Анатом

I once upon a time

Carried a burden inside

Some will ask goodbye

A broken line but underlined

There's an ocean of sorrow in you

Sorrow in me

Opeth: "Burden"

Колесо налетело на камень, машина подпрыгнула, будто икнула, и помада цвета фуксии жирным мазком полоснула по лицу.

– Арто, бога ради, осторожнее! – возмущению Нелли не было предела. Арто закусил губу и проглотил подступивший к горлу смешок.

– Если мазнешь и с другой стороны, получится улыбка Джокера.

– Думаю, он этого не оценит,– строго ответила Нелли, доставая из сумочки салфетку.

Впереди показалась развилка, и машина замедлила ход.

– Проблемы с чувством юмора? – вопрос был риторическим, поэтому Арто, не дожидавшись ответа, продолжил: – Что там говорит навигатор? Направо или налево?

Они свернули направо. Кроссовер-японец красным пятном катился по неровной дороге, поднимая клубы густой пыли. Изредка им навстречу попадались другие автомобили – в основном грузовые, фургоны, семейные универсалы, а у обочины - импровизированные лотки с цветами, свежими фруктами и овощами, сувенирами и домашним вином. У одной такой лавки они решили остановиться и купить пару бутылок ежевичного.

– Это подарок. – пояснила Нелли торговцу.

– Возьмите и для себя тоже, – хитро прищурив слегка косящий левый глаз, предложил торговец – коренастый мужчина лет пятидесяти с увесистым брюшком и загорелой лысиной. – Будете пить у себя в Америках и родину вспоминать!

– Откуда вы узнали?! – всплеснула руками Нелли.

– Милая моя,– торговец покраснел от гордости и предчувствия наживы. – Я тридцать пять лет торгую на этой развилке, и не хуже экстрасенса могу рассказать, кто есть кто. Вот он, например, – торговец ткнул толстым пальцем в Арто, курившего возле кроссовера, – точно местный. Из столицы?

– Из столицы, – отозвался Арто с явным безразличием.

– Они и видно,– важно продолжил торговец. – Это читается по цвету кожи, одежде, манере затягиваться и выпускать дым. Ишь как нахохлился! Только погляди, как он оперся ногой о колесо машины. Стоит всего две минуты, а уже устал.

Нелли залилась звонким детским смехом. На щеках появились неглубокие ямочки, губы налились вишневым соком, в волосах, собранных в небрежный конский хвост, трогательно затрепетали лучи щедрого августовского солнца.

– Ну а ты, – в руках торговца, как по волшебству, появился новый целлофановый пакет, в который он поспешно вложил еще две бутылки, – говоришь с легким акцентом, используешь иностранные слова, значит переехала за границу в сознательном возрасте – лет в десять-двенадцать. А вот приезжаешь не часто. Твой друг, наверное, скучает…

– Сколько с нас? – Арто затушил окурок и подошел к ним.

– Семь тысяч, – торговец протянул ему оба пакета, – со скидкой!

– Зачем ты ему заплатил? – позже уже в машине, допытывалась Нелли. – У меня же есть деньги. Ты и так оказал мне гигантскую услугу, согласившись отвезти в такую даль.

– Это был единственный способ его заткнуть. Надоело слушать его болтовню.

– Он почти угадал!

– Он нес стандартную чушь. Знаешь, как экстрасенсы. Типа, я вижу в твоей жизни человека с именем на букву “А”. Я тебя умоляю, есть ли в мире человек, у которого нет знакомого с именем на “А”?!

– Ты мой самый любимый человек на букву “А”! – рассмеялась Нелли и чмокнула Арто в щеку. Арто чуть нахмурил брови и отвернулся. Щека горела, как от пощечины. В одном торговец-экстрасенс был прав на все двести процентов: он очень по ней скучал. Так сильно, что даже смотреть на нее сейчас, когда она рядом, было невыносимой пыткой.

– Боже, как же красиво!

Эту фразу Нелли произносила уже в восьмой раз. Ее глаза яростно и ненасытно впитывали бесконечное шумное море лесов, застывшие на выдохе девятивальные холмы-волны, мягкие линии, прочерченные на ладони горизонта – на расстоянии вытянутой руки, будто можно ухватиться за край, потянуть и распустить кудрявую вязку. В эти секунды ее жизнь и судьба вплетались в лиственный узор проносящихся мимо деревьев, строкой ложились в книгу тысячелетней истории, смешивались с кровью земли. Ветер цеплялся за волосы, царапал щеки, звал, требовал, просил – останься. Она не хотела отвечать. Не хотела обратно в реальность. Не хотела отказывать себе в сказке.

– Мы же как в сказке!

– Я даже знаю в какой. «Красная шапочка» – только в современной интерпретации. Девочка в красном кроссовере едет в деревню и везет ежевичное вино.

– А за рулем – серый волк!

– Не бойся, я вегетарианец.

Так же, как много лет назад – легко и непринужденно. Естественно и жизненно необходимо. Будто лететь, если ты птица. Плыть, если ты рыба. Расцветать, если ты дерево. Любить, если ты человек. Или все это одновременно, свободно и смело перевоплощаясь из одной сущности в другую. Словно вода, принимающая формы разных сосудов, змея, меняющая кожу, хамелеон, жонглирующий красками.

Так же, как много лет назад – странно и тяжело. Больно и опасно. Будто стальной стержень, проходящий сквозь все тело. Едкий черный дым, наполняющий нутро. Ядовитая желчь, стекающая на самое дно души и оставляющая горький осадок на стенках – если бы у души были стенки и дно. Или все это одновременно...

Арто вдавил педаль газа, надеясь на скорости размазать под шинами запретные мысли и оставить их далеко позади.

Дорога сужалась. Превращалась в худую вертлявую речку, растекающуюся между густыми зарослями можжевельника и глубоким оврагом. Можжевельник сменялся крапивой, затем нестройными рядами елей. Овраг же тянулся вдоль проезжей части, нырять в рыхлую почву, прыгать по ухабам и камням.

Как известно, все реки впадают в океан, а дороги ведут в Рим. Все, кроме этой, спрятанной среди хитросплетений зеленых лабиринтов. Она врезалась в подножие холма, на склоне которого, будто пластины на спине гигантского стегозавра, торчали небольшие, но аккуратных домики с пристройками. На холм вела узкая пешая тропа – не для машин, поэтому Арто пришлось припарковаться внизу, рядом со старым «Вилис»-ом и военным грузовиком. Кузов грузовика куском брезента укрывал молодой парень с голым загорелым торсом и в спортивных штанах. Он еще издалека приметил необычное красное пятно, поэтому решил дождаться гостей. А кузов застилал уже в третий раз – от скуки, и чтобы хоть как-то справиться с нетерпением.

Юноша даже не потрудился изобразить безразличие и вовсю таращился на девушку в джинсовых шортах и короткой футболке, оголяющую весьма широкую полоску тела (ему на мгновение показалось, что в пупке блеснуло кольцо, но он предпочел туда больше не смотреть) и ее спутника в целомудренных джинсах и холщовой рубашке навыпуск.

Девушка накинула на плечи походный рюкзак, натянула кепку, взяла в руки пакеты. Пару минут они о чем-то спорили, похоже мужчина пытался отобрать у нее ношу, но она стоически сопротивлялась. В итоге ему удалось отвоевать только пакеты. Раскрасневшиеся от спора, жары и веселья они двинулись к холму. Проходя мимо грузовика, девушка приветливо помахала юноше, словно старому знакомому.

– Здравствуйте! – сказала она, широко улыбаясь. – Мы к Микаэлу Каспаряну. Знаете такого?

Точно кольцо! И точно в пупке! Зачем он снова туда посмотрел?! Теперь придется отвечать на вопрос, который он даже не расслышал.

– Добрый день! – теперь к нему обратился мужчина. Может, заметил, что он пялится на ее живот? Какой позор! Надо срочно сосредоточиться.

– Добрый. День, – отчеканил юноша. Стараясь выглядеть как можно солиднее он выпятил грудь и расправил плечи.

– Вы знаете Микаэла Каспаряна? – мужчина говорил спокойно, да и выглядел вполне дружелюбно. Услышав знакомое имя, юноша расцвел на глазах.

– Дядю Мишу? – он тут же расслабился и опустил плечи. – Конечно, знаю! Он живет почти на самой верхушке холма – предпоследний дом. Там дальше овраг, так что точно не ошибетесь! Зеленая калитка. Яблоневый сад. Увидите собаку, Джамбо, не пугайтесь. Пес лает, но не кусается.

– Отлично, спасибо! – мужчина протянул руку.

– А вы? – рукопожатие было уверенное и короткое.

– Я, – отозвалась девушка, – я его дочь.

Они начали подниматься по узкой тропе, оставив позади парнишку с целым роем жужжащих в голове вопросов: «Дочь?!», «У дяди Миши есть дочь?!», «Поди и жена есть?», «А прокалывать пупок сильно больно?»…

Идти было недалеко, но склон оказался слишком крутым, и уже к третьему дому у Арто начала сдавать дыхалка, и он в сотый раз пообещал себе бросить курить в ближайший понедельник. Нелли шла впереди широкими, уверенными шагами, хотя Арто прекрасно знал: ее сердце сейчас яростно отбивает чечетку в груди. Возможно, она уже жалела, что решилась на эту авантюру. Но разве можно повернуть назад в самом конце пути? Поэтому Арто сохранял целомудренное молчание и без ропота исполнял отведенную ему роль водителя-телохранителя-путеводителя-друга.

Завидев впереди деревянную ограду, опоясывающую одноэтажный каменный дом с плоской крышей, они одновременно чуть замедлили шаг. Калитка и вправду была зеленой, но такой низкой, что ее легко можно было перешагнуть. Дом окружал ухоженный яблоневый сад, хранящий в шелесте листьев и аромате плодов воспоминания о первом искушении, первом грехопадении и первом изгнании. У входа, под лестницей, дремала крупная черно-коричневая дворняжка с невероятно большими растопыренными ушами, полностью оправдывающими кличку Джамбо. Тут же, во дворе, выставив напоказ ярко красный гребешок, словно дерзкий панк – свой ирокез, важно расхаживал пестрый петух.

– Что дальше? – осторожно спросил Арто.

Нелли вздрогнула и нахмурила брови.

– Может, надо было сначала позвонить? – взмолилась она. – Что, если он не дома?

– Тогда подождем, пока он вернется, – возразил Арто.

– А если он не захочет со мной говорить? – не сдавалась Нелли.

– Тогда мы просто уйдем. Но я не думаю, что он нас не впустит. Хотя бы из вежливости. Ты проделала такой путь...

– Что ему мой путь. Если бы мы были ему интересны, разве он бросил бы нас тогда?

– Во-первых, он не бросал. Твоя мать сама ушла от него, а во-вторых...

– Да, а он не остановил, не последовал, вообще исчез! Это все равно, что бросить...

– Ты понимаешь, что просто ищешь отговорки!

– Ты понимаешь, что мать убьет меня, если узнает, что я с ним встретилась?

Нелли рассмеялась, но смех вышел нервным. Петух, расхаживающий по своим, как ему казалось, владениям, высоко вскинул лапу и застыл причудливой цаплей прямо в центре сада, недобро сверкая левым глазом. Джамбо лениво поднял голову, потянул мокрым черным носом воздух, уловил знакомый-незнакомый запах. Смутился. На всякий случай чихнул и с подозрением уставился на две спорящие у калитки фигуры. Хвост пса, всегда живший своей собственной жизнью, с этим подозрением был категорически не согласен, и в знак протеста завелся пропеллером. Тут же в проеме двери показался высокий крепкий мужчина лет пятидесяти, и теперь все – хозяин, петух и пес (хвост пса, напоминаю, продолжал жить своей отдельной жизнью)неподвижно глядели на незваных гостей. Арто первым понял, что их заметили, и легонько толкнул локтем Нелли в бок. Они оба выпрямились. Далее последовало несколько секунд тишины – ну чем не знаменитая немая сцена?

Первым из оцепенения вышел петух. Он рассудил очень мудро: если к хозяину пришли гости, то, возможно, он захочет угостить их чем-то вкусными, например мясом птицы – и поэтому поспешил ретироваться с ловкостью, которой позавидовал бы сам Джеймс Бонд. Тишину же нарушил пес. Вспомнив, наконец, о своих обязанностях, он, пронзительно залаяв, вприпрыжку помчался к калитке.

– Фу, Джамбо, фу! – крикнул ему в след мужчина. – Да вы не бойтесь. Он только выпендриваться любит. Сам и мухи не обидит! И зачем, спрашивается, я его кормлю? Тоже мне, сторож!

Будто почуяв, что его почетная должность под угрозой и услышав слово, связанное с едой, Джамбо залаял еще громче и выразительнее.

Мужчина спустился с лестницы и неспешно направился к калитке. У Нелли было всего несколько секунд, чтобы разглядеть его, пока он не достигнет их и не начнет задавать вопросы, на которые придется отвечать. Серо-белые коротко-стриженные волосы, густые брови с сединой, голубые глаза за оптическими очками. Открытый лоб пересекали широкие крылья морщин. Еще две бескровные царапины въелись в щеки – когда-то, вероятно, это были ямочки – точь-в-точь как у Нелли. Тонкие плотно сжатые губы тоже напоминали морщины. Короткие рукава простой серой футболки без каких-либо надписей оголяла крепкие загорелые руки, щедро покрытые выцветшими родинками.

Образ простой и одновременно сложный. Но Нелли постаралась впитать его, запомнить, сохранить – оттенок седины, тон кожи, серебряный блеск в глазах, изгиб плеча, созвездия родинок – прежде чем время и жизнь продолжат свои жестокие и разрушительные метаморфозы.

Мужчина горой встал между гостями и псом. Точнее, пес спрятался за хозяином, продолжая грозно тявкать.

– Да успокойся же ты, наконец! – воскликнул он. – Иначе лишишься ужина!

Вновь услышав слово, связанное с едой, Джамбо напряг ушки, буркнул еще пару раз и недовольно замолк.

– Добрый день, – заговорил Арто, решив взять инициативу на себя, – я Арто.

– Микаэл, – коротко ответил мужчина, так же коротко пожав протянутую руку.

– А это, – продолжил Арто, слегка подтолкнув Нелли, – ваша… ваша…

– Нелли, – она тоже пожала ему руку.

– Моя? – насторожился Микаэл.

– Вы меня не помните, наверное, – натужно улыбнулась Нелли, – я дочь Инги Карапетян. В девичестве – Восканян.

– Выходит, ты моя дочь? – неожиданно буднично спросил Микаэл.

– Выходит, да, – виновато вздохнула Нелли.

– А я Арто! – снова сказал Арто, не давая тишине завладеть ими. – Я жил с вами по соседству. Сын Мушега, стекольщика…

– Помню, помню, – отозвался Микаэл, не отводя глаз от Нелли. Выражение его лица - сплошное месиво: тоска, разочарование, боль, радость. Словно несовместимые друг с другом специи, как соль и сахар, острый перец и корица. А на вкус – сплошная горечь. Прожигающая нутро кислота.

– Вы, наверное, устали с дороги? – Микаэл широко раскрыл калитку. – Проходите в дом. Обед я, правда, не успел еще приготовить, но могу угостить чаем или кофе.

Ведомые хозяином, они углубились в сад. Однако, он не стал подниматься на крыльцо. Вместо этого обошел дом, и повел их в сторону спрятанной в тени яблонь просторной открытой беседке. Конусообразная крыша держалась на четырех прочных столбах, покрытых узорчатой резьбой. Внутри стоял массивный деревянный стол, широкая скамья и два стула, больше похожие на аккуратные пни. Несмотря на местами облупившуюся зеленую краску, беседка выглядела очень уютно. Яблони водили вокруг нее хоровод, тянулись внутрь непокорными ветками, будто настырные торговцы на рынке, предлагая созревающие плоды. Микаэл провел их в беседку, а сам скрылся в доме. Нелли села на один из пней, Арто остался стоять рядом, облокотившись на столб, достал сигарету и закурил.

– Красиво тут, – произнес он, выпустив щедрую струю серого дыма.

– Он шокирован? – неожиданно спросила Нелли.

– Думаю да, – ответил Арто, – а что ты хотела, вы не общались… сколько лет вы не общались?

– Они развелись, когда мне было четырнадцать. Но это официально. Мама ушла от него раньше. А странности начались задолго до этого. Все говорили, что из-за работы. Может, так оно и было. С человеком его профессии, наверное, трудно ужиться. Я бы, например, не рискнула.

– Но ты ведь жила с ним. Его работа на тебя никак не влияла.

– На самом деле он был неплохим отцом. Угрюмым, нелюдимым, замкнутым - да. Но он любил меня, баловал. Думаю, проблемы были именно с матерью.

– А не проще было бы все узнать у нее? Вместо того, чтобы ехать в такую даль.

– Не проще. Мама не любит об этом говорить. И к отцу у нее отношение предвзятое. Поэтому я хочу услышать его версию. Хотя я не уверена, что он вообще что-то расскажет… Если честно, мне ужасно неловко. Кажется, он совсем не рад…

– А ты? Ты рада?

– Я… не знаю…

Последние слова Нелли произнесла шепотом – Микаэл возвращался в беседку. В руках он нес широкий поднос с вазой фруктов, бутылкой из-под газировки, наполненной темной жидкостью, и хрустальными рюмками.

– Предлагать тебе свое вино я не буду, ты, наверное, за рулем, – обратился он к Арто еще издалека. Голос его звучал на удивление бодро. – Можешь просто поднять бокал – за встречу! Хотя тебе трудно будет устоять!

Он расставил угощение, разлил самодельное вино и подал рюмки.

– Ежевичное,– пояснил он. – Ты понюхай! Чувствуешь, какой аромат?

Нелли вздрогнула, вспомнив, что все это время прижимала к груди пакет с купленным на обочине дороги вином – тоже ежевичным.

– Ирония судьбы, – она вытащила бутылки из пакета и положила на стол, – вот что значит – угадать с подарком.

– Надо будет сравнить, – сказал Микаэл. Эти слова тоже предназначались Арто. Он словно избегал говорить с дочерью и смотреть ей в глаза. На мгновение внутри Нелли поднялась обжигающая волна злости, но ей удалось задушить гнев в зародыше. Она улыбнулась – себе, своей смелости и спокойствию; отцу - его растерянности и рассеянности; Арто - его стеснительности и замешательству.

Странное чувство – когда обретаешь не потерянное, а нечто, что на самом деле никогда тебе не принадлежало. О чем ты мечтала – украдкой, втайне, но никогда вслух. И, получив это, испытываешь не облегчение, не радость, а страх. Страх перед огромной ответственностью – это побочный эффект всего сбывшегося не вовремя. А может, именно сейчас – самое время, и другого раза просто не будет?

Нелли проделала невероятный путь – не в километрах, а в годах. Сколько лет она планировала это путешествие. Сколько лет убеждала и отговаривала себя. И вот теперь, когда цель достигнута, ей нужно было срочно решать для самой себя как ко всему этому относиться. Сначала Нелли казалось, что ответ придет сам. Но нет. Решать все-таки придется. Наверное, то же самое чувствовал отец. И сейчас он намного уязвимее ее, потому что у него не было времени подготовиться. Она просто приехала и поставила его перед фактом.

Все-таки нужно было позвонить…

– Ты прости, что мы без звонка, – неожиданно для себя озвучила свои мысли вслух Нелли. – Я хотела сделать тебе сюрприз. Хотя, наверное, должна была подумать, что тебе может быть неудобно…

– Чепуха! – отмахнулся Микаэл, все еще избегая взгляда дочери. – Я почти не выхожу из дома, принимаю здесь.

– Кого принимаешь? – не поняла Нелли.

– Пациентов. Я что-то вроде местного врача и ветеринара. Если случаи легкие. Если нет, то отправляю в областную поликлинику.

– Я не знала, что ты стал врачом.

– Переквалифицировался. Жизнь заставила. Вернее, односельчане. А как вы нашли меня?

– Тетя Арпи сказала. Я с ней иногда переписываюсь. Она и рассказала, как приехать.

– А как мама?

Теперь он смотрел в пол. Голова тяжелая. Черты лица напряжены. Вена на шее бешено пульсирует.

– В порядке. Она не знает, что я здесь. Ну, то есть знает о моей поездке в Армению, но я не стала ей говорить, что собираюсь тебя навестить. Она была бы… против.

– Понимаю. Очень жаль…

– Тебя это не удивляет? То, что она так к тебе относятся.

– Нет. Меня больше удивляет то, что ты захотела приехать. Мы не виделись почти двадцать лет… Достаточный срок, чтобы забыть.

– Да, для тебя. Ты ведь не узнал меня.

– Это… это трудно объяснить… очень.

Микаэл поднял взгляд, Нелли тут же опустила свой - не выдержала тяжести неведомого ей бремени. Побоялась захлебнуться в молчаливой тоске, отравиться острой, как в самый первый день, болью, заразиться безумием и отчаянием –всем тем, что уместилось в его глазах, покрытых тонкой пленкой слез.

– Ты ведь приехала сюда за объяснениями? – неожиданно спросил Микаэл.

– Не только, – честно ответила Нелли, – мне давно хотелось увидеть тебя. И чтобы ты увидел, какой я стала. Узнал о моих успехах. Испытал гордость… Я подумала, что тебе может быть не все равно…

– Мне не все равно, – отозвался Микаэл, – просто… со временем я научился… выключаться. Жить не живя.

Он устало посмотрел на дочь, будто просил пощадить - не будить чутко спящие раны. Нелли вдруг захотелось взять отцовские руки, ощутить их теплоту и шершавость, зарыть свою маленькую детскую ладошку в его ладонь, как тогда – много лет назад, когда они вместе ходили смотреть на поезда. Это короткое воспоминание полоснуло по глазам, и яркой, острой вспышкой застыло в воздухе между отцом и дочерью. Ей на секунду показалось, что она скинула с плеч старое тяжелое пальто – прожитые года – и все снова стало прежним. Трава зеленее, и свет ярче…

– Простите, – вдруг вмешался Арто, – я лучше подожду в машине. Вам лучше поговорить наедине…

– Нет, – отрезал Микаэл. – Послушай и ты. Может, и тебе полезно будет.

Он добавил себе вина, но пить не стал. Просто уставился в мутную жидкость, как в свой собственный омут памяти, выуживая образы и воспоминания, заряжая их, как пули, в предстоящий монолог.

– В твою жизнь когда-нибудь врезался человек? Вот так, с разбегу на полной скорости - вдребезги. Как автомобиль из-за угла. Как шальная пуля. Так, чтобы проткнуть насквозь, сломать ребра, разорвать внутренности?

Арто посмотрел на Нелли – то ли ожидал ответа, то ли отвечая самому себе. Нелли не отрывала взгляда от отца.

– Если нет, то тебе чертовски повезло, – продолжал Микаэл, – и не повезло одновременно. Потому что ты не знаешь, как это – чувствовать себя целым и в то же время разбитым. Со мной это случилось на четвертом курсе медицинского. Практически накануне войны. И, справедливости ради, нужно сказать: она действительно врезалась в меня – в прямом смысле этого слова. Как последний, недостающий кусочек пазла. В библиотеке.

– Ты ведь не о маме сейчас рассказываешь… – осторожно спросила Нелли.

Микаэл ответил не сразу. Казалось, он все еще сомневается, борется с самим собой.

– Ее звали…

Он сглотнул. Как будто имя, которое он собирался произнести, застряло в горле, распухло и перекрыло кислород. Лицо исказила гримаса боли – физической, ощутимой, живой, пульсирующей, не знающей и не дающей покоя.

Ему понадобилось всего несколько секунд борьбы, чтобы понять: он просто не может вытащить из себя это имя. Слишком тяжелое и колючее, оно цеплялось острыми краями за глотку, за легкие, за диафрагму.

– Мы познакомились…

Микаэл перевел дух и продолжил:

– Мы познакомились. И это было. Хотя мне иногда трудно в это поверить. О таком пишут книги, снимают фильмы, рассказывают сказки. Но не проживают. А прожив, никому не рассказывают. Хранят глубоко внутри. Потому что эти чувства не оденешь в слова. Не прольешь на бумагу. Не заправишь в музыку. Потому что такие чувства – сами по себе стихия, которые даются человеку раз в жизни. Если повезет. Мне повезло. Умная, веселая, никогда не унывающая, с невероятным чувством юмора, чувством жизни – она была воздухом, огнем, океаном. Она будто разбудила меня и все те качества во мне, которыми сама обладала. Я познал себя заново. И этот новый я – живой, пульсирующий, горящий, способный перевернуть горы и разделять моря, мне чертовски нравился!

Но мы были слишком юны и глупы, чтобы распознать этот дар. Как если бы человеку на заре веков в руки попался бы атомный реактор. Он либо уничтожил бы себя и весь мир по неосторожности, либо выбросил бы его, не зная, как им пользоваться. Вот что примерно произошло с нами. Поэтому мы не стали рисковать и огородили себя дружбой. К тому же, на момент нашей встречи у нее был друг, а я уже был помолвлен со своей однокурсницей. Но подсознательно мы оба знали, что наша дружба – есть нечто, что должно быть преодолено. Мы поняли это без лишних разговоров и обсуждений - движимые энергией, которая, будто дух, вселилась в нас. Она обжигала, кусалась, мучила, не давала спать. Но мы были благословлены. Такие схожие и такие разные. Такие близкие и такие далекие. Нам все казалось, что мы успеем. Что поймем предназначение этого дара. Научимся использовать его, управлять им…

Но случилась война. Я уехал добровольцем, как тысячи других молодых людей. Меня определили в военный госпиталь, и, если честно, я был рад. Мне не очень-то хотелось геройствовать на поле боя. Я знал, что меня ждут. Нет, не моя однокурсница – я расторг помолвку за день до отъезда. В военкомате среди провожающих меня друзей я увидел ее. Она была одна, и я все понял: мне нужно вернуться живым для нее.

Знаете, война убивает, калечит не только пулями, но и разлукой, неизвестностью. Мне многое открылось. Я понял, что просто не способен жить без нее. Но когда я вернулся, в мае 94-го и прямо с вокзала первым делом направился к ней домой. Оказалось она вместе с родителями эмигрировала в Штаты – тоже, как тысячи других соотечественников. Это было нормой. Для многих – спасением. Мне не составило бы труда узнать ее адрес, я даже мог поехать к ней. Но, движимый патриотическими чувствами и эгоистичной обидой, я был настолько возмущен и разочарован этим предательством, что сдался почти сразу. В ярости и в спешке похоронил свою долю энергии глубоко внутри, прекрасно понимая, что она будет медленно травить меня… Дальше – по банальному сценарию: бросил институт, запил, влез в долги. Я купался в своем горе, наслаждался им, упивался. Я запер себя между воспоминаниями о войне и о ней. Метался между ними, спасался от одного в другом. Каждый вечер, создавал альтернативные реальности и методично разрушал себя, чтобы на следующее утро собрать заново, по кусочкам. Я принес себе в жертву самого себя, сравнявшись с богом, ощутив внутри его силу, любовь и ненависть ко всему человеческому.

Сколько это длилось? Слишком долго, чтобы выбраться самому. Твоя мать помогла. Схватила за шкирку и вытащила. Инга замечательная, сильная женщина, я многим ей обязан. Она действовала на меня как анестезия. Получается, я женился на анестезии… Думаю, Инга это понимала. Так же как и то, что ей не удалось выкорчевать ее из меня.

С работой тогда было туго. Институт я не окончил и не мог заниматься хирургией. Отец Инги устроил меня в морг. Платили по тем временам хорошо, я и остался. Наверное, это и определило цвет всей моей дальнейшей жизни. Но в ней было и много света. В первую очередь - твое рождение. Ну и воспоминания… Они скромно тлели глубоко внутри. Я не смел их тушить - это было не в моей власти. Иногда это чувство уходило. И я искренне радовался. Но оно всегда возвращалось. И било с новой силой.

После нашей последней встречи на проводах в военкомате я видел ее дважды. В первый раз – в июне 99-го, в городе, случайно. Оказалось, она вернулась на родину, вышла замуж. У нее была дочь – я увидел их вместе. Красивая белокурая девочка – на два года младше тебя. Сказать, что эта встреча свалилась на нас, как снег на голову – значит не сказать ничего. Мы поговорили минуты 2-3, не больше. Нам столько всего нужно было сказать друг другу, что легче было просто промолчать. Две деревянные куклы, изъеденные шрамами, временем, болью. Мы даже не попрощались. Она ушла - медленно, тяжело, словно погружалась в воду. И я позволил ей уйти. Я не остановил ее. Не крикнул в след. Не схватил за руку, не попытался вытянуть на сушу, не спас. Это моя вина. Если бы не я… если бы я не…

Во второй и последний раз я увидел ее через год, у себя на столе. Я уже собирался идти домой, когда привезли ее - убитую, съеденную изнутри болезнью. Я должен был констатировать это убийство. Я должен был сделать вскрытие. Я должен был… не отпускать. Не отпускать… Не отпускать…

Я говорил с ней всю ночь. Мы говорили. То, что должны были сказать друг другу много лет назад… Все невысказанное, выстраданное, спрятанное… оно изливалось из меня, как кровь из артерии. Эта ночь выпила меня всю без остатка. Вскрывая ее, я вскрыл себя. Сшивая - запечатал внутри нее свою душу. Ее похоронили вместе со мной, и домой я вернулся пустым. Чужим. Я даже не пытался восстановиться. Жил в полной темноте и молчании, прекрасно осознавая, что все вокруг рушится. Я ушел с работы. Снова начал пить. Я сделал так, чтобы твоя мать нашла мне замену. Хорошую замену. Вы уехали в новую жизнь, за тридевять земель. Я сделал то же самое. Как видишь, это то, чем я живу последние два десятка лет. Живет мое тело. То, что вы видите – всего лишь совокупность движений, обязанностей и физиологических потребностей. Я не позволяю себе “включаться”. Иногда… происходят… сбои. Все, что я подавляю поднимает восстание против меня. И тогда меня душат призраки. Я открываю глаза, я начинаю видеть… сколько жизней я искалечил. Прости меня, дочка… прости…

Его голос охрип, глаза больше не могли сдерживать слезы. Он упал на колени, изнеможенный, еле живой - и Нелли едва успела подхватить его. Они оба рухнули на удивление прохладный бетонный пол беседки. Арто, который до сих пор пытался слиться со столбом, заметно напрягся, не зная, что делать: то ли ринуться поднимать обоих, то ли уйти и оставить их вдвоем.

– Как же так, отец? – задыхалась Нелли в слезах. – Ты никому не рассказывал?

– Нет… Никто не знает. Никто даже не догадывается. Ты первая, кому я решился рассказать все. Но легче не стало. Легче никогда не становится… Даже когда сводишь жизненные функции к минимуму, а мысленные процессы отправляешь в беспробудный анабиоз, все равно в сутках есть мгновения, от которых нет спасения. То, как я поступил с твоей матерью и с тобой… мне нет прощения. Я ничем не смогу искупить вину. Пусть даже твоя мать счастлива в новом браке, пусть исполнила свою давнюю мечту – уехала за границу. Я проклят. Душа моя проклята. Тебе лучше держаться от меня подальше.

– Я и так держалась от тебя подальше! Ты держался от нас. И до сих пор держишься. Тебе это помогло? Сам же сказал, что нет. Тогда в чем смысл? Я не прошу тебя вернуться – слишком поздно, да и некуда! Но хотя бы дай себе шанс в очередной раз не опоздать.

Микаэл не ответил, но от дочери отстранился. Лицо его, секунду назад мокрое от слез, мгновенно высохло, как асфальт после дождя в жару. Он встал, оттряхнул колени и рассеянно пошарил по карманам, ища сигареты. Арто смекнул и протянул свои.

Закурили все вместе - втроем. Каждый думал о своем, прокручивая перед глазами собственные диафильмы прожитых лет. Стараясь не смотреть друг на друга, трое в беседке, не считая пса у ног хозяина, застыли в причудливой композиции огнедышащих существ из сказочных миров, хотя история и боль каждого из них была самая настоящая.

Нелли докурила первой, раздавила окурок о балку и сунула в карман. Мельком глянула на наручные часы – 16:30.

– Где здесь можно умыться? – хрипло, но деловито спросила она пустоту.

– В доме, – не своим голосом ответил Микаэл. – Как зайдешь – налево. Первая дверь.

Он хотел добавить что-то вроде “чувствуй себя как дома”, но вовремя остановился. Как дома здесь его дочь никогда не почувствует.

Меньше всего на свете Арто хотел остаться с Микаэлом наедине. Нужно было придумать какую-нибудь отвлеченную тему, чтобы не тонуть в молчании до возвращения Нелли. Он уже открыл рот, чтобы спросить про узоры на балках, когда заговорил сам Микаэл:

– Я хорошо помню тебя. Ты днями напролет пропадал у нас дома. Изучал мои медицинские книги. Но ведь тебя не моя библиотека влекла. Ты приходил, чтобы увидеть Нелли.

Арто попытался улыбнуться, лихорадочно перебирая в уме варианты ответов. Нужно было отшутиться, сказать, что, дядя Миша все неправильно понял, но слова не шли. Его подловили. Подловили, как мальчишку. Спустя столько лет.

– Сколько это продолжается? – неожиданно спросил Микаэл.

– Что… сколько? – выдавил из себя Арто.

– То, что ты любишь ее.

– Слишком долго.

Это говорил не он. Ответ пришел откуда-то издалека - из того времени, где все только начиналось. Перед глазами вспыхнуло детство: девочка с длинной косой, босые ноги, ссадины на коленках и локтях, щербатая улыбка. Она смеялась, кружилась, росла, становясь девушкой, женщиной. И он, невидимый, всегда шел рядом.

– Слишком долго…

– Не повторяй моей ошибки, – Микаэл по-отечески положил большую мозолистую ладонь ему на плечо и улыбнулся,- не отпускай ее.

Арто улыбнулся в ответ. Что-то оборвалось внутри – рухнуло в бездну и одновременно взмыло в небо. Посередине – пустота. Он просто понял. Без восторга, без страха - как понимают то, что всегда знали.

Нелли вернулась посвежевшая. Она умыла лицо и собрала волосы в пучок. Это был знак. Арто поднял с пола рюкзак и взвалил на спину.

Микаэл проводил их до калитки. У самого выхода вяло пожал Арто руку, мельком взглянул на дочь. Он снова стал таким, каким Нелли помнила его в день, когда они с матерью покинули их дом. То же выражение лица, потускневшие глаза и отстраненность. Но было в его лице что-то новое. Невысказанная благодарность.

– Ты звони мне, дочь, – сказал он просто, – в любое время… Буду рад тебя слышать.

Нелли кивнула. И даже улыбнулась.

Они скатились по склону – почти бегом, как будто за ними гналась тяжелая черная лавина. Внизу у машины ждал паренек в военной форме. Он жаждал подробностей, хотя догадывался, что никто ему ничего не расскажет. Тайна дочери дяди Миши так и останется неразгаданной.

Возвращалась Нелли с легким сердцем. Дорога теперь казалась ей родной.

– У него дома на полке в шкафу – мои фотографии, – вспомнила она, – те, на которых я маленькая. Есть и повзрослее. Из Оксфорда. Наверное, тетя Арпи посылала.

– Значит, он все же не такой безнадежный.

– Может быть. Но он совсем не сожалеет о выбранном пути.

– Это и есть самое главное – не сожалеть. Что бы ты ни решил. Что бы ты ни сделал.

– Лучше сожалеть о том, что сделал, чем о том, что не сделал – старая как мир истина.

На повороте они снова увидели торговца вином - с той же услужливой ухмылкой он клал в пакет покупателю очередные две бутылки – вместо одной.

Вдруг Арто резко свернул к обочине и ударил по тормозам.

– Что случилось? – удивилась Нелли. – Хочешь купить еще вина?

– Я не хочу в будущем сожалеть о том, чего не сделал. История твоего отца… она... благодаря ей я понял, что должен сказать тебе… очень важную вещь.

Арто посмотрел в ее глаза: там были слезы. И, кажется, это были слезы радости.