Ангельская хроника, или все будет пу-пу-пу. Часть 3

Конец января выстелил Волгоградскую область снежной простыней, жесткой и колючей. В четыре часа вечера поезд «Волга-Экспресс», вздохнув гидравликой, тронулся в сторону Москвы, увозя пассажиров, запах чая из титана и двух священников с попутчиками.

В купе №7 сидели отец Евгений, настоятель Никольского храма при одной больнице, и отец Иван, настоятель храма святых Новомучеников при другом больничном комплексе того же Волжского. Они ехали на большую конференцию. Наступала ночь. Отец Иван пытался читать какую-то умную книжку, но мысли упрямо разбегались. Отец Евгений уже дремал, уткнувшись в стёкла, за которыми проплывали тёмные стволы зимних деревьев.

На верхней полке, в невидимом для обычных глаз измерении, располагались два ангела-хранителя. Пафнутий, неугомонный попечитель Никольского храма, и его друг, строгий ангел Анатолий, хранитель храма Новомучеников.

— Я не понимаю, — ворчал Анатолий, поправляя невидимую шапочку. — Твой «обратный канал», твоя миссия — изучать радость в Волжском. Какое отношение имеет эта поездка?

Пафнутий, который только что закончил рисовать смешной смайлик на запотевшем стекле прямо перед лицом спящего отца Евгения, ухмыльнулся.

— Прямое, брат Анатолий. Феномен требует изучения в разных сферах. Ты же читал предписание: «В условиях его возникновения». А радость — она как сквозняк. Дует, откуда не ждёшь. Особенно в поезде Волгоград-Москва в конце января. Это же идеальный инкубатор для хандры! А где хандра, там и поле для её изгнания.

— Здесь кроме тоски да спёртого воздуха ничего нет, — буркнул Анатолий. — И перестань парить передо мной. Ты занял всё пространство.

— Пространство мысли безгранично! — парировал Пафнутий, делая сальто в воздухе и случайно задев невидимым крылом светильник. Тот закачался, и свет в купе на секунду затрепетал.

— Ой, — без тени раскаяния прошептал он. — Кажется, я добавил мистики.

И словно по его слову, феномен начался.

В три часа ночи в соседнем купе захныкал ребёнок. Не капризный плач, а тихое, безнадёжное всхлипывание от усталости и сбитого режима. Мать, утомлённая дорогой, что-то шептала уставшим голосом, но ребёнок не унимался. Отец Иван, чуткий пастырь своего больничного храма, где тишина — часть терапии, оторвался от книги.

— Никак не угомонится бедняга, — пробормотал он, протирая глаза.

— Дорожная тоска, — вздохнул отец Евгений, просыпаясь от дремы. — У пациентов в нашей больнице такое же бывает в палатах долгими ночами. Только там стены давят, а тут — колёса стучат.

Ангел Пафнутий ткнул локтем в бок ангела Анатолия, чуть не сбив того с полки.

— Видишь? Первый симптом. Отчаяние, пусть и маленькое. Классическая среда. И наш научный долг — вмешаться!

— Вмешаться? Ты что, прямо явишься им в сиянии и скажешь: «Не плачь, дитя, ибо я ангел»? — саркастически спросил Анатолий.

— Фи, какие банальности! — Пафнутий скривился. — Я пойду более изящным путём. Путём… ангельского намёка.

И прежде чем Анатолий успел его остановить, Пафнутий просунул голову сквозь стену купе, прямо над полкой, где лежал отец Евгений.

— Чай… — прошептал он прямо в ухо спящему священнику самым задушевным, похожим на лёгкий сквозняк, голосом. — Травяной… успокоительный… в жестяной коробочке…

Отец Евгений во сне почесал ухо и пробормотал: «Мята… чабрец…» — и повернулся на другой бок.

— Не сработало, — констатировал Анатолий.

— Работает! — настаивал Пафнутий. — Он уже в процессе! Смотри!

В купе вошла проводница, Нина Семёновна, женщина с лицом, как у человека, познавшего эту жизнь досконально, включая все расписания и уловки пассажиров.

— Опять ваш сосед плачет? — спросила она, устало опираясь на косяк. — Мать одна, едут к врачам в Москву. Диагноза толком нет, от того и нервы у обоих шалят.

Священники переглянулись. И тут отец Евгений, всё ещё под впечатлением от странного сна, вдруг спросил с просветлённым видом:

— Нина Семёновна, а у вас в «Титане»… вода горячая? И объём, говорите, какой?

Нина Семёновна уставилась на него, как на внезапно заговоривший чемодан.

— Вода? Горячая. Объём… стандартный. Для чая хватит.

Через пять минут в купе №7 пахло не «поездным» чаем, а чем-то домашним. Отец Евгений, к своему собственному удивлению, покопался в рюкзаке и действительно нашёл жестяную коробочку с монастырским сбором: «А я и забыл, что её взял!». А отец Иван тем временем, вдохновлённый примером коллеги, с решительным видом извлёк из своей сумки… немного потрёпанного плюшевого медвежонка.

— В нашем храме есть «утешительный ящик». Вот взял на всякий случай … Может, отнесём малышу? — смущённо спросил он, словно предлагал контрабандный товар.

Нина Семёновна посмотрела на коробочку, на медведя, на двух священников и покачала головой с выражением человека, который думает: «Ну и странный народ эти священники».

— Ну вы даёте, батюшки. Ладно, сейчас попробую. Но если медведь не поможет — я ни при чём.

Ангел Анатолий наблюдал, скрестив руки.

— И что? Чай и игрушка. Маленькое земное добро. Ты всего лишь подсунул им идею. Разве это феномен?

— Это маленький импульс! — восторженно прошептал Пафнутий, уже записывая что-то в невидимый блокнот золотым пером. — Я не создал доброту. Я лишь слегка дотронулся до нее! Смотри на резонанс!

Через десять минут плач стих. Сменился смешком. Мать выглядела моложе. Мальчик Стёпа прижимал к себе медвежонка и с благоговением смотрел на «волшебный чай от дяденьки в чёрном».

— Зачёт! — Пафнутий мысленно поставил галочку в воздухе. — Эффект достигнут. Но цепная реакция на этом не остановится. Я чувствую!

И он не ошибся. Нина Семёновна, слегка растроганная, рассказала историю дежурному по вагону, дяде Коле. Тот, человек суровый, к утру пробрался в купе и, ворча «на дорожку», положил на столик две лишние пачки армейского печенья «Гарнир».

Пассажир из другого купе, торговый агент, подслушав разговор о больничных храмах, вышел в тамбур, сделал три глубоких вдоха и всё же вернулся.

— Батюшка, — обратился он к отцу Ивану, понизив голос. — А за тех, кто уже… ну, не выкарабкается, можно… просто помолиться? Без обрядов, так, мысленно? А то у меня дядя…

Отец Иван тихо поговорил с ним полчаса. Складка страшного напряжения на лбу агента разгладилась. Вернувшись в своё купе, он вдруг угостил соседа, студента, шоколадкой. «С чем это связано?» — удивился студент. «С тем, что жизнь, брат, прекрасна», — мудро изрёк агент.

К утру в вагоне сложилась странная, тихая общность. Люди улыбались друг другу в коридоре, делились яблоками, помогали с чемоданами. Это было лёгкое, почти осязаемое чувство, что ты не один в этом металлическом ящике, мчащемся сквозь зимнюю ночь.

Ангел Анатолий смотрел на Пафнутия с изумлением, смешанным с подозрением.

— Ты что, это всё… спрогнозировал?

— Я? Нет! — честно воскликнул Пафнутий, делая в воздухе витиеватую запись. — Я лишь слегка шевельнул первое звено. Всё остальное — они! Импульс малой доброты. Обрати внимание: началось с двух больничных священников, чья привычная среда — страдание. Но они принесли сюда не страдание, а его антитела! Простое внимание. Утешение. И оно оказалось… — он поискал слово, — …вирусным! В хорошем смысле.

— И это твой «феномен»?

— Его первое проявление в движении! — торжествующе кивнул Пафнутий. — Радость, рождённая не вопреки тяжести, а прямо из её преодоления. Она концентрированная, как этот чай. И, кажется, очень заразная. Запиши: «Опыт №1. Поезд. Успех».

Поезд мчался на север. За окном занимался холодный январский рассвет. В купе №7 отец Иван тихо молился, глядя на спящего Стёпу с медвежонком. Отец Евгений с глубоким удовлетворением пил свой чай, заедая его огромной кучей бутербродов и размышляя о природе снов и странных совпадений.

А на верхней полке два ангела подводили итоги.

— Значит, пункт первый полевого исследования, — диктовал Пафнутий, а Анатолий, скрипя невидимым пером, записывал. — «Изолированная подвижная система (поезд) усиливает эффект резонанса от малых добрых дел. Достаточно одного импульса (намёк+чай+медведь) для запуска цепной реакции. Радость показала свойства социального вируса средней степени заразительности».

— В Канцелярии скажут, что мы сошли с ума, — пробормотал Анатолий, но в его голосе звучал интерес.

— С ума сходят от скуки, брат! А мы как раз её и лечим! — Пафнутий снова взмыл к потолку, едва не задев головой. — Но это только разминка! Впереди — Москва. Большая, чужая, шумная. Настоящий полигон! Посмотрим, как поведёт себя наш «обратный канал» и вирус волжской радости в каменных джунглях. Эксперимент, — он сделал эффектную паузу, — вступает в активную фазу!

И поезд, как стальная игла, прошивал белую ткань зимней России, увозя в своём сердце тёплый, невидимый и слегка озорной груз, который только-только начинал свою великую, дурацкую, пафнутьевскую работу.