Ангелы града Петрова

Не стоит город без святого,

селение без праведника.

(Народная поговорка)

Кто меня знал, да помянет мою душу

для спасения своей души…

(Ксения Петербуржская)

У ангела были пустые, точно червями выеденные глазницы. В корявых, потрескавшихся ладонях его, жалостно сложенных на груди – стыли бурые стебли роз, кололи мраморные пальцы беспомощно-высохшими шипами. Ксения погладила ангела по плечу.

– А ты тоже мертвый. Как я. Мертвого над мертвыми поставили… – и засмеялась, озирая глазами могилы.

Гроб опустился наземь, тяжко скрипнув промокшей доскою, в чавкнувшую сыто могильную грязь вперемешку с корнями травы и червями, рассеченными надвое острой лопатой. Застучали первые комья о крышку. Ксения сморщилась, обхватив руками виски.

– Как бьются-то… будто камнями кидают… это к чему? Чтобы в срок из гроба не поднялась? – она вновь рассмеялась, и блеклые ангельские губы содрогнулись в улыбке в ответ ей.

– Ксения Григорьевна, голубушка! Что ж вы на землю-то сели, застудитесь! – ветром колеблемая, тень встала между Ксенией и ангелом, встревоженно вскинула пухлую руку. – Горе ваше огромно, но меру бы надобно знать! Беречь себя надобно…

Земляно-черная, муха тронула крыльями ангельское белоснежие, с маху села на сколотый ангельский нос, возмущенно жужжа. Ксения пожала плечами.

– Не с той говоришь, Параскева. Ксению в могиле хоронят, – она качнула головою, туда, где слаженно скрипели лопаты и склизко шлепалась в крышку гроба земля, – а с тобой Андрей Федорович разговаривает. Он – живой, – с убежденностью добавила она, ткнув себя пальцем в грудь. – Ксения – мертвая. Понимаешь меня, Параскевушка?

Тень отринула прочь, заполошно всплеснув руками, мазнула ангелов бок напоследок ускользающе-серым.

– Ахти… помешалась совсем! С горя безумицей стала! Батюшку бы сюда, отчитал бы молитвами, в разум вернул!

Ксения поднялась на ноги, выпрямилась в рост перед тенью, заслоняя собою ангельский лик.

– С батюшкой сама разговаривать буду, – неожиданно твердо сказала она. – Все скажу – и про виденья ночные, и про дневную свою слепоту. В воду смотрюсь – и нет меня, Ксении нету больше. А Андрей Федорович – есть. Ангел его видит, птица мимопролетная видит, и ты увидеть должна.

Она зажмурилась крепко, впуская под веки угольно-черную тьму. Там, в темноте, бились белые молнии взмахами ангельских крыл, и пламенноокие серафимы пели слаженным хором, нагоняя грозу невиданной силы. Непроглядною пеленой наступая с залива, тьма окутала город, удушливо-серыми тучами собралась над Смоленским погостом. А потом – словно чья-то исполинская длань сжала тучи в мокрый тугой комок, ливневыми струями оросивший могилы, и грустного ангела, и Ксению, запрокинувшую голову хищным потокам дождя.

– Вот и проводили Ксеньюшку… теперь и поминки справить можно, – наконец прошептала она.

***

Настежь открытые, окна сочились потоками солнца, позолоченным загаром плескали в гипсово-бледные лица – купидонов, притаившихся под потолком. Крыльями прилепившись к колоннам, они наблюдали за Ксенией, строя смешливые рожицы. Ксения погрозила им пальцем, и шалуны тотчас затихли.

– В уме ли ты, Ксеньюшка?.. – причитающе простонало над ухом. – Все имущество раздала, а теперь и дома своего хочешь лишиться?.. Кому отдать-то желаешь? – задрожавшие мелкою дрожью, пальцы с силой сжали Ксеньину руку.

Купидоны беззвучно хихикнули.

– Тебе, Параскева, – Ксения высвободила ладонь. – Ты жива еще, тебе дом нужнее. А мертвые – на погосте ночуют… Оставь же ты плакать, глупая! Видишь, они… – указующим жестом Ксения ткнула в кучерявые купидоньи головки, любопытствуя, свесившиеся из-под потолка, – они тобой недовольны. Дом на Лахте, пишите… – она махнула рукой, и перо согласно пошло по бумаге, черным вырисовывая стройные буквицы. – В наследство от Андрея Федоровича мне доставшийся, отдаю Параскеве Антоновой, со всей обстановкою в нем.

Шур-р… шур-р… Осыпаясь чешуинками гипса, купидоны покинули гнезда, взвились, зажимая в пухленьких ручках остророгие арфы, закружились над головою Ксении, точно два голубка, в солнцем залитом воздухе, в нимбе из беспокойных пылинок. Ш-шурх! Оседлали Ксеньины плечи, примеряясь к бело-гипсовым струнам, и – взыграли, выпуская на волю заточенные арфовы души, и Ксения замерла, обращаясь в единый слух.

– Музыка ангельская… Слышишь, Параскева? – с восторгом прошептала она. – Как играют… Господь милосердный, хорошо-то как!

Солнце вновь ударило в окна, прорываясь сквозь заслон облаков, зарумянило бронзой круглые купидоньи щечки. Спрятав арфы за спину, музыканты взлетели под потолок, в карусельно кружащейся пыли, в угасающих звуках последних аккордов. Ксения улыбнулась.

– Будто в райские кущи попала… Что перед всем этим имущество, дом… деньги ваши клятые – что? – она ткнула рукой под платок, поправляя встрепавшиеся волосы. – Разве могут они воскресить мертвеца? А живому надежду подать – разве могут?

Она развернулась к дверям, сочащимся серой коридорною чернотой и безмолвием. Трепеща голубиными крыльями, купидоны вспорхнули над створками их, пригласительно вскинули арфы, зернами рассыпая окрест нежно-белое сияние звуков.

И Ксения поспешила на зов.

***

Раскаленно-красный среди белого снега – ангел воздевал свой меч с мозаичных стен, и золотом растекался нимб над главою его, и, диковинно-золотые – распускались цветы за его белоснежными крыльями. Ксения протянула ладони, пытаясь согреться, окунула пальцы в тянущий от мозаики жар, и, согласно кивнув головою, ангел вдруг шагнул ей навстречу, в непроглядную снежную муть, и, кроваво-алый, меч его полыхал, словно факел, и серебряным отливали кончики перьев.

– Пойдем, – произнес он беззвучно, словно приглушая свой голос, от которого рухнули бы и церковные стены, и деревья окрест, спрятанные в снежные шубы… и сам Смоленский погост, зашатавшись крестами, обратился б в мучнисто-белую пыль, пыль под ангельскими ногами идущего рядом со Ксенией. – Пока не настало время большого пожара, скажи им… Ты ведь знаешь, что им сказать?

От ангела пахло молоком и мукою, и жар раскаленных сандалий его заставлял плавиться снег, точно масло на сковородке.

– Пеките блины… – прошептала, задумавшись, Ксения. – Скоро вся Россия блины будет печь… Пеките блины! – выкрикнула она темным, восставшим в снегу перед ней силуэтам. – Архангел идет от меня по правую руку, и души умерших трепещут на кончике меча его! Пеките блины!

– Да это ж блаженная Ксеньюшка, безумица с Петроградки! – весело отозвалось ей сквозь метель. – Иван, подай ей пятак. Пусть помянет в молитвах…

Чешуинкой золотисто-медного пламени в руки Ксении упала монета. Ксения дернулась, будто обжегшись, швырнула монету обратно в снег, искрящийся перед глазами ее.

– Потухнет! – выкрикнула вслед она, сквозь болью сводящий язык, опаляющий холод. – Архангел просил тебе передать, что потухнет. А пока что – пеките блины!

И все понеслось, закружилось в метельно-белом круговороте – храпящая лошадь извозчика и снегом притушенный скрип колеса, огонь, занимающийся там, за Смоленкой – «потухнет, потухнет!» – и мертвенный звон сотен, тысяч колоколов, над снегом, над камнем застывшей от холода невской водой – «преставилась матушка Елизавета Петровна! на самое Рождество отдала богу душу! пеките блины! Пеките, пока не потухло!»

Архангел остановился, и Ксения замерла вместе с ним, вглядываясь в пустые, черные окна своего бывшего дома.

– Не сожалеешь? – воткнув в снег пламенеющий меч, архангел махнул рукою к парадной. – Сходи, проведай. Я подожду.

В парадной было бесснежно и тускло, пахло воском истлевших свечей и кошачьею шерстью. Ксения поднялась по ступеням.

– Вот ты сидишь, Параскева, – с упреком сказала она, погружаясь глазами в мышино-серую штопку в замерших перед нею, враз задрожавших руках, – а там тебе Господь сына послал. Архангел просил передать, чтобы шла на Смоленское кладбище. Скорее, пока не потухло… И нет, я ни о чем не жалею.

И белые, как звезды, снежинки садились на щеки ее, умирая мгновенно, спаленные ангельским отблеском крыл, и белым змеились полозья саней вдоль заросшей кустами Смоленки. И Ксения бежала вслед им, и звоном звенели архангельские шаги за спиною ее. А потом – все закончилось, причитающими голосами и надрывным младенческим плачем, и красно-кровавые пятна на белом снегу обжигали глаза, точно колкие искры пламени. «Извозчик лошадью сбил… на сносях была бабонька… мертвая, мертвее некуда… а младенец живой…» – долетело до Ксении.

– Пойдем, тут тебе больше нечего делать, пусть другие блины пекут, – обронил усмешку архангел, и, поднятое к небесам, лицо его просветлело. – Живые тушат огонь, а мертвые – спят на Смоленке, и снег заметает могилы их, мягчайшей периной, и солнечный свет не тревожит их невидящих глаз. Пойдем.

И, взяв ее за руку, он поднялся – над церковью и церковной оградой, под мраморно-белые облака, облетающие перьями снега, и Ксения вознеслась вслед за ним, не чуя под собою обледеневших ступней. И воем взвыла метель, и бросила их в самое небо, ставшее вдруг до невозможности близким, в противоположность далекой земле.

«Потухнет!» Оброненною монетой солнце закатилось в снега, светило над головой тускло-пепельным серебром. Ксения пришла в себя, на коленях у церковной стены, полыхающей жарко-красной мозаикой. И ангел – смотрел на нее из картины, опираясь на меч.

***

Хрустально-белые, невесомые, плыли по небу облака, и рассветное солнце плескало в хрусталь бледно-розовым светом, и нежный, едва уловимый звон доносился до Ксении – от столкнувшихся на лету облаков. Ксения шла вдоль Невы – зеркала с потонувшими в нем кораблями, и небом, и Петропавловским шпилем, точеной иглой вонзившимся в зыбкую невскую воду. И ангел на шпиле простирал сквозь волну указующий перст, и крылья его дрожали от набежавшего ветра – по-голубиному часто. А потом, птичье-звонко курлыкнув – он покинул насиженный крест, и взлетел, над вскипевшей восходом Невой, над темными бастионами Петропавловки, закружился над головою Ксении, и она побежала, вслед тревожному взмаху птичье-ангельских крыльев, вслед одеждам его, омываемым ветром, в перекрестья василеостровских линий и перспектив, в черно-серые тени деревьев, укрывших собою Смоленку – туда, где стальные ворота кладбища прятали обветшавшую старую церковь, и новую, что росла рядом с ней, укрепляясь корнями в петербургской неверной земле.

– Почему бы ей не расти еженощно? – подмигнув Ксении золотом отливающим глазом, ангел сел на кирпичную груду, красно-рыжим холмом воздымавшуюся между блеклых могил. – Бери кирпичи, сколько руки удержат, да неси на леса.

Кирпичная крошка колола ладонь, точно птичье-острые клювы впиваясь под кожу, и Ксении отчего-то подумалось, что там, в кущах райских – ангелы живут на деревьях, вьют себе гнезда из пересохшей небесной травы под высокими звездами, под негасимою райской луной, и ночи в раю – похожи на ночи питерские, белые, сказочно-зыбкие…

– А здесь, на земле – мы строим ангелам обиталища из стали и кирпича, – раздумчиво протянула Ксения, – чтобы холодные ветры не проморозили их, чтобы проливные дожди не истерли с крыл ангельскую позолоту… И чтобы мертвым было где приютиться, когда выпадет снег. Мертвые – они ведь тоже от хлада страдают, – она коснулась рукою своих полуистлевших одежд: юбки красно-кирпичного цвета и кофты ее, цвета облинявшей травы. Леса стояли пред ней, росли до самого поднебесья из питерской дряби болотной – в белесые облака, и, скованная в клетке их, стояла пред Ксенией новая церковь, безглавая, не одетая в золото-иконные ризы, и Ксения скорбела о ее некрасивости, о жалкости ее пред безжалостно-ясным солнцем петербуржской ночи.

– Достроят… достроят тебя скоро, голубушка, – утешительно прошептала она, прижимая к груди кирпичи. – И я помогу, как ангел велел, строительству поспособствую…

И лестница вознесла ее на леса, к опаляюще-белому небу.

***

Вода прибывала между могил, потоками шла с растревоженной Монастырки, волнами билась о стены надгробий, и мертвые недовольно ворочались под землей, и их тревога – гнала Ксению прочь, по топкой грязи погоста, меж вросших в могилы крестов и траурно-черных древесных ветвей, склонившихся над мертвецами.

И солнце тускло светило ей вслед, холодной недотаявшей льдинкой, и жухлые кораблики листьев неслись по воде, собираясь в большие флотилии, и в краткий, будто ножом срезанный миг – Ксения вдруг увидела себя на борту одного из таких кораблей, вместе с прочими сонмами умерших уходящую со ставшего вдруг таким неуютным кладбища, и виденье заставило ее улыбнуться.

– Беспокойна Нева-матушка… как бы беды не случилось, – подобрав юбку от водоворотов, бьющихся у самых колен, Ксения обернулась назад, к вспучившейся водами Монастырке, к путанице кустов ее, скрывшихся под накатившей волной. – И без того ждут Петербург еще немалые беды…

Дыханье ее внезапно перехватило, как от леденящей воды, и слабыми сделались ноги. Цепляясь за стену погостного склепа, восставшую перед ней, как скала, Ксения видела дымкое марево над взбунтовавшейся Монастыркой, серыми тучами убегающее по бескрайней воде, и звонкие трубы гремели над ним нестихающим громом, и ослепительным серебром расходилось по небу сияние.

А потом – тускло-белое небо распахнуло врата, выпуская на землю архангела, в ярко-алом плаще, ниспадающем с плеч, и венце золотого огня, заставляющем расступаться пред ним тяжко-серые невские воды.

– Мертвым пора в могилу вернуться, негоже им по земле ходить дольше срока отмеренного, – прогремел он, простирая свой меч над испуганно замершей Монастыркой. – Беды живых – больше не их забота.

– И все же – позволь мне остаться с живыми, чтобы помогать им и далее, в меру умения моего, – Ксения не отвела взгляд. – Слабые они, ангел-батюшка, непутевые… жалко мне их, остающихся в этом гнилостном месте без покрова и защиты. Позволь мне…

– Пусть будет по-твоему, – архангел взмахнул рукою, и бледная, как кости, волна, накатилась на Ксению, камнями сдавила ей грудь, вышибая последние остатки дыхания, забирая на дно Монастырки, и там, в непроглядной сырой черноте, среди колких ракушек и рыб с равнодушно-пустыми глазами – Ксении вдруг почудился нежный арфовый перебор, точно гипсовые купидоны вновь заиграли над ухом, только пение их было сильней во стократ.

– Будто в раю оказалась… музыка ангельская… – Ксения открыла глаза, чувствуя необыкновенную легкость, словно сброшены были все гири земные. Воздух вкруг нее серебрился, гудел от ангельских сонмищ, и, пронзительно-белые – крылья распускались за спиною ее, несли ее ввысь, к просветлевшему солнцем небу. А внизу, под саваном облаков – лежал Санкт-Петербург, и Нева обнимала илистые берега его, баюкала в зыбких, водянистых объятиях. Город, где сплелись живые и мертвые, город тех, кто помнил ее и мертвой, и живой… – Пусть те, кто знал меня, помянут душу мою для спасенья души собственной, – шепнула Ксения, обещая, – а я не оставлю их своею защитой. Ни на миг не оставлю, – прибавила твердо она.