Ангелы и демоны

Закатное небо было закрыто легкой туманной и все еще голубоватой дымкой. Ни контуров облаков, ни смога. Оставалось только гадать…

— Верный! Когда уже?! — крикнул ему приемщик позади.

…как при взгляде на картину середины семнадцатого века. Было ли то скромным умолчанием от художника, не взявшегося воплощать изменчивый образ облаков или краска, описывающая этот мир, утратила свою силу. Или это осознанный ход?

— Уже час в эфир светимся, как елка! Верный, когда уже?!

…Кажется, цвет неба больше всего походил на «Сбор винограда». Забытую картину забытого художника: заросшие роскошные руины циклопических масштабов, река, убогий одутловатый замок за рекой. И люди в псевдо-античных нарядах перебирают собранный виноград. А небеса опустели.

— Будет, — ответил он наконец, поднимаясь с колена и откидывая в сторону волосы. Их приобретенный немного серебристый оттенок, скрывавший былой цвет, приятно контрастировал с гладким юным лицом, как будто намекая на пройденные лишения, которые наложили известный отпечаток, но не смогли сломить или даже измотать натуру.

Площадка была тщательно расчищена от мусора. Все, что на ней оставалось — простой геометрический меловой узор.

Верный прикоснулся тонким носком ботинка к маленькому проектору в углу площадки. Пыль поднятая шагом окрасилась зеленым, подтверждая существование световой плоскости, будто бы натянутой между проекторами над нарисованным на земле узором.

Опрокинуть его — и все. На миг луч осветит воздух прямо над укрытием.

YFYD-4? Так оно обозначалось в старых бумагах. Да. Именно в этом YFYD-4 через час никого не останется, сделай он одно поспешное движение.

Но так делать нельзя.

Верный отодвинул ногу от проектора.

Они должны сделать все сами.

— Прочти пока письмо, раз время есть, — сказал Верный.

— Так нет его! Времени!

— И то правда, — успокоительно улыбнулся Верный и снял тонкую замшевую перчатку, чтобы отряхнуть от известковой пыли. Смысла в этом не было, но не хотелось самолично выбивать пыль на свою же одежду. Хотя и без того летнее пальто потеряло былой блеск.

— Я не знаю, как там у вас на севере, но…

— Принимай, — прервал Верный, снова резко встряхнув перчаткой, — не забудь, о чем мы договаривались. Один блок стимуляторов — мне. Я пошел.

— Так как я со своим позывным открою?! — рассвирепел приемщик, — сам же знаешь, что мой компрометирован!

— А, и точно! — спохватился Верный и достал из-за пазухи карточку, — вот. Когда я тебя тащил, мы возле половины комдива прошли. Верхней. Позывной еще открыт.

— Подожди, ты открытый позывной с собой таскал?! Это же, — приемщик все-таки принял карточку.

— Ну а почем мне знать, для чего комдив перед смертью свой открыл? — заговорщицки оглядываясь спросил он, — по мне, так некуда там его предъявлять было. Подозрительно это.

— Ты на него не наговаривай! Он пал смертью храбрых защищая нас!

— И в мыслях не было, — отмахнулся Верный, — потому и держал в тайне. Забудем об этом. Теперь его позывной точно хорошему делу послужит и ничему другому. Можешь и все довольствие списать, кстати. Чего добру пропадать?

— Ну… да… — не нашел возражений приемщик.

Хотя наверняка должен был знать всякое. В том числе то, для чего комдив копил довольствие.

Впрочем, для Верного сейчас это не имело большого значения: неизбежные особенности снабжения, неизбежные особенности того, как люди объясняют себе чужие и собственные проступки. А с мертвых вообще нет спроса. Да. Пока у Верного была другая задача — он обещал помочь в лазарете, и, помимо этого, было еще одно важное дело.

— Успеется, — сказал он почти про себя и, обогнув засыпанный песком бассейн, вошел в вестибюль, стараясь не поцарапать ботинки о битое стекло и металлический мусор.

Сигнатуры грузчиков, скучившихся за баррикадой возле лифтовых шахт, были едва различимы. Впрочем, и визуально они едва выделялись. Верный потер глаза и, снова оглядевшись, пошел вниз по лестнице. Здание было старым, бетонным, повсюду ощущались запахи из далекого-далекого прошлого, летучая органика, соли, что-то еще, призрачное.

Штаб YFYD-4 располагался глубоко, и времени насладиться воспоминаниями было вдоволь. Да и в самом штабе не могло случиться ничего нового — все будет как обычно — восторги от прибывшего груза, недоверие, вопросы о том «как там на севере» и очень много надежды. Потом кто-то все-таки попросит сводку, и тогда, после небольшой паузы, придется выдать и подготовленные данные, увидеть ужас собравшихся, увидеть их вновь разгорающуюся ярость и желание мести. Все, чтобы они не остановились и не зачахли в укрытии.

— Верный, это правда? — спросил один из грузчиков догнавший сзади по лестнице. Кажется, именно с ним он работал утром. Но из-за маски его сигнатура была все еще практически не различима. Помог лишь запах. Да, у людей с искусственной почкой запашок тот еще. Вроде и не сильный, но…

— Посмотрел? — грустно спросил Верный, — да. Все правда. Я все видел своими глазами. Не ссы. Мы им покажем. Втройне. Ты ведь этого хочешь? Значит, так и будет.

— А мы сможем? Я слышал…

Верный похлопал его по плечу улыбаясь:

— Для чего ты живешь-то? Чтобы смочь. Не ссы, — повторил Верный.

— Да я не…

— Ничего, — успокоил Верный, — если придется нам всем самим опять идти к перевалу, то я буду с тобой. Держись позади. Мне не впервой.

— Да я что! Я побольше твоего уже бывал! — опомнился грузчик.

— Правильно. Мы бывали и вернулись. И когда-нибудь вернемся с полной победой. С верной победой, — залихватски добавил Верный внутренне содрогаясь. Но другая риторика не подходила.

— Хех! — рассмеялся грузчик, — вот именно! Уж с твоими-то припасами!

— Это мой долг, — негромко ответил Верный и обернулся с горькой улыбкой, — ты ведь показал это видео другим?

— Верный… я…

Было видно, что грузчик почувствовал угрозу.

— Ты понимал, что это засветит наш информационный канал и все равно показал? — жестко спросил Верный.

— …

— Ну… — он приблизился к грузчику мучительно припоминая имя и снова по-отечески положил руку на плечо, — я первый нарушил устав. Время такое, что иногда не до устава. Уж у наших врагов — точно так. Они и совесть и честь позабыли, не то, что устав. А если мы все будем делать по правилам, то все только затянется. Нам нужно с открытыми глазами идти вперед. Верно я говорю?

— Так точно!

— О, хоть что-то по уставу, — шире улыбнулся Верный, но вдруг скривился, как от боли.

— Ты ведь в лазарете еще не был? — смутился грузчик, — как приехал и на кантине я тебя не видел. Все в порядке?

— Ха, — подняв руки, как дирижер, сказал Верный, — не уж-то похоже, что за меня какая-то болячка зацепится?

Под зданием все-таки было нечто до нельзя паршивое. Но об этом лучше было не упоминать.

Что-то жуткое.

— Да то-то и оно, — заминаясь, все-таки решился объясниться грузчик, — был гренадир — прям из тех самых — настоящий, как в былые времена. Все мускулами играл, а потом взял и сам помер. Представляешь? Не оторвало ничего, а когда вскрывали на случай био-оружия, так не поверишь — внутри живого места не осталось.

— Так то — гренадир. Какие ты, друг, у меня мускулы увидел? — хохотнул Верный.

— Ну есть у вас что-то схожее… — замялся грузчик, — боязно мне за тебя. Как ты пришел ведь — у нас все оживились. Комиссар говорил «вот она — наша цивилизация, хоть в аду, но при параде». Если сляжешь, все как есть задепрессуют…

Верный скучающе покачал головой:

— Ерунда.

— Но сходил бы ты, Верный, в лазарет, а?

Забота. Жуткая вещь.

И все-таки грузчик был наблюдателен. Процентов восемьдесят систем Верного — в полном ступоре. Невосстановимый отказ у шестидесяти — чистой воды проказа (если бы прокаженные могли ходить без головы). Тридцать… Да, примерно тридцать лет без стабильного подключения к Центру. Такое скажется и на лице.

Хорошо хоть биология в норме, не то, что у этого сборища калек. В лазарете у них и впрямь работает какой-то гений, что заставляет их жить почти как нормальных людей.

Но спускаться еще ниже и проверять совершенно не хотелось. Жутко не хотелось.

Нет. «Жуткое» — неверное слово. Что-то тошнотворное, отвратительное.

Да и буря снаружи, кажется, начиналась раньше, чем прогнозировалось.

— Мысль у меня одна появилась, — подмигнул грузчику Верный и решительно развернулся к лестнице наверх.