Ангст

— Эй, кто там? Я не держу приют для бездомных. Спускайся или проваливай! — заворчал хриплый голос.

Видно, я стоял слишком долго после того, как о моем присутствии оповестил ржавый колокольчик под потолком. Не слишком дружелюбно, как и всё в этом городе. Я спустился в подвал под унылые всхлипы своих сапог.

Тесный зал с картинами на обшарпанных зеленых стенах встретил запахом плесени и чеснока. Посетителей не было. Лишь низкорослый полноватый бармен суетился за ржавой стойкой. Его редкие седые волосы казались зеленоватыми при свете пыльной лампочки. Ловким движением он достал два граненых стакана.

– Вымокли? За грубость простите, мальчишки докучают. — Бармен вытер руки о замасленный фартук с буквами Т-М К. — Ну, добро пожаловать. Располагайтесь, я налью лучшее пиво в Бренвите.

— Благодарю. — Повесив плащ на гвоздь, я подошёл к стойке: — А вы?..

— Теодор-Марк Кальт к вашим услугам, — поклонился бар- мен и хрипло рассмеялся, видимо, над моим выражением лица. — Вам, приезжим, такое сложно, знаю. Просто Тодди в честь деда. Распространенное имя у нас, между прочим.

Я кивнул. Голова раскалывалась, и думать над странной выходкой бармена не было сил. Едва опустившись на стул, я чуть не рухнул — ножки оказались расшатанными. Да как же меня угораздило застрять в этой дыре?

Пока бармен наполнял бокалы, я блуждал взглядом по залу: деревянный сервант без стекол, картины на стенах и букет бумажных цветов на стойке совсем не вписывались в мое представление о баре. Барахолка какая-то.

— Вот так удача! — Бармен похлопал по деревянной бочке и уселся напротив. — Эйдос отправил к нам ищейку, и вы попали прямиком ко мне.

Я поморщился — пиво оказалось кисловатым, с привкусом плесени. Лучшее пиво в городе. Серьезно?

— Журналиста. Не любите приезжих?

— Ну, отчего же? Любим. Приезжаете все такие важные, одеты с иголочки, изъясняетесь иначе, кожа чистая. Надолго ли пожаловали?

— На месяц, возможно, больше. Нужно подготовить материал для статьи. Курить можно? — Взглянув на бармена, я заметил мелкие багровые пятна на его лице и шее. Такие же, что у хозяйки Гестхауса. Значит, люди здесь и правда болеют. Интересно, через сколько появляется эта дрянь? По коже пробежал холодок.

— Журналист, значит, коллега. — Он толкнул железную пепельницу в мою сторону. — И чего вам не сиделось в такую погоду?

— В Гестхаусе? Нет уж, я лучше бы на вокзале жил. — Меня передернуло от мысли о тесной комнате с нарисованным на стене окном.

— А что Гестхаус? Хорошее здание, не аварийное. Раньше пекарня была, потом перестроили. А что хозяйка недобрая, так потому, что нет никакой нужды гостям угождать. Сегодня вы здесь, а завтра знать нас забудете.

— Задерживаться не хотелось бы. — Я закурил, стараясь перебить кисловатый вкус. — Только без материала нет мне пути назад, а вы, местные, оберегаете тайны своего Бренвита с завидным усердием. Вы вот первый человек, кто со мной заговорил, за несколько часов, что я здесь. К чему это? В соседних городах живём, на поезде всего пара часов...

— Не соседние города, а два разных мира, а мост между ними — Огромная ошибка! Вот взорвут его, и снова заживём. И ищейки пропадут с улиц нашенских.

— Тодди, — я смягчил тон, глядя на красное лицо бармена, — у вас есть семья?

— Доченька Либи, Либерти, — улыбнулся он, сменив гнев на милость. — Красавица, зарабатывает хорошо. У нас это редкость большая.

— Чем занимается?

— Венки плетет для могил. — Старик махнул рукой, отгоняя муху от своего бокала. — Люди здесь мрут хуже вот этих жужжащих.

— Это сплела она? — указал я на бумажный букет лилий в стеклянной вазе.

— Не, это от мамки моей осталось. Нашел среди старых вещей и притащил сюда. Недурно? — Бармен смахнул пыль с бумажных лепестков. — Умелица была, и дети её любили, тётушкой Берти звали. Вот мне рассказывали...

Слова бармена заглушил раскат грома. Единственная лам- почка с треском потухла. Вот чего не хватало для полного счастья. Стойка пошатнулась — бармен карабкался на нее, ворча себе что-то под нос.

Сложно было разглядеть, что он делал, но лампочка снова загорелась, правда, на этот раз совсем тускло.

Тодди занервничал:

— Шутовский сын! Теперь точно никто не придет. Допивайте и проваливайте. Нечего здесь вынюхивать, поплачусь ещё за свой болтливый язык.

— Старина, — я схватил бокал, который чуть не свалился со стойки, — куда вы торопитесь? Может хоть, дождь переждем? Погода нелётная.

— Мне какая печаль? До Гестхауса бежать вам, а я поднялся на второй этаж — и дома.

— Упёртый старик! — Я достал несколько мокрых купюр из кармана брюк и кинул ему под нос. — Сложно составить компанию?!

Бармен посмотрел на деньги, улыбнувшись беззубым ртом:

— Это лишнее, но оставь — пусть сохнут. — Он полез в сер- вант, достал закуски. — Но тебя, журналист, недооценил, каюсь.

***

Стояла глубокая ночь когда Тодди в очередной раз наполнил бокалы. Лампочка всё ещё горела, освещая скромный ужин: сигареты, чесночные гренки и пару сушеных рыб.

— Занятно, что ты пришёл именно сюда. Сейчас на каждом углу выпивальни, а вот раньше на этой улице был я один. Знал бы ты, сколько молодежи ко мне ходило! Больше не ходят, оно и к лучшему. А то, видите ли, я их дурному учу.

— Выпивальни... Лучше бы сделали что-нибудь с этой вонью, — поморщился я.

Дождь прошел. Теперь с улицы несло квашеной капустой и тухлыми яйцами.

— Много ты смыслишь! — засмеялся Тодди, — Встречал пьяниц, пока шел сюда, синюшных по-нашенскому?—

— Было дело. — Я почесал затылок, вспоминая свой путь от вокзала. — Много встречал на вокзале и лавочках под навесами.

— Так это ещё погода, говоришь, нелётная. Этих синюшных здесь толпы ходят, вот стекло мне недавно разбили. — Тодди указал на окно под потолком, обтянутое тканью.

— А управляющий что?

— Ему-то чего тревожиться? Пока молодежь занята, нет этих забастовок. А то выходят на улицы, перекрывают мост, забрасывают поезда бутылками.

—Требуют ввоз мусора прекратить?

— Ввоз прекратить, завод мусоросжигательный закрыть... мусорник по-нашенски.

— Только молодёжь? Остальных вонь не донимает?

— Донимает, только завод рабочие места даёт. Есть людям нужно что-то, понимаешь? Есть и те, кто Эйданом грезит, как дядька мой. — Бармен махнул в сторону картин на стене. — Видел, куда попал вообще? Не выпивальня простая, а музей!

Я взглянул на одну из картин, что висела недалеко от стойки. На полотне было изображено полуразрушенное серое здание, покрытое шапкой пушистого белого снега. Под рамой на деревянной табличке красовалась подпись: «Весна на Армутштрассе, А-Г Унтенрганг». Зрелище казалось угнетающим, но, судя по улыбке бармена, он так не считал.

— Ты и не слыхал о нём, верно? — Бармен закурил, рассматривая пену в бокале. — Молоденький слишком.

— А сколько тебе лет?

— Да на днях уж сорок шесть стукнуло.

— Шутишь? — Я засмеялся, едва не подавившись гренкой.

Бармен был старше меня всего на шесть лет.

— Да, хорошо сохранился, это все говорят. — Тодди подмигнул. — Всё потому, что человек я счастливый, да и жизнь несложная. Отец был уважаемым человеком, оставил достаточно денег, чтобы я не работал вовсе. Потому сижу здесь, пью и общаюсь с людьми.

— И всё? Ты же коллегой меня назвал.

— Так я пишу, как и ты. Только не статьи, а заметки про жизнь. —Тодди достал ещё несколько рыбин.

— О том, скольких людей споил?

Бармен со звоном опустил стакан на стойку. Нахмурился, взглянув исподлобья. Холодный тон заставил меня немного протрезветь.

— А ты уверен, что твоя жизнь интереснее моей? Давай-ка проверим... — Он повернулся к стене, на которой висел потёртый календарь: — Сейчас начало марта. Ты помнишь, как прошел февраль сего года?

— Само собой, но и бутылка ещё не пуста.

Бармен бросил на меня строгий взгляд, и я в сердцах пожалел, что начал этот разговор.

— Так что было в феврале сего года?

Я попытался уцепиться сознанием хоть за какую-то мысль. Дни текли однообразно, каждый новый мало отличался от предыдущего, не принося ни радости, ни огорчений. Наконец мысль пришла.

— Фестиваль! — торжествующе произнес я, щелкнув пальцами. — Прекрасно помню. Эйданский фестиваль, на который позвали коллеги. Огненное шоу, салюты, море выпивки. Тебе бы понравилось.

— Фестиваль, ага, — повторил бармен. — Ну и сколько дней длился этот фестиваль?

— Три вроде, но я попал на один. Может, ну его? Плесни ещё. — Я протянул бармену свой бокал, но он словно не заметил.

— Так и думал. Помнишь один день из двадцати восьми.

— Без обид, может, лучше...

— А в феврале прошлого года хоть один день припомнить можешь? — перебил бармен. — Ясное дело, нет. Одно яркое событие затмевает всё, что было до него, и всё, что произойдет после. Память несовершенна, ошибки повторяются изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение. Вот поразмысли над этим.

Я прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок. Бармен говорил с важностью профессора, гордо задрав подбородок. Неужели перед зеркалом репетировал?

Тодди наконец наполнил бокалы и заговорил тихо, будто нас могли услышать:

— Пару лет назад я нашел несколько исписанных старых тетрадок на чердаке, одна из которых принадлежала дядьке моему. — Тодд достал из-под стойки несколько пожелтевших тетрадей. — Так вот, он пишет, что наша память способна удержать события одного дня за месяц, если речь про текущий год. За прошлые годы мы вспоминаем только даты смерти родственников. Чего я сказать-то хочу? Мы живем в лучшем случае двенадцать дней за год.

— Ровно двенадцать? По одному дню за месяц? Не два или один день за два месяца?

— Мне нравится, что ты сомневаешься! — торжествующе произнес Тодди. — Всё так, иногда два-три дня за месяц, но что это меняет, когда некоторые месяцы выпадают из памяти вовсе? Накапливать жизненный опыт бесполезно. Мысль, озарившая в миг вдохновения, забудется навсегда, а ты так и будешь оболтусом.

— Значит, если всё записывать, то и ошибок не будет? — я хлебнул пива.

Точно же, репетировал.

— Не совсем, но, записывая каждый день, ты сохраняешь память о нём, а твои дети, читая записи, смогут вынести урок, соображаешь? Я нашел целый ящик тетрадей пятидесятилетней давности. Большую часть этих закорючек не разобрать, но я сумел соединить эти записи в одну историю. Тебе любопытно?

— Почему бы и нет? — оживился я, предвкушая историческую сводку в своем журнале. — Видимо, это тот самый день, который мне запомнится в этом месяце.

— Тебе, как журналисту, интересно докопаться до сути, я тебе, так и быть, поспособствую. Только вот всё рассказать не успею. На сколько ты приехал?

— Допустим, на месяц.

— Славно. Будешь ходить каждый день — сопьешься, а по- тому выделю тебе двенадцать дней. Слушать меня двенадцать вечеров за месяц несложно. А я покопаюсь в записях и постараюсь рассказать тебе, как всего двенадцать дней одного года изменили жизнь моей семьи и целого города до неузнаваемости!

— Пятьдесят лет назад, говоришь? Ну, рассказывай, как вы до такого докатились.

— Тьфу, да ты ж языком едва ворочаешь. Завтра начнем. Только запомни, узнав тайну города, ты станешь его частью. Не страшно? Ну, тогда ещё по одной.