Ангел с розой и колокольчиком

Дом номер семь по Моховой улице, или «дом Козинцевой», стоял пустым уже много лет. Поговаривали, там водится поганая сила. Еще рассказывали, что в канун Рождества творятся там непонятные вещи: то слышится старинная музыка, то мелькают за все еще занавешенными окнами яркие голубые огоньки... Словом, устоялась за этим домом дурная слава, во всем городишке Усовске не нашлось бы человека, который бы его купил или хотя бы лично проверил обстановку. Не лезь туда, где нечисто, целее будешь — таков закон.

Но, как известно, дуракам закон не писан. А воришкам и жуликам — тем более.

Филька Стахов притоптывал у забора седьмого дома, дул на пальцы и злобно ругал подельников Витька и Славку. Им-то хорошо, в доме хоть и не топлено, да зато нет этого ветра, который вместе с морозом из него, Фильки, вот-вот вытрясет всю душу. Как назло, перчатки он не надел, отправляясь на дело — понадеялся на скорое завершение и быстрое возвращение домой, в общежитие кулинарного техникума. А там еще с Нового года харчи остались, пожрать да завалиться на любимый сайт со стрелялками...

Эх, проклятая жизнь! Все в ней всегда подло и мерзко, вечно на пути встают негаданные препятствия и появляются такие зигзаги, что хоть головой об стенку бей — не выпрямится ничего.

Он трясущимися пальцами выудил из кармана парки смартфон и набрал Славку. Когда тот наконец ответил, злости в Фильке было столько, что хоть печку в аду ею топи всю вечность.

— Ну скоро вы там? Я уже закоченел! — прошипел Стахов в трубку, пританцовывая, и прибавил к этому несколько крепких слов.

— А чего ты там мнешься, иди к нам! Тут тайник с заковыкой, вдвоем не справимся, ты бы не помешал, — пробасил в ответ Славка.

Тьфу ты!

— Раньше не мог сказать? — Филька аж забулькал от негодования. — Сами же уговаривали, мол, покарауль... Кого тут караулить, в такой час и в этом месте какой черт нарисуется? Ладно, бегу.

Очутившись в прихожей, он огляделся. Ну и убожище... Все такое дряхлое, того и гляди обвалится — на стенах болтаются куски обоев в цветочек, доски под ногами ходят ходуном, шкаф в углу рассохся так, что в щели видны полки. И еще запах, противный, царапающий нос и горло, отдающий пылью и мышами, фу-у!

Скривившись и чихнув, он пошел по лестнице на второй этаж, где и возились подельники.

— Ну, чего тут у вас? Что искать? — буркнул он, опершись о косяк двери и наблюдая, как Славка и Витек пыхтят с двух сторон огромной кровати. Сбоку притулились зажженные фонарики.

Кровать была та еще: со столбиками и накинутой сверху фигней типа бархатной занавески с кисточками. Из убранства на ней остался лишь толстый матрас, и тот дышал на ладан — наружу клоками лезла вата серого цвета.

— Старуха свои бабки под кроватью запрятала, чую, — отдышавшись, выпрямился Витек. И недобро покосился на все еще налегающего на столбик Славку: — А ну брось, придурок. Тут мозговать надо, кровать весит тонну, даже втроем ее передвигать тяжко будет.

— А что тут мозговать? — Филька пожал плечами, оттолкнулся от косяка и стал обходить кровать слева. Остановился, нагнулся и присвистнул: — Оп-па! Да там люк есть!

— Открыл Америку, — сплюнул Витек. — Естественно, он там. Говорю ж, бывшая владелица, Елена Козинцева, была хитрая коза. Муж ейный, бандитский король девяностых, помер в перестрелке где-то на Урале. А она осталась богатой, как царица. И в банк ничего не клала, это точно, узнавал у своих. Думаю, что спрятала сундук с баблом в тайник, сверху поставила коечку и так до смерти и проспала над кладом. А померла, наследников не оставив, стала бродить неупокойкой, и нате, выкусите, никто не пришел и не достал деньжата.

— Кроме нас, — заржал Славка. И согнул левую руку, хвастаясь бицухой.

Придурок, мозгов нет, только силушка как у быка. Вот Витек умный, хваткий... Филька втайне ему завидовал — вечно Витек находил такие места, где водились бабки. И вел их за собой, да добычу потом делил неравно — себе половину, а им со Славкой по четвертинке. Хоть бы раз на три части...

— Так, хорош разговоры разговаривать, — приказал Витек. — Славка остается там, а ты, Филька, ко мне, попробуем сначала так, потом, если не выйдет, поищем рычаги и что-то типа колес, чтобы ее катить.

Ни на первый, ни на второй раз кровать не поддалась усилиям троицы. Крепчайше ругаясь, Витек скомандовал «стоп» и велел подельникам идти искать рычаги и колеса.

— А где? — наивно спросил Славка. — Хозмаги закрыты же...

Витек ответил, где, срифмовав с неприличным словом.

И Славке с Филькой пришлось подчиниться воле вожака.

Славка отправился в какой-то круглосуточный хозмаг за тридевять земель, Филька же решил перерыть все закоулки в доме. Авось найдется что-то полезное.

Спустившись на первый этаж, он бродил по комнатам с самым большим фонариком. Кухня, столовая, две кладовки, снова кухня... Ничего из списка.

И вдруг по его спине пробежала дрожь. Он резко обернулся.

С буфета в углу смотрел голубоглазый румяный ангел в белой шапочке, в белом платье с пышной красной розой у пояса. И улыбался.

Его улыбка не походила ни на что, прежде виденное Филькой Стаховым. Она, как луч прожектора, излучала простую чистую радость. И будила внутри что-то болезненное и стыдное. От нее хотелось спрятаться, провалиться под пол, к мышам, и не вылезать оттуда долго.

Стахов ущипнул себя за правый локоть и выругался. Вдруг в голове мелькнуло почти забытое: «Не зови черта в полночь — придет, поймает, на тебе поскачет».

Слева, вдоль стены, проскользнула чья-то длинная колыхающаяся тень. Послышался шепот и хихиканье. Кто-то цокнул языком. Потом в противоположном углу раздалось сочное хрюканье. Запах изменился: вместо мышиного помета пахнуло густой вонью нечищенного хлева.

Свет, быстрее! Но луч фонарика стал гаснуть, едва коснувшись проклятого угла. И в минуту свет погас вовсе. Теперь все тело Стахова заледенело разом. Чувствуя, как немеют от ужаса ноги, он все же попробовал сдвинуться к лестнице. Витек умный, он все знает, он помож...

Не додумав спасительную мысль, он ощутил на щиколотках цепкую хватку, качнулся и рухнул вперед. Голова его врезалась в угол буфета, глаза закатились.

Радостный ангел взмахнул крыльями, пытаясь укрыть воришку, но тень поднялась столбом и многоголосо зашипела.

Ангел покачал головой и опустил крылья в бессилии.

Напольные часы в гостиной ожили и начали отбивать время.

Бом... Бом-м-м...

Когда затих двенадцатый удар, тень прыгнула на лежавшего в беспамятстве Фильку и дунула ему в левое ухо. И оба исчезли.

Вместе с ними исчез и крылатый заступник.

Пробуждение оказалось мучительным и резким: все тело словно пронзили миллионы тонких игл, и Филька разлепил веки и вскрикнул.

— Тш-ш! — услышал он шепот, и, повернув с трудом голову направо, увидел сидевшего на ступеньках ангела. Только теперь это была не кукла в платьице, а самый настоящий юноша, ровесник Фильки, с чистыми глазами небесного цвета, широкой улыбкой и в бежевом спортивном костюме с вышитой на груди розой. Крылья были при нем — громадные, ослепительно-белые, они колыхались за спиной собеседника, частично закрывая обстановку. — Не шуми! Они услышат и придут.

Стахов открыл рот и только было собрался пожаловаться крылатому на болячки и двоившуюся картинку... Как вдруг вместо слов издал тоненькое хрюканье.

Никогда еще не охватывал его такой пронзительный черный ужас. Он вскочил, наплевав на усилившееся колотье во всех конечностях, и понял, что стоит не на двух, а на четырех ногах. Точнее, ножках — коротеньких, розовых, покрытых щетинкой и оканчивающихся светло-желтыми копытцами.

Филька-поросенок завопил бы сиреной, да ангел успел первым: ухватил его за рыльце и крепко прижал нижнюю челюсть изящными прозрачными пальцами. Так что вместо ора вышел новый сдавленный хрюк.

— Говорю же — веди себя тихо, Филипп, сын Андреев, — строго молвил ангел и отпустил рыльце трясущегося воришки. — Не то все мои старания пойдут прахом, они отыщут твой след, заберут в дом Злыдня, зарежут и сварят в большом котле на нечистый праздник.

Поросенок внял просьбе и замолк. Из глаз его покатились крупные слезы. Давно не плакал Стахов, пожалуй, лет с семи, когда увидел, как отец смертным боем колотит страдалицу-мать. А теперь-то не мог остановиться.

— Ничего, — ангел все понял и погладил несчастного по толстой спинке. — У нас еще есть надежда. Нужно только пробраться в центр города, на площадь, найти Жив-дерево, снять с него золотой колокольчик и вернуться в людской мир. А там помочь кое-кому, и с меня снимут наказание, а ты станешь снова человеком. Готов сделать, что нужно?

Поросенок справился с собой и попробовал кивнуть... Какое там! С эдакой короткой шейкой... Он неуклюже преклонился перед ангелом, подогнув передние ножки, и хрюкнул что-то вроде «да!».

Ангел склонил голову, улыбка его стала грустной.

— Одна беда, стоит нам двинуться, нас приметят шпионы Злыдня... Нужно что-то придумать для маскировки.

Он задумался, потом просветлел и щелкнул пальцами. Филька почувствовал, как в спине что-то хрустнуло, и захотел выпрямиться. К его изумлению, это удалось — теперь он стоял на двух задних ногах и мог ходить почти как человек.

— Измажься грязью вон в той луже, — посоветовал ему ангел. — Ну, а я... Пожалуй, стану вот таким. Авось тоже сойду за черта.

Костюм его почернел, крылья стали грязно-красными и как будто обуглились по краям, а сам ангел сгорбился, поседел, и в лике проявилось нечто хищное и лукавое.

И оба путника двинулись по извилистым улочкам неведомого города к цели.

Кругом плыл сизый, неприятно пахнущий туман, неба не было видно. Ни звезд, ни фонарей, однако же все предметы и здания различались без труда. Каменная мостовая, по которой кто-то разбросал всякую дрянь и мусор, брошенный экипаж без лошадей, куча бочек... Немногочисленные обитатели, выныривая откуда-то из переулков, мычали что-то Стахову и ангелу, те рычали в ответ такую же тарабарщину. Пока что все шло гладко.

— Хрю? — Филька снова попробовал заговорить, но тщетно.

Однако ангел вопрос понял. И стал шепотом рассказывать:

— Я-то в дом к Елене попал не случайно. Умирала она тяжело, боялась, вот и попросила у Бога хорошего проводника на тот свет. А я молодой был, ретивый, и пока летел, решил одного зазевавшегося бесенка прихватить и настращать. Он верещал во всю ивановскую, я злился, а нам, светлым духам, положено и в борьбе сохранять спокойствие. В общем, вырвался он и упал прямо в трубу дома, провалился в подпол, спрятался. А Елене уже совсем было худо, меня звала... И пока я опоминался, пока летел к одру, умерла бедная без покаяния. Спасло ее лишь милосердие — мужнины деньги она раздала почти все бедным. Только одного доброго дела не хватило до полного оправдания... Ей судили остаться в доме на время, мне тоже, в облике куклы, ну, а бесенок, затаивший на меня злобу, опять-таки получил выговор от начальства и стал нас изводить мелкими пакостями. Долго ли, коротко ли, годы шли...

Стахов жалобно захрюкал.

— Да, и тут появились вы трое, дуралеи великовозрастные, — ангел нахмурился и стал очень похож на карикатуру. — А бесу только того и надо было. Вы нарушили равновесие и помогли ему укрепиться и вернуться в темные кущи с добычей. Хорошо, я пролез в ту же дверь и успел тебя выхватить из его лап. И прыгнуть в другую сторону...

Филька робко погладил верхним копытцем крыло ангела. И тот на мгновение засиял, но тут же потух, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Потом улочка закончилась, и впереди раскинулась площадь.

Стахов с ужасом взирал на пространство, заполненное перевернутыми скамейками, покореженными фонарями с разбитыми стеклами, поруганными статуями с гнусными надписями и множеством иных, сразу не определяемых вещей.

В центре он разглядел высоченное дерево, похожее сразу и на дуб, и на ясень. Оно стояло в крепкой железной клетке, чьи прутья блестели острыми шипами. Мало того — от ствола к клетке тянулись тысячи тонких нитей с колокольчиками, и отыскать там один-единственный из золота... На это век уйдет!

Ангел тоже смотрел на дерево с тоской. Но потом он вздохнул и кивнул напарнику.

Мужество бывает разным. Никогда Филька не боялся так сильно — даже в ту ночь, когда мать сбежала и оставила его с крепко пьяным папашей, даже в день, когда папаша избил его шнуром от пылесоса и вышвырнул, истекающего кровью, на улицу и захлопнул двери родного дома навсегда. И никогда он не был так уверен, что делает правильное и нужное дело.

Ангел подсадил его у клетки и помог перебраться к дереву. Теперь колокольчик... Ага, вот и он! И не высоко! Филька если и был в чем-то хорош, то в кражах — но какой вор украдет, не имея нормальных рук? Отчаявшись, он огляделся и вдруг увидел тонкую ветку с развилкой.

Песни слагают многие, о многом, но кто сложит песню о поросенке, который зажатой в зубах веткой снял-таки вожделенный золотой колокольчик и вернулся с ним к торжествующему ангелу? Ох, не найти таких певцов!

Ангел взял колокольчик и не удержался от смеха.

От этого звука площадь вздрогнула, и тени на краю зашевелились и кинулись к путникам.

— Беги! — у Фильки прорезался голос, хоть и хриплый и мало похожий на обычный, но все же. — Я задержу!

Ангел распахнул ставшие вновь белоснежными крылья и взлетел. Филька же вызывающе захрюкал и бросился к теням. В одну он врезался со всей силы, опрокинул, другие завизжали и кинулись на него скопом, скаля клыки и выпуская когти.

Они его одолели, конечно. Схватили, связали ножки попарно и, вздев на палку, понесли в самый мрачный и страшный особняк — в дом Злыдня.

И лязгали ножи, и завивался клубами пар над отполированным до блеска котлом, и плясали вокруг котла черти, а сам Злыдень, неописуемый урод, глядел на съежившегося от страха поросенка так, что и великий герой бы опозорился мигом...

А потом откуда-то сверху прозвенел золотой колокольчик. Злыдень вздрогнул, квакнул и зажал лапами острые уши, черти кинулись наземь и задрожали, а Филька радостно заорал с разделочной колоды:

— Наши! Наши прилетели!!!

И точно — наши летели красивым клином, светясь и ликуя, и пели что-то такое, отчего вся боль и страх разом ушли, и стало хорошо и весело.

Небесный отряд приземлился и времени даром терять не стал. Филькин ангел бережно развязал дрожащие ножки и, взяв поросенка на руки, вознесся обратно. И его бойцы-товарищи, осветив внутренность адской кухни и поморщившись, взлетели следом.

Филипп Андреевич Стахов встал с пола и ощупал голову. Та почти не болела. Он покосился на буфет: ангела с розой и колокольчиком там не было.

Сам дом ощущался иначе: ни теней по углам, ни призраков на чердаке. Ничего необычного. Кроме...

— Эй, дебилы! Где вас носит, я просил рычаги и колеса! — раздался со второго этажа рык Витька.

Стахов усмехнулся и быстро поднялся к зовущему.

— Ты бы не разорялся, Витенька, — сказал он с порога участливо. — Тем более Славка сбежал давно. Денег тут нет, инфа сотка, покойница все раздала. Ну, прощай, я пошел.

Он повернулся спиной и к Витьку, и к своему грязному прошлому вместе с обидами и ненавистью. Одолел лестницу почти вприпрыжку, насвистывая ту самую, спасительную песню.

На крыльце, глядя на звезды и снег, Стахов почесал затылок и вопросил воздух:

— Так золотой колокольчик — это выкуп был, да? За Елену?

Высоко, между звезд и облаков, промелькнула светлая фигура. Раздался звонкий смех.

Стахов вздохнул полной грудью, расправил плечи и шагнул в новую жизнь.