Ангедония

Гвен спотыкается.

Задевает босыми пальцами ног подол нижней мужской рубахи и падает прямиком на каменную лестницу, со всей силы приложившись челюстью о промерзший и неприветливый камень. Зубы бьются друг об друга, она точно разбивает ладони в кровь сначала от удара, а потом от попыток зацепиться за покатые старые ступени. Пытается как можно быстрее подняться на ноги, оглядывается и, едва не задевая подол снова, поспешно бежит выше.

Мужские ночные рубахи не должны быть такими длинными, но эта болтается на ней, как на ребенке. Ланселот всегда был выше многих своих товарищей.

Ей бы бежать вниз и на улицу; искать спасения в башне — идея просто отвратительная, но Гвен сжимает в правой руке ткань рубахи, приподнимая и скручивая вокруг ладони, и продолжает взбираться все выше и выше.

Ледяной ветер, гуляющий на лестнице, заглушает характерные звуки драки. Она не слышит собачье дыхание или рык. Страх заставляет не отступать, но саднящая ладонь, которой она придерживается за каменную стену, вдруг отдает резкой болью, и Гвен замирает.

Прислушивается.

Но ничего толком не слышит.

Он придет за ней. Он обязательно за ней придет, но сейчас ей нужно спрятаться.

Гвен отталкивается от стены и поднимается все выше, раня изнеженные ступни о сколы неровности высоких ступеней. Силы заканчиваются, она понимает это с каждой преодоленной ступенью все отчетливее. Паника, стучащая в голове, все еще достаточно сильна, но Гвен начинает замедляться, и вовсе не потому, что опасность миновала.

И тут, сквозь завывания ветра и гул крови в ушах, до нее доносится собачий рык. Да смилостивятся над ней духи… Кажется, он спустил псов.

В сплошной стене наконец появляется арка, и, пускай лестница уходит выше, Гвен ныряет в эту арку, ища защиты в небольшом чулане, когда-то использовавшимся для ведер и чистой воды. До нее доносится стук собачьих когтей по камню, животные преодолевают длинную лестницу прыжками, а дверь оказывается настолько невыносимо тяжелой, что в какой-то момент Гвен кажется, что та заперта.

Она слышит собак. Слышит все отчетливее, и страх начинает пожирать ее совершенно иррационально. Дверь все же поддается со скрипом старых и давно никем не смазанных петель, Гвен тащит ее на себя из последних сил и ныряет в помещение, едва не прищемив собственные плечи.

Сначала она прижимается спиной к тяжелой деревянной поверхности с множеством кованных деталей, дышит надсадно: вдох-выдох-вдох. А потом вдруг вспоминает, что она не подпирает дверь, совсем нет. Она поможет открыть ее собственным весом — и это осознание заставляет ее шарить по стенам рядом в поисках замка, засова, ржавого ключа. Хоть чего-нибудь, что поможет ей скрыться.

Засов находится, но сдвинуть его никак не получается: видимо, здесь давно никого не было. Гвен и сама никогда не заходила в эту башню, ни разу не поднималась по лестнице, но мало ли в Камелоте мест, куда еще не ступала нога королевы?

Саднящие ладони становятся красными от натуги — так сильно она давит на задвижку. Мелкие царапины жгутся, болят от соприкосновения с грязным металлом, но Гвен стискивает зубы и кряхтит, толкая засов. Тот наконец поддается, но до конца не доезжает.

Ей хочется кричать и плакать одновременно: то ли от боли в ладонях, то ли потому, что все же удалось закрыть дверь. Гвен и сама не знает, почему кажется себе такой слабой, уставшей и грязной.

Дверь оказывается достаточно массивной, чтобы практически не пропускать звуки с лестницы. Гвен прислушивается и кладет ладонь на грудь, пытаясь перевести дух. Пачкает следами крови, пыли и грязи рубаху Ланселота, но совсем этого не замечает.

Собаки ее не тронут. Они прекрасно знают ее запах, она даже несколько раз ходила на псарню и кормила их, так что они совершенно точно ее узнают. Псари никогда не морили их голодом, так почему же она так испугалась, когда услышала цокот когтей по камню и рычание?

Дыхание более-менее восстанавливается, по крайней мере, кровь не шумит в ушах, и тяжелые вздохи и выдохи не мешают прислушиваться к происходящему за дверью. Слышно плохо, мысленно Гвен ругает себя, что не устремилась выше по лестнице. Вряд ли бы у нее хватило сил добежать до вершины, да и разве там есть где спрятаться?

Она не слышит пробегающих мимо собак. Не слышит бряцания лат или оружия — да и с чего бы ей это услышать? Артур бы не стал звать рыцарей. Артур бы вряд ли опустился до такого.

И все же Ланселот до сих пор за ней не пришел.

Пусть подерутся, думает Гвен, присаживаясь на корточки и ежась от холода. Пусть подерутся, разобьют друг другу лица, а там, может, Артур и простит его.

Простит их.

Не станет же он в самом деле убивать Ланселота?..

Кто-то со всей силы бросается на дверь с другой стороны. Когти царапают по металлическим вставкам, дверь воет и скулит. Гвен вскакивает на ноги и невольно отпрыгивает в сторону. Еще бросок — скрежет когтей заставляет повести плечами и сжаться, настолько звук получается неприятным.

Не тронут, псы ее не тронут. Не тронут ли?

Артур никогда не пускал их в жилые залы, не имел особой слабости к щенкам и даже на охоту брал с собой пару-тройку гончих равнодушно. Гвен так вообще почти не интересовалась их жизнью на псарне. Что, если их регулярно морили голодом и пороли? Что, если у псарей под надзором не одни тонконогие гончие, но и более крепкие агрессивные твари, способные разорвать человека за доли секунд?

Где же Ланселот, почему он не идет за ней?

Дверь перестает скулить и грозиться сломить засов. Гвен смотрит опасливо. Если бы не маленькие окна, высеченные в одной из стен, то совсем не смогла бы ничего рассмотреть. Но ее и не волнует само помещение. Она глядит на один только засов, словно от его крепости зависит ее жизнь. Звери с другой стороны двери перестают царапать металл когтями и наваливаться.

Гвен не знает, как долго стоит и пялится на засов, боясь слишком громко вздохнуть, будто это может вынудить псов вернуться. Голым ногам становится холодно, стопы болят, но она отмирает далеко не сразу. К закрытой двери крадется разве что не на цыпочках. У собак очень острый слух — так ей сказали, когда она приходила на псарню в последний раз, чтобы принести остатки мяса с королевского стола и погладить щенят. Вряд ли, конечно, они справятся с такой тяжелой дверью, но страх все равно сильнее любых логичных выводов, которыми она пытается себя успокоить.

Ни рычания, ни лая.

Ничего.

Она прикрывает глаза, считает до десяти. Даже духи не представляют, как сильно она испугалась, когда Артур и Ланселот сцепились там — в коридоре, кончающемся той самой лестницей, приведшей ее сюда. Они все еще дерутся или, быть может, уже успокоились?

Собаки уйдут или их отзовут. Нужно немного переждать, а потом она спустится. Даже если Ланселот не придет, она сама спустится и найдет и его, и Артура. Выяснит, что все же произошло и поговорит с Артуром.

И почему она только не поговорила с ним раньше?

Столько раз она прокручивала этого разговор в мыслях. Столько раз была почти готова излить супругу душу, но в последний момент что-то вечно ее останавливало. Теперь же ей придется объясниться. Теперь ей придется во всем признаться и надеяться на его милосердие и справедливость, которые прославили короля Камелота.

Лишь бы он не решил убить Ланселота.

Пожалуйста, думает Гвен, пусть он не казнит Ланселота прямо там — у подножия злосчастной лестницы.

Даже если духи и слышат ее, то не подают никакого знака.

Она прижимается ухом к двери, но не улавливает никакого движения там. Ни животных прыжков по ступеням, ни человеческих шагов. Но кто-то решительно толкает дверь, и засов начинает трещать. От испуга Гвен не подает голос, не спрашивает, Ланселот ли это, но затем слышит низкий и ужасно отчетливый мужской голос:

— Гвиневра, открой дверь.

Не приглушенно, не тихо.

Так, будто их не разделяет кованная деревянная дверь.

Голос не принадлежит Ланселоту, он намного ниже, а его обладатель старше по меньшей мере на пятнадцать лет. Но в этом голосе, в словах, которые звучат из-за двери, но словно бы совсем рядом, нет мольбы или усталости. Его владелец не запыхался, взбегая по лестнице, не торопился укрыться от псов.

Его владелец обращается к ней предельно ровно и почти без эмоций.

— Гвиневра, я знаю, что ты там.

Какое-то время не происходит ничего. Затем на дверь с той стороны опять наваливаются, и засов скрипит, обещая не выдержать. Гвен не знает, почему не открывает. Она словно не контролирует собственные руки, ноги, все тело.

— Открывай эту ебаную дверь, я тебе сказал!

Он вдруг срывается на чистый гнев, и это помогает ей опомниться. Гвен вздрагивает, тянет засов обратно, прикладывая остатки сил, и тот поддается.

Никто не выбивает дверь, никто не наваливается на нее больше. Но почему-то Гвен все равно громко спрашивает:

— Артур, что ты с ним сделал?

Ответом ей служит тишина.

— Я открою дверь, и мы поговорим, муж мой, — продолжает она чуть громче. — Но прежде скажи, что ты с ним сделал?

Может, он ее не слышит. Может, он ушел, так и не дождавшись, что она откроет. Но ведь она слышала его голос так отчетливо! Низкий, уставший, но не озлобившийся до тех пор, пока она не проигнорировала его несколько раз кряду.

Засов перестает как-либо держать дверь, и Гвен чуть тянет ее. Даже не чтобы открыть, а чтобы дать понять Артуру — если он все еще там, конечно, — что он может входить. Кто-то наконец толкает дверь, помогая ей, и Гвен отступает вглубь помещения.

— Артур? — зовет она тихо.

Но стоящая в дверном проеме фигура кажется в несколько раз крупнее ее мужа. Гвен не сразу понимает, что видит перед собой не человека. Видит не короля, обращавшегося к ней сдержанно. Видит не обезумившего от поруганной чести и измены мужа.

Тварь ступает огромной лапой в небольшую комнатушку, и из горла королевы вырывается отчаянный крик.