кнопку — долго, до характерного щелчка. Звук умирающего вентилятора — это звук капитуляции. Экран гаснет, и в его черной глади я вижу свое отражение — бледное, безжизненное. Не творца, не бунтаря. Всего лишь человека, который устал.

Я встаю, беру куртку. Дорога домой будет молчаливой. А завтра будет новый, такой же день. Я вышел из офиса, но чувствую, что оставил какую-то важную часть себя там, в этой синей полутьме, между спящим монитором и улыбающейся фотографией чужого счастья.