Анна

Книга посвящается

тем, кто ищет любовь во всех её проявлениях — в прикосновении, во взгляде, в тишине между словами. Тем, кто знает, что настоящие чувства — это не вспышка, а свет, который ведёт сквозь годы. Тем, кто не боится открыться, рисковать, доверять и верить в чудо.

И, конечно, тем, для кого любовь — это роскошь, которую они готовы носить с гордостью.

Эта книга посвящается тем, кто верит в любовь.

Не в любовь-иллюзию, сотканную из случайных встреч и пустых слов, а в любовь, которая дышит между строк. Которая рождается в малейшем движении, в невесомом касании пальцев, в молчании, наполненном смыслом.

Она для тех, кто знает: настоящая любовь — это когда мир замирает, а сердце продолжает биться в такт другому сердцу. Когда больше не нужно притворяться, доказывать, бояться. Когда ты просто есть — и этого достаточно.

Она для тех, кто ищет не страсть, что сгорает в мгновение, а свет, что освещает путь сквозь годы. Для тех, кто понимает: любовь — это дом. Тёплый, родной, безусловный.

И если сейчас ты чувствуешь, как внутри тебя что-то откликается, как мир становится чуть теплее, а сердце — чуть легче, знай: любовь уже здесь. Она была всегда. И эта книга — лишь ещё одно напоминание о том, что ты её достоин.

"Тень её света"

Сюжет вкратце:

История рассказана от лица Михаила — мужчины, чья жизнь полна любви, тепла и присутствия его жены Анны. Мы видим их будни, их маленькие радости, их путешествия и мечты. Михаил описывает, как они вместе гуляют по парку, готовят ужин, планируют будущее, смеются над мелочами. Читатель верит, что Анна рядом — её голос, её прикосновения, её улыбка оживают на страницах. Это настолько естественно и искренне, что сомнений нет: они счастливы вместе.

Но в финале раскрывается правда: Анна умерла 30 лет назад от тяжёлой болезни. Всё, что мы читали, — это не реальность, а мир, который Михаил создал в своём сердце и разуме. Он живёт так, будто она не ушла, разговаривает с ней, чувствует её тепло. Лишь в последней главе мы видим его старым, одиноким, сидящим у её могилы, где он тихо говорит: "Ты всегда будешь со мной". Читатель понимает, что любовь Михаила была настолько велика, что она победила время, смерть и одиночество.

Тёплый, светлый, с лёгкой грустью, которая раскрывается только в конце. История полна жизни и красоты, но финал добавляет глубокой меланхолии и восхищения силой человеческого сердца.

- Их любовь показана через простые, но яркие моменты: запах её духов, звук её смеха, привычка поправлять ему шарф.

- Михаил не кажется сумасшедшим — он просто живёт в своей правде, где Анна осталась навсегда.

- Финальный поворот заставляет переосмыслить всё прочитанное, превращая книгу в гимн вечной любви.

Приветствие для читателя от автора

Дорогие друзья,

"Тень её света" — это книга о самом чистом, что есть в нас: о любви, которая не умирает. Я писал её, думая о тех, кого мы теряем, и о том, как они остаются с нами — в каждом шаге, в каждом вдохе. Это история Михаила и Анны, но, возможно, и ваша тоже. Читайте её сердцем, верьте в их счастье, а в конце позвольте себе удивиться и, может быть, всплакнуть. Пусть эта книга напомнит вам, что любовь — это дар, который мы носим вечно.

С любовью,

Ваш автор

Оглавление:

1. Первый луч — Их утро полно света.

2. Шаги вдвоём — Прогулка по парку.

3. Её голос — Анна напевает мелодию.

4. Тепло рук — Они готовят вместе.

5. Осенний вальс — Танец под листвой.

6. Свет в окне — Вечер у камина.

7. Мечты о море — Планы на отпуск.

8. Её смех — Шутка, что сближает.

9. Дождь и зонты — Они мокнут вместе.

10. Книга на двоих — Чтение перед сном.

11. Зимний шарф — Анна заботится о нём.

12. Снег в волосах — Зима их не пугает.

13. Весенний цвет— Они сажают цветы.

14. Запах духов — Её след в комнате.

15. Лето в горах— Поход с палаткой.

16. Звёзды над нами — Ночь под небом.

17. Её тень— Танец в лунном свете.

18. Утро с кофе — Разговор о жизни.

19. Письмо ей — Михаил пишет Анне.

20. День рождения — Праздник для двоих.

21. Гроза и объятия — Укрытие от бури.

22. Её взгляд — Момент тишины.

23. Осень снова — Круговорот времён.

24. Свет свечи — Ночь без слов.

25. Последний танец — Их музыка звучит.

26. Тишина дома — Утро без звука.

27. У могилы — Правда открывается.

28. Её свет — Он продолжает жить.

"Тень её света" учит, что любовь — это не только моменты вместе, но и сила, которая живёт в нас после разлуки. Она показывает, как человеческое сердце может хранить другого человека, даже когда его уже нет. Книга учит ценить каждый день с теми, кого мы любим, и видеть красоту в памяти, которая сильнее смерти.

Эта история дарит тепло, веру и тихую грусть. Она позволяет прожить любовь Михаила и Анны, как свою собственную, а потом осознать её хрупкость и вечность. Книга оставляет ощущение чуда: даже в одиночестве мы не одни, если носим кого-то в душе. Она учит нас плакать и улыбаться одновременно, находя в этом смысл.

Прислушайтесь к тем, кто рядом — их голосам, их шагам, их дыханию. Не откладывайте любовь на завтра, потому что завтра может стать тенью. Слушайте своё сердце: оно знает, как сохранить свет, даже когда мир темнеет. И не бойтесь жить с теми, кого уже нет — они остаются в нас, если мы этого хотим.

Глава 1: Первый луч

Утро в нашем доме всегда начинается с её света. Я открываю глаза, и первое, что вижу, — это солнечные блики, танцующие на подоконнике. Они пробиваются сквозь тонкие занавески, которые Анна выбрала прошлой весной. "Они должны быть лёгкими, как облака," — сказала она тогда, держа ткань в руках и улыбаясь так, будто весь мир умещался в её глазах. Я согласился, потому что с ней невозможно спорить, да и не хочется.

Я слышу её шаги — лёгкие, почти невесомые, как будто она боится разбудить тишину. Она уже на кухне, и до меня доносится тихий звон чашек. Это наш ритуал: она ставит чайник, а я притворяюсь, что ещё сплю, чтобы послушать, как она напевает. Сегодня это что-то старое, мелодия из тех времён, когда люди ещё писали друг другу письма, а не сообщения. Её голос мягкий, чуть хрипловатый, и я улыбаюсь, уткнувшись в подушку. Анна всегда поёт, когда думает, что я не слышу.

— Миша, ты опять притворяешься? — доносится её голос, и я слышу смех в каждом слове. Она знает меня лучше, чем я сам.

Я поднимаюсь, потягиваюсь и иду к ней. Кухня маленькая, уютная, с деревянным столом, который мы нашли на блошином рынке. На нём уже стоят две чашки — моя с крепким чаем, её с чем-то травяным, что пахнет летом. Она сидит, скрестив ноги, и смотрит в окно. Её волосы, тёмные с лёгкой рыжиной, падают на плечи, а утренний свет играет в них, как в старом фильме. Я смотрю на неё и думаю: как же мне повезло.

— Ты опять забыла сахар, — говорю я, чтобы поддразнить её, хотя знаю, что она нарочно оставила его на столе. Это наша игра.

— А ты опять слишком ленивый, чтобы взять его сам, — парирует она, и её глаза блестят. Она протягивает мне ложку, и наши пальцы касаются — тёплые, живые, настоящие.

Мы пьём чай, болтаем о пустяках. Она рассказывает, как видела во сне море, и я обещаю, что мы поедем туда, как только выберем время. Анна смеётся, говорит, что я вечно откладываю, но я вижу, что она не сердится. Ей нравится мечтать со мной, даже если эти мечты остаются только словами.

Потом она встаёт, чтобы убрать чашки, и я ловлю её за руку.

— Погоди, — говорю я. — Давай ещё посидим.

Она смотрит на меня, чуть наклонив голову, и кивает. Мы сидим молча, слушая, как ветер шевелит листья за окном. Её рука лежит в моей, и я чувствую, как её тепло проходит сквозь меня, наполняя каждую клеточку. Это наш момент — простой, но такой важный. Я не знаю, сколько их ещё будет, но я знаю, что с ней каждый из них — как первый луч утра.

Мы сидим, держась за руки, но тишина длится недолго. Анна вдруг вскакивает, её глаза загораются, как у ребёнка, который придумал шалость.

— Миша, а давай прямо сейчас поедем к реке! — говорит она, и её голос звенит, как колокольчик. — Солнце только встало, вода будет золотой, как в тех картинах, что мы видели в галерее.

Я смеюсь, потому что с ней невозможно планировать — она вся в моменте, в этом "сейчас", которое делает её такой живой.

— Анна, у нас же дела, работа… — начинаю я, но она уже тянет меня за руку, и я сдаюсь. С ней я всегда сдаюсь.

Через полчаса мы мчимся на нашем старом мотоцикле — том самом, что я купил на последние деньги, а она раскрасила его в ярко-синий цвет, потому что "он должен быть как небо". Ветер бьёт в лицо, её волосы хлещут меня по щекам, и я слышу, как она кричит от восторга. Мы молоды — нам по двадцать с небольшим, и весь мир кажется нашим. Люди на улице оборачиваются: кто-то улыбается, кто-то хмурится, а я знаю — они завидуют. Завидую и я сам себе, потому что рядом с ней я живу так, как другие только мечтают.

Мы останавливаемся у реки, и Анна сбрасывает кеды, не дожидаясь меня. Она бежит к воде, её платье — лёгкое, жёлтое, как одуванчик — развевается, а я стою и смотрю, не в силах отвести глаз. Она оборачивается, машет мне:

— Ну же, Миша, прыгай!

Я качаю головой, но через минуту уже босиком в воде, и мы брызгаемся, как дети. Её смех — громкий, заразительный — разносится над рекой, и какой-то старик на берегу ворчит: "Молодёжь, никакого покоя!" Но я вижу, как уголки его губ дрожат — он тоже не может не улыбнуться. Анна такая: она зажигает всех вокруг, даже тех, кто хочет сопротивляться.

— Ты знаешь, что я тебя люблю? — говорю я, когда мы, мокрые и счастливые, падаем на траву.

Она смотрит на меня, её глаза — тёмные, глубокие, как ночь перед рассветом, — блестят.

— Знаю, — шепчет она и кладёт голову мне на грудь. — Но скажи ещё раз.

— Я люблю тебя, — повторяю я, и она смеётся, будто это самая смешная и самая важная вещь в мире.

День проходит как вихрь. Мы возвращаемся домой, но Анна не устаёт. Она включает музыку — что-то громкое, с гитарами и барабанами, — и тянет меня танцевать. Наш сосед снизу, угрюмый парень лет тридцати, стучит по батарее, но Анна только кричит в ответ:

— Прости, Дима, это любовь! Присоединяйся, если сможешь!

Он не приходит, конечно, но я вижу, как он потом смотрит на неё из окна — с тоской, с чем-то похожим на ревность. Все смотрят на неё так. На нас. На эту любовь, которая горит слишком ярко, чтобы её скрыть.

Вечером мы идём в маленький бар на углу. Анна заказывает вино, я — пиво, и мы играем в игру: придумывать истории про людей вокруг. Она кивает на пару за соседним столиком:

— Видишь их? Он влюблён, а она ещё не знает, что тоже. Скоро он скажет, и она растает.

Я смеюсь:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вижу любовь, Миша. Она везде, но у нас — самая настоящая.

Бармен, подслушав, ухмыляется и ставит нам два лишних бокала:

— За вас, ребята. Вы как из фильма.

Мы чокаемся, и я чувствую, как её рука сжимает мою под столом. Это не просто любовь — это пожар, который сжигает всё лишнее, оставляя только нас. Люди вокруг шепчутся, кто-то вздыхает, кто-то закатывает глаза, но я знаю: они все хотят того же. А у нас это есть.

Когда мы идём домой, Анна вдруг останавливается посреди улицы, поднимает голову к небу и говорит:

— Миша, пообещай, что мы всегда будем такими. Что бы ни случилось.

Я киваю, целую её в лоб и говорю:

— Обещаю.

И в этот момент я верю, что так и будет. Что её свет никогда не погаснет.

Глава 2: Шаги вдвоём

Утро следующего дня начинается не с чая, а с её идеи. Анна стоит у окна, завернувшись в одеяло, и смотрит на улицу, где ещё висит предрассветный туман. Я подхожу сзади, обнимаю её, чувствуя, как она дрожит — не от холода, а от нетерпения.

— Миша, давай устроим что-то большое, — говорит она, поворачиваясь ко мне. Её глаза горят, как будто в них уже живёт целая история. — Что-то, что все запомнят.

— Например? — спрашиваю я, хотя знаю, что её "например" всегда превращается в приключение.

— Вечеринку! — восклицает она. — На крыше. С музыкой, фонариками, танцами. Пригласим всех — соседей, друзей, даже того ворчуна Диму. Пусть увидят, как мы живём.

Я смеюсь, потому что это так в её духе — превратить обычный день в праздник. Она уже бежит к телефону, звонит друзьям, а я слышу, как её голос разносится по комнате:

— Да, сегодня! Нет, не завтра, сейчас! Берите гитару, вино, что угодно — будет волшебно!

К полудню наш дом превращается в хаос. Анна таскает старые гирлянды из кладовки, я помогаю ей их распутать, и мы то и дело смеёмся, когда провода цепляются за её волосы. Она придумывает украсить крышу фонарями, которые мы нашли на рынке — маленькими, в форме звёзд.

— Это будет как небо над нами, — говорит она, и я не спорю. С ней всё становится небом.

К вечеру крыша нашего старого дома сияет. Фонари горят, музыка льётся из колонок, которые притащил наш друг Саша — он же приволок гитару и уже настраивает её, подмигивая Анне. Люди приходят один за другим: друзья, знакомые, даже любопытные соседи, которых мы едва знаем. Дима, тот самый ворчун, стоит в углу с бутылкой пива и хмурится, но я замечаю, как его взгляд то и дело скользит к Анне. Она танцует — легко, свободно, её платье кружится, как лепестки, а волосы ловят свет фонарей. Я смотрю на неё и думаю: она не просто моя, она — чудо, которое принадлежит всем, но выбирает меня.

Кто-то из девчонок, Лена, подходит ко мне с бокалом вина и шепчет:

— Миша, как ты её нашёл? Она же нереальная.

— Это она меня нашла, — отвечаю я, и Лена вздыхает, в её глазах мелькает тень зависти.

Анна замечает нас, подбегает, хватает Лену за руку и тянет танцевать. Они кружатся вместе, смеются, и я вижу, как люди вокруг улыбаются, шепчутся, качают головами. Один парень, новенький в нашей компании, смотрит на Анну слишком долго, и я чувствую укол ревности — острый, но быстрый. Она моя, и я знаю это, но её свет притягивает всех, как пламя мотыльков.

Музыка становится громче, Саша играет что-то быстрое, и Анна кричит:

— Миша, иди сюда!

Я подхожу, она хватает меня за руки, и мы танцуем — неумело, но с таким жаром, что люди начинают хлопать. Её смех звенит над крышей, и я понимаю, что это не просто вечеринка — это её способ сказать миру: "Мы здесь, мы живём, мы любим". Дима, наконец, оттаивает, подходит к Саше и просит сыграть что-то медленное. Анна тут же обнимает меня, и мы качаемся под мелодию, её дыхание касается моей шеи.

— Ты счастлив? — шепчет она.

— С тобой — всегда, — отвечаю я, и она прижимается сильнее.

Вечер заканчивается поздно. Люди уходят, оставляя пустые бутылки и тёплые слова. Анна сидит на краю крыши, болтая ногами, и смотрит на город. Я сажусь рядом, кладу голову ей на плечо.

— Они все нас запомнят, — говорит она тихо. — Но главное, чтобы ты меня не забыл.

— Никогда, — обещаю я, и в этот момент её слова звучат как шутка, а не как предчувствие.

Мы молчим, глядя на звёзды, которые кажутся ближе благодаря её фонарям. Её рука в моей, её тепло — это всё, что мне нужно. И я не знаю, что однажды буду сидеть здесь один, вспоминая этот вечер, этот свет, эту любовь, которая горит во мне ярче, чем все фонари на свете.

Глава 3: Шёпот стен

Утро после вечеринки начинается поздно. Солнце уже высоко, пробивается через занавески и падает на пол, где валяются остатки вчерашнего хаоса — пустые стаканы, смятая бумага от фонарей, чья-то забытая шаль. Я просыпаюсь первым, Анна ещё спит, свернувшись калачиком под одеялом. Её лицо спокойно, но я знаю, что внутри неё уже зреет новая идея. С ней всегда так — она не умеет останавливаться.

Я встаю, варю кофе, и тут она появляется — растрёпанные волосы, босая, в моей старой рубашке, которая ей велика. Она улыбается, берёт чашку из моих рук и говорит:

— Миша, я придумала.

— Что на этот раз? — спрашиваю я, готовясь к очередному вихрю.

— Я хочу лепить, — отвечает она, и её голос дрожит от возбуждения. — Скульптуры. Большие, настоящие. Птиц, людей, ветер — всё, что я вижу, когда закрываю глаза.

Я смотрю на неё и понимаю: это не просто каприз. Анна всегда рисовала — углём, карандашами, даже краской на стенах, если я не успевал её остановить. Но теперь она хочет большего. Она хватает блокнот, начинает черкать — быстрые линии, крылья, силуэты.

— Вот, смотри, — говорит она, протягивая мне лист. — Это будет чайка, но не просто птица. Она будет как мы — свободная, но связанная друг с другом.

Я киваю, потому что вижу, как это важно для неё. Мы завтракаем, а она уже рассказывает, как найдёт глину, как будет работать ночами, как её скульптуры встанут в парках и галереях.

— Люди будут смотреть на них и чувствовать то же, что мы, — говорит она. — Любовь, полёт, жизнь.

Днём мы едем за материалами. Анна тянет меня в старую мастерскую на окраине города — место, где пахнет сыростью и деревом. Хозяин, седой старик с руками, покрытыми шрамами, смотрит на неё с удивлением, когда она заказывает глину, инструменты, даже маленький станок.

— Ты серьёзно, девочка? — спрашивает он, но она только смеётся.

— Серьёзнее, чем вы думаете, — отвечает она, и он качает головой, но в его глазах мелькает уважение.

Дома мы превращаем нашу маленькую кладовку в её студию. Я помогаю таскать мешки с глиной, а она уже возится с инструментами, напевая что-то своё. К вечеру первая работа готова — грубый набросок птицы, крылья которой будто тянутся к небу. Я стою рядом, смотрю, как её руки двигаются, и чувствую гордость. Она не просто моя Анна — она творец, который хочет оставить след.

— Это только начало, Миша, — говорит она, вытирая глину с лица. — Я сделаю целую стаю. И знаешь что? Одна из них будет тобой.

— А ты? — спрашиваю я, подыгрывая.

— Я буду ветром, который их держит, — отвечает она, и её улыбка — это обещание.

Вечером мы идём гулять, чтобы "очистить голову", как она говорит. Она берёт меня под руку, и мы бродим по узким улочкам, где фонари отбрасывают длинные тени. Прохожие оборачиваются — не потому, что мы громкие, а потому, что мы как картина: она в перепачканной глиной куртке, я с её блокнотом в руках. Девчонка лет шестнадцати останавливает нас:

— Вы художники? Вы такие… настоящие.

— Она — да, — говорю я, кивая на Анну. — А я просто её тень.

Анна смеётся, обнимает меня и шепчет:

— Ты не тень, ты мой свет.

Мы заходим в кафе, заказываем горячий шоколад, и она рисует на салфетке — ещё одну птицу, теперь с моими чертами. Официантка, принося счёт, заглядывает через её плечо и ахает:

— Это потрясающе! Вы будете знаменитой, я уверена.

Анна улыбается, но я вижу в её глазах не тщеславие, а что-то большее — жажду создать, подарить миру кусочек себя. Мы возвращаемся домой поздно, и она тут же бежит в студию. Я слышу шёпот стен — звуки её работы, её дыхание, её мечты. Я засыпаю под этот ритм, зная, что она не просто живёт — она творит историю, которая останется после нас.

Глава 4: Хищный взгляд

Неделя после того, как Анна начала лепить, превращает наш дом в вихрь глины, музыки и её идей. Утром я просыпаюсь от звука её голоса — она разговаривает сама с собой, стоя перед очередной скульптурой. Это уже не просто набросок, а настоящая птица — ястреб с расправленными крыльями, чьи глаза, кажется, следят за мной. Я вхожу в её студию, и она оборачивается, вся в пыли, с горящими щеками.

— Миша, посмотри! — говорит она, указывая на ястреба. — Это хищник, но не злой. Он смотрит на мир так, как ты на меня — с любовью, но с силой.

Я подхожу ближе, касаюсь ещё влажной глины. Работа грубая, но в ней уже чувствуется жизнь.

— Это я? — спрашиваю я, улыбаясь.

— Отчасти, — отвечает она и хитро щурится. — Но я ещё добавлю в него себя. Мы будем одним целым, даже в глине.

День проходит в движении. Анна решает, что её ястребу нужен простор, и мы едем в парк — не просто гулять, а искать вдохновение. Она тащит с собой блокнот и камеру, снимает птиц, ветки, тени на траве. Я несу её сумку, а она то и дело останавливается, чтобы записать мысль или сфотографировать воробья, который дерзко прыгает у её ног.

— Видишь, как он смотрит? — говорит она. — В нём есть что-то от нас — маленький, но смелый.

Мы садимся на скамейку, и она начинает рисовать прямо там, на коленях. Люди проходят мимо, некоторые замедляют шаг, заглядывают. Один парень, высокий, с серьгой в ухе, останавливается и говорит:

— Это круто. Вы продаёте свои работы?

Анна смеётся:

— Пока нет, но скоро весь мир их увидит!

Он уходит, но я замечаю, как его взгляд задерживается на ней — не на рисунке, а на ней самой. Этот хищный взгляд, острый и жадный, будит во мне что-то тёмное. Я беру её за руку, сжимаю чуть сильнее, чем обычно, и она смотрит на меня с удивлением.

— Что? — спрашивает она.

— Ничего, — отвечаю я, но она всё понимает. Она всегда понимает.

— Ты ревнуешь, — шепчет она с улыбкой и целует меня в щёку. — Не надо. Я твоя, даже если весь мир будет смотреть.

Её слова гасят огонь внутри, и я расслабляюсь. Мы идём дальше, и она вдруг замечает стаю голубей, взлетающих с мостовой. Она кричит от восторга, бросается за ними, и я бегу следом, смеясь. Люди оборачиваются — кто-то с умилением, кто-то с раздражением, но нам всё равно. Мы падаем на траву, запыхавшиеся, и она говорит:

— Я сделаю их всех — ястреба, воробья, голубей. Целую стаю, нашу стаю.

Вечером мы возвращаемся домой, и Анна сразу бежит в студию. Я слышу, как она работает — стук инструментов, её тихое бормотание. Я заглядываю к ней и вижу, что ястреб теперь не один: рядом появляется вторая фигура, тонкая, с крыльями, похожими на её волосы, развевающиеся на ветру.

— Это ты? — спрашиваю я.

— Это мы, — отвечает она, и её голос мягкий, как шёпот ветра.

Но вечер не заканчивается тихо. Наш друг Саша звонит и зовёт нас на выставку — неофициальную, в заброшенном складе, где молодые художники показывают свои работы. Анна тут же загорается:

— Миша, поехали! Может, я тоже там выставлюсь когда-нибудь.

Мы едем, и склад оказывается полон людей — шумных, ярких, с разноцветными волосами и дерзкими идеями. Анна в своей стихии: она ходит между картинами, трогает скульптуры, спорит с каким-то парнем о том, что искусство должно "кричать". Я стою чуть в стороне, наблюдаю, как она сияет. Один из художников, бородатый тип с татуировками, подходит к ней и говорит:

— У тебя талант в глазах. Покажи что-нибудь своё, я бы посмотрел.

Она улыбается, но я вижу, как её рука тянется ко мне. Я подхожу, обнимаю её за талию, и она говорит:

— Скоро покажу. Но только с ним рядом.

Бородатый кивает, но его взгляд — тот же хищный, что я видел в парке. Я сжимаю её крепче, и она смеётся, шепча мне на ухо:

— Ты мой ястреб, Миша. Никто не заберёт меня у тебя.

Выставка заканчивается поздно, и мы идём домой пешком, под звёздами. Анна рассказывает о том, как хочет выставить свою стаю, как мечтает, чтобы её работы стояли в парках, где люди могли бы трогать их, чувствовать их жизнь. Я слушаю, и её голос — как музыка, которая уносит меня туда, где мы всегда будем вместе, навсегда.

Глава 5: Сломленный бег

Утро начинается с дождя. Капли стучат по крыше, и я слышу, как Анна возится в студии ещё до того, как открываю глаза. Она не спала полночи — я знаю, потому что чувствовал её отсутствие рядом, пустоту в постели, где обычно лежит её тепло. Я встаю, завариваю чай и иду к ней. Она стоит перед своей стаей — ястребом и второй фигурой, теперь почти законченной. Её руки в глине, волосы прилипли ко лбу, но она улыбается, как будто дождь снаружи — это её личный подарок.

— Миша, смотри, — говорит она, указывая на вторую скульптуру. — Это ветер. Я закончила его ночью. Теперь они вместе навсегда.

Я подхожу, смотрю на её работу. Ястреб — сильный, с острым взглядом, а рядом — тонкая фигура с крыльями, которые будто танцуют. Это она — её дух, её лёгкость. Я касаюсь глины, и она смеётся:

— Осторожно, он ещё живой!

Мы пьём чай прямо в студии, сидя на старом стуле, который я притащил туда для неё. Дождь усиливается, и Анна вдруг говорит:

— Давай сбежим.

— Куда? — спрашиваю я, привыкший к её внезапным порывам.

— Куда угодно. В лес, к воде, где нет стен. Мне нужно вдохновение, а оно там, под дождём.

Через час мы уже в пути. Она за рулём нашего мотоцикла — я уступил, потому что она обожает скорость, а я люблю смотреть, как она смеётся, когда ветер бьёт ей в лицо. Дождь хлещет нас, одежда промокла, но нам всё равно. Мы останавливаемся у леса на краю города, где деревья шумят, как море. Анна сбрасывает шлем, бежит вперёд, и я едва поспеваю за ней. Она падает на мокрую траву, раскидывает руки и кричит:

— Это жизнь, Миша! Чувствуешь?

Я падаю рядом, и мы лежим, глядя в серое небо. Дождь стекает по нашим лицам, но её глаза сияют, как будто солнце внутри неё. Она поворачивается ко мне, целует меня — мокрого, холодного, счастливого.

— Я хочу, чтобы мои скульптуры были такими, — говорит она. — Живыми, как этот момент.

Мы возвращаемся домой к полудню, промокшие до нитки, но полные энергии. Анна тут же бежит в студию, а я слышу, как она напевает, работая над новой фигурой — маленьким воробьём, которого мы видели в парке. Я стою в дверях, смотрю на неё, и понимаю: она не просто лепит — она вкладывает в глину нас, нашу любовь, наши дни.

Но день не проходит спокойно. К нам заходит Саша с новостью: в городе объявили конкурс для молодых художников — победитель получит выставку в главной галерее.

— Анна, это твой шанс, — говорит он, глядя на её скульптуры. — Ты должна участвовать.

Её глаза загораются, но я вижу тень сомнения.

— Они ещё не готовы, — говорит она. — Я хочу, чтобы они были идеальными.

— Они уже идеальны, — вмешиваюсь я. — Ты сама это знаешь.

Она смотрит на меня, потом на Сашу, и кивает. Мы проводим весь вечер, готовя её работы: я помогаю упаковать ястреба и ветер, она заканчивает воробья. Ночь полна суеты — мы смеёмся, спорим, как лучше их представить, и к утру всё готово. Мы везём скульптуры на конкурс, и я вижу, как люди в зале оборачиваются. Одна женщина, строгая, в очках, подходит к Анне:

— Это ваше? У вас есть огонь.

Анна улыбается, но я чувствую, как её рука дрожит в моей. Она боится, но не показывает. Мы уходим, оставив работы судьям, и я вижу, как она смотрит на них через стеклянную дверь — как мать, отпускающая детей в мир.

На обратном пути она молчит, и я понимаю, что ей нужно время. Мы останавливаемся у реки, садимся на берегу. Дождь утих, но воздух ещё влажный, пахнет травой. Она кладёт голову мне на плечо и говорит:

— А если я проиграю?

— Ты не проиграешь, — отвечаю я. — Потому что ты уже победила. Ты сделала это — создала что-то своё.

Она смотрит на меня, и её глаза полны слёз — не грусти, а чего-то большего.

— Ты мой бег, Миша, — шепчет она. — Даже если я сломаюсь, ты понесёшь меня дальше.

Я обнимаю её, и мы сидим так, пока солнце не пробивается сквозь тучи. Её скульптуры теперь живут своей жизнью, но я знаю: они — это мы, наш сломленный, но неугасающий бег вдвоём.

Глава 6: Свет в окне

Проходит неделя после конкурса, и напряжение витает в воздухе, как дым. Анна старается не показывать, что ждёт результатов, но я вижу это в её движениях — она чаще трогает свои скульптуры, будто проверяя, живы ли они ещё. Я пытаюсь отвлечь её: готовлю ужин, включаю музыку, но она то и дело смотрит в окно, словно ответ может прийти с ветром.

Вечером пятницы раздаётся звонок. Анна бросает ложку, которой мешала суп, и бежит к телефону. Я слышу её голос — сначала тихий, потом взлетающий, как птица:

— Да? Правда? Спасибо, спасибо!

Она кладёт трубку, поворачивается ко мне, и её лицо светится.

— Миша, я прошла! Они выбрали меня! Выставка через месяц в галерее!

Я подхватываю её, кружим по кухне, пока она смеётся и кричит от радости. Суп кипит, музыка гремит, а мы танцуем, как будто весь мир принадлежит нам. Анна прижимается ко мне и шепчет:

— Это благодаря тебе. Ты мой свет в окне, всегда.

Следующие дни — сплошной вихрь. Анна решает, что её стая должна вырасти: ястреб, ветер и воробей — это только начало. Мы едем за новой глиной, и я таскаю мешки, пока она планирует. Её студия теперь полна эскизов — птицы, люди, фигуры, сплетающиеся в танце. Она работает ночами, и я часто засыпаю под стук её инструментов, зная, что она творит что-то великое.

Однажды утром я просыпаюсь и вижу, что она закончила новую скульптуру — высокую, почти в человеческий рост. Это пара: мужчина и женщина, их руки переплетены, а крылья за спиной будто готовы взлететь. Я смотрю на неё, и сердце сжимается — это мы.

— Анна, это… — начинаю я, но она перебивает:

— Это для выставки. Наш свет. Я хочу, чтобы люди видели, что любовь может быть вечной.

День выставки наступает быстро. Мы везём скульптуры в галерею — ястреба, ветер, воробья и новую пару. Зал полон людей: художники, критики, любопытные зеваки. Анна в простом чёрном платье, но её присутствие заполняет всё пространство. Я стою рядом, держу её за руку, пока она отвечает на вопросы. Одна женщина, с острым взглядом и блокнотом, спрашивает:

— Что вдохновило вас на эту пару?

Анна смотрит на меня и говорит:

— Он. Мы. То, что не гаснет, даже когда темно.

Люди ахают, фотографируют, шепчутся. Я вижу, как её работы притягивают взгляды — кто-то трогает крылья ястреба, кто-то замирает перед парой. Парень с выставки в складе, тот бородатый, подходит к Анне:

— Я же говорил, у тебя огонь. Это успех.

Она улыбается, но её рука остаётся в моей. Успех её, но я чувствую себя частью этого — её тенью, её светом, её ястребом. Вечер заканчивается поздно, нас зовут на афтепати, но Анна качает головой:

— Я хочу домой. С тобой.

Мы возвращаемся, и ночь становится нашей. Она включает свет в окне студии, и мы сидим на полу, окружённые её эскизами. Анна кладёт голову мне на колени и говорит:

— Знаешь, я боюсь.

— Чего? — спрашиваю я, гладя её волосы.

— Что это слишком большое. Что я потеряюсь в этом.

Я наклоняюсь, целую её в лоб:

— Ты не потеряешься, пока я рядом. Я твой свет в окне, помнишь?

Она улыбается, закрывает глаза, и мы засыпаем так — на полу, под её птицами, под светом, который она зажгла для нас и для мира. Я не знаю, что этот свет станет моим спасением, когда её не станет. Но сейчас он горит, и мы в нём — живые, любящие, неугасающие.

Глава 7: Мечты о море

Утро после выставки начинается тихо. Анна спит дольше обычного, вымотанная успехом и эмоциями, а я сижу у окна с чашкой кофе, глядя на город, который теперь знает её имя. Вчерашние газеты уже пишут о "молодой скульпторше с огнём в руках", и я улыбаюсь, представляя, как она закатит глаза, прочитав это. Но тишина длится недолго — она просыпается, врывается в комнату с растрёпанными волосами и кричит:

— Миша, мы едем к морю!

Я смеюсь, потому что это так похоже на неё — после триумфа не отдыхать, а бросаться в новое приключение.

— Прямо сейчас? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Конечно! — говорит она, уже роясь в шкафу в поисках сумки. — Я обещала тебе море, и я хочу, чтобы мои птицы увидели волны.

Через час мы в дороге. Мотоцикл гудит под нами, ветер несёт запах соли, и Анна кричит что-то неразборчивое, но я чувствую её радость. Мы едем к побережью, к маленькому городку, где дома белые, как ракушки, а море шумит, как живое существо. Она сбрасывает обувь, едва мы останавливаемся, и бежит к воде, оставляя следы на песке. Я иду следом, несу её сумку с блокнотом и камерой — её вечными спутниками.

— Смотри, Миша! — кричит она, указывая на чаек, кружащих над волнами. — Они как мои скульптуры, только живые!

Она садится на песок, достаёт блокнот и начинает рисовать — быстрые штрихи, крылья, брызги волн. Я сажусь рядом, смотрю, как её руки двигаются, и думаю: она сама как море — неугомонная, глубокая, прекрасная. Люди на пляже оборачиваются — кто-то с улыбкой, кто-то с любопытством. Один мальчишка, лет десяти, подбегает и спрашивает:

— Вы художница?

— Да, — отвечает Анна, не отрываясь от рисунка. — А ты?

— Я ловлю крабов, — говорит он гордо, и она смеётся, протягивая ему карандаш.

— Нарисуй мне одного, — просит она, и он садится рядом, старательно выводя кривые линии.

Мы проводим день у моря — купаемся, гоняемся за волнами, едим рыбу в маленькой таверне, где хозяин узнаёт Анну по газете и ставит нам лишнюю порцию "за талант". Она рассказывает ему о своих птицах, и он кивает, будто понимает каждое слово. Вечером мы разводим костёр на берегу, и Анна говорит:

— Я хочу сделать море. Не просто птиц, а целую сцену — волны, крылья, нас с тобой.

— Это будет огромно, — говорю я, представляя её студию, заваленную глиной.

— А я и не боюсь огромного, — отвечает она, и её глаза отражают огонь.

Ночь мы проводим под звёздами, завернувшись в одно одеяло. Она кладёт голову мне на грудь и шепчет:

— Море — это как наша любовь, Миша. Бесконечное, сильное, иногда страшное. Но я не хочу другого.

— И я, — отвечаю я, целуя её волосы, пахнущие солью и дымом.

Мы засыпаем под шум волн, и я думаю, что это одно из тех мгновений, которые я буду помнить вечно. Наутро она уже рисует эскизы — море, птицы, две фигуры, держащиеся за руки среди волн. Мы возвращаемся домой к вечеру, усталые, но полные жизни. Анна бежит в студию, и я слышу, как она начинает работать — её шёпот, её движения.

Через несколько дней она показывает мне начало — волны из глины, пока грубые, но уже живые. Я помогаю ей, держу инструменты, пока она лепит. Саша заходит к нам и ахает:

— Анна, это будет шедевр. Ты оставишь след, о котором будут говорить годы.

Она улыбается, но смотрит на меня:

— Главное, чтобы ты видел это море, Миша. Остальное — просто бонус.

Я киваю, и мы работаем вместе до ночи. Её мечты о море становятся нашей реальностью, и я знаю: пока она рядом, я буду бежать за ней хоть на край света. Даже если однажды этот бег станет только моим.

Глава 8: Её смех

Дни после поездки к морю проходят в ритме её работы. Анна живёт в студии — её руки в глине, глаза блестят, а голос то и дело взлетает в смехе, когда она рассказывает о своих идеях. Волны из её нового проекта уже обретают форму: они поднимаются из глины, как живые, а среди них появляются птицы — чайки, которых мы видели на берегу. Я захожу к ней утром, несу кофе, и она оборачивается, вся в пыли, с улыбкой, от которой моё сердце замирает.

— Миша, это будет лучшее, что я сделала, — говорит она, указывая на скульптуру. — Чувствуешь море?

Я киваю, хотя вижу только глину — но с ней я всегда чувствую больше, чем вижу. Её смех звенит, когда я случайно роняю ложку в кофе, и она бросается ко мне, вытирая мне руки своим передником.

— Ты такой неуклюжий, — дразнит она, но её глаза полны тепла.

Этот день становится особенным не из-за моря в глине, а из-за её идеи. Она вдруг говорит:

— Давай устроим вечер смеха. Просто так, для нас и друзей. Я хочу, чтобы все услышали, как мы счастливы.

Я соглашаюсь, и к вечеру наш дом снова полон людей. Саша приносит гитару, Лена — корзину пирогов, а Анна достаёт старый проектор, который мы нашли на чердаке. Она включает его, и на стене появляются кадры — наши фото с моря, смешные видео, где она гоняется за чайками, а я падаю в песок. Все смеются, но её смех самый громкий — чистый, как звон колокольчика, он заполняет комнату, и я вижу, как люди вокруг светлеют. Даже Дима, сосед-ворчун, пришёл и теперь сидит в углу, пряча улыбку за кружкой чая.

Анна встаёт, поднимает бокал вина и говорит:

— За смех! За то, чтобы он был с нами всегда, даже когда сложно. И за Мишу — он мой повод смеяться каждый день.

Все чокаются, а я чувствую, как её слова греют меня изнутри. Она тянет меня танцевать под гитару Саши, и мы кружимся, спотыкаемся, падаем на диван, хохоча. Лена шепчет мне:

— Вы как дети. Это так красиво.

Но вечер не проходит без сюрприза. Анна вдруг выключает музыку и говорит:

— Хочу показать вам кое-что.

Она уходит в студию и возвращается с маленькой скульптурой — чайка, пойманная в полёте, с каплями воды на крыльях. Это не часть её большого проекта, а подарок.

— Это для вас, — говорит она друзьям. — Чтобы вы помнили наш смех.

Все ахают, Саша хлопает её по плечу, а Дима, неожиданно, говорит:

— Ты ненормальная. Но это круто.

Анна смеётся, и её смех снова заполняет всё. Мы провожаем гостей поздно, и я вижу, как они уходят с улыбками — её смех заразил их, как вирус счастья. Мы остаёмся вдвоём, убираем посуду, и она вдруг обнимает меня сзади.

— Ты слышал, как они смеялись? — шепчет она. — Это лучшее, что я могла подарить.

— Нет, — отвечаю я, поворачиваясь к ней. — Лучшее — это ты.

Она смотрит на меня, её глаза блестят, и мы целуемся — долго, нежно, как будто весь мир остановился. Потом она уходит в студию, а я сижу у окна, слушая её шаги. Её смех ещё звучит в моих ушах, и я думаю: это то, что я буду помнить всегда.

На следующий день она зовёт меня на прогулку. Мы идём в парк, где она впервые лепила воробья, и она говорит:

— Я хочу, чтобы мои скульптуры смеялись. Не только летали, но и радовались. Как мы.

Она садится на траву, достаёт блокнот и рисует — птицу с открытым клювом, будто она кричит от счастья. Я смотрю на неё, и её смех — тихий, но живой — снова звучит рядом. Прохожий останавливается, смотрит на её рисунок и говорит:

— У вас талант к жизни.

Анна улыбается, берёт меня за руку, и мы идём домой. Её смех — это свет, который она оставляет везде: в глине, в людях, во мне. И я ещё не знаю, что однажды буду цепляться за этот звук, как за спасение.

Глава 9: Дождь и зонты

Дождь возвращается в нашу жизнь неожиданно, как старый друг. Утро начинается с его тихого стука по окнам, и я вижу, как Анна стоит у стекла, прижав ладони к холодной поверхности. Её глаза блестят — не от слёз, а от того света, который она всегда несёт в себе.

— Миша, пойдём гулять, — говорит она, оборачиваясь ко мне с улыбкой. — Под дождём.

Я хочу возразить — мы только вернулись от моря, её студия полна работы, да и зонтик где-то потерялся. Но она уже тянет меня за руку, и я сдаюсь, как всегда. Мы выбегаем на улицу в чём были — она в моей старой куртке, я в свитере, который она однажды связала мне на спор. Дождь мелкий, тёплый, и Анна смеётся, подставляя лицо каплям.

— Это как море, только сверху, — кричит она, и её голос перекрывает шум воды.

Мы идём по пустым улицам, держась за руки. Она вдруг отпускает меня, бежит вперёд и прыгает в лужу, разбрызгивая воду, как ребёнок. Я догоняю её, и мы падаем в мокрую траву у обочины, хохоча так громко, что старушка из соседнего дома выглядывает в окно. Она качает головой, но я вижу, как её губы дрожат от улыбки. Анна замечает это и кричит:

— Бабушка, идите с нами! Дождь — это счастье!

Старушка машет рукой, будто отгоняя её, но потом исчезает и возвращается с зонтом. Она не выходит, но стоит на крыльце, глядя на нас, и я знаю — Анна снова зажгла чей-то день.

Мы находим укрытие под старым навесом, где вода капает с края, как занавес. Анна достаёт из кармана маленький блокнот — тот, что всегда с ней, даже под дождём. Она рисует нас: две фигуры, мокрые, смеющиеся, без зонта. Я смотрю через её плечо и шепчу:

— Мы как дураки.

— Нет, — отвечает она, не отрываясь от рисунка. — Мы как влюблённые.

Её слова простые, но они бьют прямо в сердце. Я обнимаю её, и мы стоим так, слушая дождь, пока она заканчивает эскиз. Потом она поворачивается ко мне, её волосы прилипли к щекам, а глаза сияют, как капли на стекле.

— Знаешь, я хочу сделать это в глине, — говорит она. — Дождь, нас, этот момент. Чтобы люди смотрели и вспоминали, как любили.

Я киваю, и мы идём домой, промокшие до костей, но счастливые. Дома она сразу бежит в студию, а я разжигаю камин — тот самый, что мы чинили вместе прошлой зимой. Она возвращается с мокрым эскизом, кладёт его сушиться у огня и садится рядом со мной. Мы завернулись в одно одеяло, и её тепло смешивается с моим.

— Ты помнишь наш первый дождь? — спрашивает она тихо.

Я улыбаюсь. Как забыть? Это было три года назад, когда мы только начали встречаться. Мы попали под ливень, зонта не было, и она потащила меня танцевать прямо на улице. Люди смотрели, а нам было всё равно. Тогда я понял, что пропал — влюбился в неё до конца жизни.

— Конечно, помню, — говорю я. — Ты была такая же сумасшедшая.

Она смеётся, и её смех — как музыка, которую я хочу слушать вечно. Мы сидим у камина, глядя на огонь, и она вдруг говорит:

— Я хочу, чтобы мы всегда были такими. Чтобы дождь, огонь, смех — всё это осталось с нами.

— Останется, — обещаю я, целуя её в висок.

Она засыпает у меня на плече, а я смотрю на её эскиз — две фигуры под дождём, без зонтов, но с любовью, которая видна даже в карандашных линиях. На следующий день она начинает лепить эту сцену. Я помогаю ей — держу глину, подаю инструменты, а она напевает что-то своё, смеётся, когда я пачкаюсь. К вечеру появляется набросок — мы, под дождём, с руками, переплетёнными так, что не разобрать, где чьи.

Саша заходит к нам и замирает:

— Анна, это… это как воспоминание, которое хочется обнять.

Она улыбается, а я думаю: он прав. Её искусство — это не просто глина, это кусочки нашей жизни, которые она дарит миру. И её смех, её свет под дождём — это то, что я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда всё изменится.

Глава 10: Книга на двоих

Вечер приходит с прохладой. После дождя воздух стал свежим, и Анна открывает окно студии, чтобы впустить его внутрь. Она работает над своей новой скульптурой — нами под дождём, — но сегодня её руки движутся медленнее. Я вижу, как она задумчиво смотрит на глину, будто ищет в ней что-то большее, чем просто форму.

— Миша, принеси мне книгу, — говорит она вдруг, не отрывая глаз от работы. — Ту, старую, с потёртой обложкой.

Я знаю, о чём она. Это сборник стихов, который мы нашли на блошином рынке два года назад. Книга пахнет временем, её страницы пожелтели, но Анна любит её за строки, которые, как она говорит, "звучат как мы". Я приношу её, сажусь рядом, и она кладёт голову мне на плечо.

— Читай, — просит она тихо.

Я открываю книгу наугад, и мой голос заполняет студию:

"Любовь — это ветер, что держит нас в полёте,

Это тень, что танцует в ночи без заботы.

Она не уходит, даже когда мы одни,

Она в каждом вдохе, в каждом нашем дни."

Анна улыбается, её пальцы касаются глины, но она не лепит — слушает. Я читаю дальше, и строки плывут между нами, как река. Она вдруг перебивает:

— Это про нас, правда? Мы как ветер и тень.

— Да, — отвечаю я, закрывая книгу. — Ты ветер, а я твоя тень.

Она смеётся, но в её смехе есть что-то мягкое, почти грустное. Она встаёт, подходит к скульптуре и добавляет маленький штрих — каплю на моём плече, как будто дождь всё ещё с нами. Потом садится обратно, берёт книгу из моих рук и открывает её на другой странице. Теперь читает она, её голос дрожит, но он тёплый, как свет свечи:

"Я найду тебя в звёздах, в шуме волн,

Я останусь с тобой, даже если это сон."

Я смотрю на неё, и в горле встаёт ком. Эти слова — как обещание, которое мы не произносим вслух, но чувствуем. Она кладёт книгу на стол, обнимает меня, и мы сидим так, молча, пока за окном темнеет. Её дыхание ровное, её тепло — это всё, что мне нужно.

На следующий день она решает, что книга должна стать частью её работы. Мы идём в парк, где она лепит прямо на воздухе — маленькую фигуру с книгой в руках, окружённую птицами. Люди останавливаются, смотрят, и одна девочка, лет восьми, спрашивает:

— Это вы с ним?

Анна кивает:

— Да, это мы. И наша книга.

Девочка улыбается и убегает, а я чувствую, как её слова остаются со мной. Анна заканчивает работу к вечеру, и мы несём её домой. Она ставит скульптуру рядом с той, что с дождём, и говорит:

— Теперь у нас есть история. Дождь, книга, мы.

Ночью мы снова читаем — теперь вместе, по очереди. Она выбирает стихи о море, я — о любви, и наши голоса сливаются, как мелодия. Когда она засыпает, книга остаётся у неё на груди, и я осторожно убираю её, чтобы не разбудить. Я смотрю на неё — спящую, тихую, такую живую — и думаю: это наш момент, наша книга на двоих.

Наутро она просыпается с новой идеей:

— Я хочу, чтобы люди читали нас в моих скульптурах. Как мы читаем эту книгу.

Я киваю, и мы проводим день в студии — она лепит, я подаю ей инструменты, а книга лежит рядом, открытая на странице о ветре и тенях. Её руки танцуют над глиной, и я знаю: она оставляет след не только в мире, но и во мне. Этот вечер, эти стихи, её голос — они будут со мной всегда, даже когда её голос станет только памятью.

Глава 11: Зимний шарф

Зима приходит незаметно, прокрадываясь в город с первыми снежинками. Утро холодное, и я просыпаюсь от звука её шагов — Анна уже у окна, смотрит, как снег покрывает улицы тонким белым одеялом. Она оборачивается ко мне, её глаза блестят, как у ребёнка перед чудом.

— Миша, снег! — говорит она, и её голос звенит от восторга. — Пойдём гулять, прямо сейчас!

Я ворчу, что ещё рано, но она уже тянет меня из постели, смеётся, когда я спотыкаюсь о одеяло. Она достаёт из шкафа старый шарф — тот, что связала мне в прошлом году, длинный, синий, с неровными петлями.

— Надевай, — командует она, заматывая его вокруг моей шеи. — Я не хочу, чтобы ты замёрз, мой ястреб.

Её забота простая, но от неё тепло внутри. Мы выходим на улицу, и снег хрустит под ногами. Анна бежит вперёд, ловит снежинки на ладони, а я иду следом, глядя, как её волосы покрываются белым. Она вдруг останавливается, наклоняется и лепит снежок — маленький, неуклюжий.

— Лови! — кричит она и бросает его в меня.

Я уворачиваюсь, но второй попадает прямо в грудь, и она хохочет, падая на спину в сугроб. Я бросаюсь к ней, и мы валяемся в снегу, как дети, пока прохожие не начинают улыбаться нам из-под своих зонтов. Один парень, проходя мимо, кричит:

— Вы ненормальные!

— Мы влюблённые! — отвечает Анна, и её смех разносится над улицей.

Мы возвращаемся домой замёрзшие, но счастливые. Она снимает с меня шарф, встряхивает снег и говорит:

— Я хочу сделать зиму. Снег, нас, этот шарф. Чтобы люди чувствовали тепло, даже в холоде.

День проходит в её студии. Она лепит новую скульптуру — две фигуры в снегу, одна обнимает другую, а шарф вьётся между ними, как нить. Я сижу рядом, подаю ей инструменты, и она напевает что-то своё, тихое, как шёпот ветра. К вечеру набросок готов, и она смотрит на него с улыбкой:

— Это ты, Миша. Мой защитник от холода.

Ночью мы зажигаем камин, и она приносит книгу — нашу книгу стихов. Мы садимся у огня, и она читает:

"Снег падал тихо, как её слова,

Любовь грела нас, как огонь среди льда.

Шарф её рук обнимал меня в ночи,

И я знал — мы вечны, пока мы одни."

Её голос дрожит, и я вижу, как слеза скатывается по её щеке — не грусти, а радости. Я беру книгу, читаю дальше:

"Зима не страшна, когда ты со мной,

Твой смех — мой свет, мой вечный покой."

Она кладёт голову мне на грудь, и мы молчим, слушая треск огня. Этот момент — снег, шарф, стихи — становится одним из тех, что я буду вспоминать с улыбкой и слезами. Она засыпает, а я смотрю на неё, на её спокойное лицо, и думаю: она мой зимний шарф, моё тепло в любом холоде.

Наутро она заканчивает скульптуру. Шарф из глины выглядит почти настоящим — я вижу каждую петлю, каждый изгиб. Саша заходит к нам и ахает:

— Анна, это как живая зима. Ты гений.

Она улыбается, но смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы идём гулять снова. Снег падает гуще, и она тянет меня к катку, который открыли в парке. Мы берём коньки, и она катится вперёд, шатаясь, но смеясь. Я держу её за руку, и мы падаем вместе, а потом лежим на льду, глядя в небо. Она шепчет:

— Я хочу, чтобы зима запомнила нас.

— Она уже запомнила, — отвечаю я, и её улыбка — это всё, что мне нужно.

Мы возвращаемся домой поздно, и я вижу, как свет в её глазах отражается в окне. Её шарф, её зима, её любовь — они останутся со мной, даже когда снег растает.

Глава 12: Снег в волосах

Зима набирает силу, окутывая город белым покрывалом. Утро начинается с её шёпота — Анна стоит у окна, смотрит на сугробы и тихо говорит:

— Миша, давай сделаем что-то сумасшедшее.

Я улыбаюсь, привыкший к её порывам.

— Ещё сумасшедшее, чем каток? — спрашиваю я, натягивая свитер.

— Гораздо больше, — отвечает она, и её глаза загораются. — Давай построим птицу. Из снега. Огромную.

Я смеюсь, но через полчаса мы уже во дворе. Снег липкий, идеальный для лепки, и Анна командует, как генерал:

— Ты делаешь крылья, а я голову! Она должна летать, даже если это снег!

Мы работаем, пока руки не коченеют. Соседи выглядывают из окон, кто-то снимает нас на телефон, а Дима, проходя мимо, ворчит:

— Вы ненормальные, замёрзнете.

— Это для искусства! — кричит Анна, и её волосы, полные снега, блестят на солнце.

К полудню наша птица готова — ястреб, больше нас ростом, с расправленными крыльями. Анна отступает назад, смотрит на него и хлопает в ладоши:

— Он живой, Миша! Смотри, он сейчас взлетит!

Я вижу только снег, но с ней всё оживает. Люди из дома выходят посмотреть — дети бегают вокруг, взрослые улыбаются, и одна девочка, та самая, что видела её скульптуру с книгой, говорит:

— Это ваша птица? Она как из сказки!

Анна кивает, берёт меня за руку, и мы стоим перед нашим ястребом, замёрзшие, но гордые. Снег падает ей на волосы, и я убираю его, касаясь её холодных щёк. Она смотрит на меня, её дыхание клубится в воздухе, и говорит:

— Это наш след, Миша. Даже зима нас не забудет.

День продолжается в тепле. Мы возвращаемся домой, отогреваемся у камина, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает что-то новое:

"Снег в её волосах, как звёзды в ночи,

Мы лепили мечты, не боясь замолчать.

Зима была нашей, пока мы вдвоём,

И след наш остался в её холодном лоне."

Её голос мягкий, и я чувствую, как слёзы подступают — не от грусти, а от того, как красиво она делает нашу жизнь. Я беру книгу, читаю в ответ:

"Ты — мой снег, мой свет, мой тёплый уют,

С тобой зима цветёт, а сердце поёт."

Она смеётся, обнимает меня, и мы засыпаем у огня, с книгой между нами. Наутро я вижу, что она добавила что-то к своей зимней скульптуре — маленькую птицу из снега, рядом с нашей парой. Она говорит:

— Это наш ястреб. Теперь он дома.

Вечером мы идём гулять снова. Снег падает гуще, и она тянет меня к реке, где лёд блестит под фонарями. Мы не катаемся, просто стоим, держась за руки, и смотрим, как снежинки оседают в её волосах. Она шепчет:

— Я хочу, чтобы ты всегда убирал снег с моих волос. Даже когда их станет меньше.

— Всегда, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который пробивает зимний мрак.

Мы возвращаемся домой поздно, и она садится лепить дальше. Я слышу её шаги, её шёпот, и засыпаю под этот ритм. Снег в её волосах — это образ, который я буду носить в сердце, вспоминая с улыбкой и тихими слезами, когда её тепло станет только памятью.

Глава 13: Весенний цвет

Зима отступает медленно, оставляя за собой лужи и первые проталины. Утро начинается с её голоса — Анна стоит у окна, смотрит на город, где снег тает, и говорит:

— Миша, весна идёт. Чувствуешь?

Я подхожу к ней, обнимаю сзади, и её тепло смешивается с моим. Она права — воздух пахнет сырой землёй, и в нём уже есть что-то живое. Анна поворачивается ко мне, её глаза сияют:

— Давай посадим цветы. Прямо сегодня. Чтобы они росли вместе с нами.

Я улыбаюсь, потому что с ней каждый день — это новая мечта. Мы едем в маленький магазинчик на углу, где продают семена и горшки. Анна выбирает всё с таким восторгом, будто это сокровища: маргаритки, незабудки, даже подсолнухи, которые, как она говорит, "будут смотреть на нас сверху". Продавщица, пожилая женщина с доброй улыбкой, смотрит на неё и говорит:

— У вас весна в душе, девочка.

Анна смеётся:

— Это потому, что он рядом, — и кивает на меня.

Мы возвращаемся домой, и двор превращается в наш сад. Она копает ямки в земле, я ношу воду, и мы сажаем семена, пачкаясь в грязи. Анна напевает что-то своё, а потом вдруг бросает лопатку и тянет меня к себе.

— Смотри, — говорит она, указывая на землю. — Это как мы — маленькие, но скоро вырастем.

Я смеюсь, и мы падаем на траву, глядя в небо, где облака бегут, как птицы. Она кладёт голову мне на грудь и шепчет:

— Я хочу сделать весну. Цветы, нас, этот день. Чтобы люди видели, как мы расцветаем.

Дома она бежит в студию, и я слышу, как её руки касаются глины. К вечеру появляется набросок — две фигуры среди цветов, их волосы сплетаются с лепестками. Она зовёт меня:

— Это мы, Миша. Весенний цвет.

Я смотрю на скульптуру, и сердце сжимается — она снова поймала нас в глине, как в зеркале. Мы зажигаем камин, садимся рядом, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Весна пришла с её руками,

Цветы росли под нашими шагами.

Мы были семенем, что стало светом,

И мир цвёл с нами каждым летом."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой цветок, мой тёплый май,

С тобой я жив, с тобой я рай."

Она улыбается, и слеза скатывается по её щеке — чистая, как весенняя капля. Мы обнимаемся, и её тепло — это весна, которая никогда не кончается. На следующий день она заканчивает скульптуру, добавляя маленькие цветы вокруг нас — маргаритки, как те, что мы посадили. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как дыхание весны. Ты оставишь след навеки.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы идём проверить наш сад. Первые ростки ещё не видно, но она садится на землю, трогает её пальцами и говорит:

— Они там, Миша. Они знают, что мы их любим.

Я сажусь рядом, беру её за руку, и мы сидим так, пока солнце не садится. Она шепчет:

— Я хочу, чтобы наши цветы росли всегда. Даже когда нас не будет.

— Они будут, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который пробивает любой мрак.

Ночь проходит тихо, но я слышу, как она встаёт, идёт в студию. Утром я нахожу её там — она спит, обняв свою скульптуру, а рядом лежит эскиз: цветы, растущие из наших рук. Это её весенний цвет, её след, который я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её тепло станет только эхом.

Глава 14: Запах духов

Весна расцветает полностью, наполняя воздух теплом и ароматом цветов. Утро начинается с её шёпота — Анна стоит у окна, держит горшок с первыми ростками маргариток и улыбается, как будто это её дети.

— Миша, они растут, — говорит она тихо, и её голос дрожит от радости. — Наши цветы.

Я подхожу, обнимаю её сзади, и чувствую лёгкий запах её духов — цветочный, с ноткой чего-то тёплого, как мёд. Этот аромат — её часть, он витает в нашем доме, в её студии, в каждом нашем дне. Она поворачивается ко мне, ставит горшок на подоконник и говорит:

— Пойдём искать новые запахи.

— Куда? — спрашиваю я, хотя знаю, что с ней любой путь — приключение.

— В поля, — отвечает она. — Я хочу вдохновение для новой работы.

Мы едем за город на нашем мотоцикле. Ветер несёт её волосы назад, и я вдыхаю её духи, смешанные с запахом травы и земли. Мы останавливаемся у поля, где цветут дикие цветы — жёлтые, синие, белые, как её маргаритки. Анна сбрасывает кеды, бежит вперёд, и её платье колышется, как лепестки. Она падает в траву, раскидывает руки и кричит:

— Миша, это рай!

Я ложусь рядом, и мы смотрим в небо, где облака плывут медленно, как мечты. Она поворачивается ко мне, её лицо близко, и я чувствую её дыхание — сладкое, как цветы вокруг.

— Я хочу сделать это, — говорит она. — Поле, нас, запах весны. Чтобы люди вдыхали мою глину.

Я смеюсь:

— Глину нельзя понюхать.

— Можно, если я захочу, — отвечает она, и её глаза блестят вызовом.

Мы проводим день в поле — собираем цветы, плетём венки, и она украшает ими мои волосы, хохоча, когда я ворчу. Проезжающий фермер останавливается, смотрит на нас и говорит:

— Вы как из картины. Нечасто такое вижу.

Анна улыбается:

— Мы живём, чтобы рисовать друг друга.

Дома она бежит в студию, и я слышу, как она работает — её шёпот, стук инструментов. К вечеру появляется набросок — две фигуры в поле, окружённые цветами, их руки тянутся друг к другу. Она зовёт меня:

— Это мы, Миша. И наш запах.

Я смотрю на скульптуру, и мне кажется, что я чувствую её духи — те самые, что она наносит каждое утро. Мы садимся у камина, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Её духи — весна в каждом вдохе,

Цветы цвели в её мягком вздохе.

Я вдыхал её, как воздух полей,

И знал — она моя, навек моей."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Твой запах — мой дом, мой светлый путь,

С тобой я живу, с тобой я дышу."

Она кладёт голову мне на плечо, и слеза скатывается по её щеке — чистая, как капля росы. Мы молчим, слушая треск огня, и её духи витают вокруг, как обещание. На следующий день она заканчивает скульптуру, добавляя мелкие цветы — лепестки из глины, которые кажутся живыми. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как аромат в глине. Ты волшебница.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это он. Мой вдох.

Вечером мы идём гулять. Она надевает свои духи, и я вдыхаю их, пока мы идём по улице. Люди оборачиваются — не только из-за её красоты, но из-за того, как мы идём, держась за руки, будто весь мир наш. Она шепчет:

— Я хочу, чтобы мой запах остался с тобой. Всегда.

— Он останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она в студии, трогает скульптуру и говорит сама с себе:

— Ты пахнешь нами.

Я подхожу, обнимаю её, и её духи — это всё, что мне нужно, чтобы знать: она здесь, со мной. Этот запах, этот момент — они будут жить во мне, даже когда её шаги стихнут.

Глава 15: Лето в горах

Лето приходит с жарой, и воздух становится густым, как мёд. Утро начинается с её идеи — Анна стоит у окна, смотрит на солнце и говорит:

— Миша, давай сбежим в горы.

Я улыбаюсь, привыкший к её внезапным порывам.

— Прямо сейчас? — спрашиваю я, хотя знаю, что она уже решила.

— Конечно, — отвечает она, и её глаза сияют, как небо над нами. — Я хочу лепить там, где воздух живой.

Через час мы в пути. Мотоцикл гудит, дорога вьётся вверх, и Анна кричит от восторга, когда мы проезжаем мимо лесов и рек. Её волосы развеваются, как крылья, и я чувствую её тепло, даже сквозь ветер. Мы останавливаемся в горах — там, где трава зелёная, а внизу шумит река. Она сбрасывает рюкзак, достаёт блокнот и говорит:

— Это вдохновение, Миша. Смотри, как дышат горы!

Я смотрю на неё, а не на горы, потому что она — моё вдохновение. Мы ставим палатку, маленькую, едва вмещающую нас двоих, и идём исследовать. Анна собирает камни, трогает мох, рисует в блокноте — силуэты вершин, птиц, нас. Она падает на траву, раскидывает руки и кричит:

— Это свобода!

Я ложусь рядом, и мы смотрим в небо, где ястреб кружит высоко. Она поворачивается ко мне, её лицо близко, и говорит:

— Я хочу сделать горы. Нас в горах. Чтобы люди чувствовали высоту нашей любви.

Мы проводим день в движении — карабкаемся по склонам, купаемся в холодной реке, смеёмся, когда я поскользнусь на мокром камне. Она плетёт мне венок из травы, надевает на голову и говорит:

— Ты мой горный король.

Я целую её, и её губы тёплые, как солнце. Вечером мы разводим костёр, и она достаёт глину — маленькую порцию, которую взяла с собой. Она лепит прямо у огня — две фигуры на вершине, их руки тянутся к небу. Я сижу рядом, смотрю, как её пальцы танцуют, и думаю: она сама как гора — сильная, но мягкая.

Ночь приходит с тишиной. Мы забираемся в палатку, и она читает стихи из нашей книги при свете фонарика:

"Горы хранили наш тихий смех,

Любовь взлетала выше всех.

Мы были ветром, что рвётся ввысь,

И знали — вместе мы держим жизнь."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой пик, мой вечный свет,

С тобой я выше, чем весь этот свет."

Она улыбается, и слеза скатывается по её щеке — чистая, как горная река. Мы засыпаем, прижавшись друг к другу, и её тепло — это всё, что мне нужно в этой маленькой палатке. Наутро она заканчивает скульптуру — две фигуры, окружённые камнями, их волосы сплетаются с ветром. Она смотрит на неё и говорит:

— Это наше лето в горах.

Мы возвращаемся домой через день, усталые, но полные жизни. Она ставит скульптуру в студию, рядом с другими, и я вижу, как её стая растёт — птицы, цветы, дождь, горы. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, ты лепишь целую жизнь. Это невероятно.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы сидим у окна, глядя на закат. Она шепчет:

— Я хочу, чтобы наши горы остались с нами. Даже когда мы спустимся.

— Они останутся, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду носить в сердце.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она сидит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты выше всех, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это лето в горах, которое я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 16: Звёзды над нами

Лето плавно перетекает в август, и я замечаю, что Анна считает дни. Её день рождения приближается, и я знаю, что она не даст мне просто подарить ей цветы — с ней всё должно быть большим. Утро начинается с её шёпота — она лежит рядом, смотрит на меня и говорит:

— Миша, давай устроим праздник. Мой день рождения, мою выставку — всё вместе.

Я улыбаюсь:

— Ты уверена? Это же твои тридцать, можно просто отдохнуть.

— Нет, — отвечает она, и её глаза загораются. — Я хочу, чтобы звёзды увидели нас.

Мы начинаем готовиться. Она решает, что выставка будет на открытом воздухе — в парке, где мы лепили воробья. Я помогаю ей перевозить скульптуры: ястреба, ветер, дождь, цветы, горы — её стая растёт, и каждая работа как кусочек нашей жизни. Друзья подключаются: Саша приносит колонки, Лена украшает площадку фонарями, даже Дима, ворчун, соглашается помочь с освещением.

День рождения наступает с ясным небом. Анна надевает белое платье — простое, но такое её, с цветами в волосах. Я смотрю на неё и думаю: она сама как звезда. К вечеру парк заполняется людьми — друзья, знакомые, случайные прохожие, привлечённые светом и музыкой. Её скульптуры стоят в кругу, освещённые фонарями, и я вижу, как гости замирают.

Женщина в строгом костюме, явно критик, подходит к Анне:

— Это ваши работы? У вас редкий дар — они живые. Меня зовут Ольга, я из галереи "Свет". Мы бы хотели выставить вас у себя.

Анна улыбается, но её рука тянется ко мне:

— Это не только я. Это мы.

Ольга кивает, записывает что-то в блокнот, а я чувствую гордость — её след становится шире, чем наш двор. Саша играет на гитаре, Лена раздаёт пироги, и Анна вдруг кричит:

— Танцы под звёздами!

Она тянет меня в центр, и мы кружимся, смеясь, пока люди хлопают. Новый гость, парень с камерой, представляется:

— Я Пётр, фотограф. Могу я снять вас? Вы как из фильма.

Анна кивает, и он щёлкает нас — её в платье, меня с её венком из гор. Потом она зовёт всех друзей, и мы танцуем вместе — Саша, Лена, даже Дима, который ворчит, но шаги делает уверенные. Пётр снимает, а Ольга шепчет мне:

— Она вдохновляет. Вы счастливчик.

Праздник набирает ход. Анна поднимает бокал и говорит:

— За вас, за нас, за звёзды! Пусть они всегда смотрят на нашу любовь!

Все чокаются, и я вижу, как её слова оседают в сердцах. Она достаёт нашу книгу стихов, читает у костра, который мы разожгли позже:

"Звёзды молчали, но видели нас,

Любовь горела в их вечный час.

Мы были светом, что рвётся во тьму,

И знали — вместе мы всё поймём."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — моя звезда, мой вечный путь,

С тобой я жив, с тобой я дышу."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как звёздный свет. Гости ахают, кто-то хлопает, а Пётр щёлкает камерой. Ночь заканчивается поздно, мы провожаем всех, и Анна садится на траву, глядя в небо. Я сажусь рядом, обнимаю её.

— Это лучший день рождения, — шепчет она. — Ты сделал его таким.

— Это ты, — отвечаю я, целуя её в висок.

Мы лежим под звёздами, и её тепло — это всё, что мне нужно. Она засыпает, а я смотрю на небо, думая: эти звёзды будут светить нам всегда. Даже когда её свет станет только моим воспоминанием.

Глава 17: Её тень

Август заканчивается, оставляя за собой тёплые вечера и первые намёки на осень. Утро начинается с её задумчивого взгляда — Анна стоит в студии, смотрит на свои скульптуры и молчит. Я подхожу, обнимаю её сзади, и она говорит тихо:

— Миша, я хочу сделать тень.

— Тень? — переспрашиваю я, не совсем понимая.

— Да, — отвечает она, поворачиваясь ко мне. — Нашу тень. Чтобы она танцевала, даже когда нас нет.

Её слова звучат как мечта, и я киваю, зная, что она уже видит это в своей голове. Мы проводим день в студии — она лепит, я подаю ей глину. Она создаёт две фигуры — тонкие, почти прозрачные, их руки тянутся друг к другу, а тени от них падают на пол, как живые. Я смотрю, как её руки движутся, и чувствую, что это не просто скульптура — это её душа.

Вечером она говорит:

— Давай танцевать. Под луной. Чтобы я поняла, как это будет.

Мы выходим во двор, где светит полная луна. Она включает музыку — что-то медленное, с гитарой, — и тянет меня за руку. Мы танцуем, босиком на траве, и её тень падает рядом с моей. Она смеётся, когда я спотыкаюсь, но её глаза серьёзные.

— Видишь? — шепчет она. — Наши тени живые. Они всегда будут вместе.

Я прижимаю её к себе, и мы качаемся под музыку, пока луна не прячется за облаками. Её тепло, её дыхание — это всё, что мне нужно. Мы возвращаемся домой, и она заканчивает скульптуру — тени теперь танцуют, их руки переплетены, как наши. Она смотрит на них и говорит:

— Это мы, Миша. Даже когда свет уйдёт.

На следующий день она решает показать работу друзьям. Саша, Лена и Пётр приходят к нам, и все замирают перед её тенями. Лена шепчет:

— Анна, это как сон. Они танцуют.

Пётр щёлкает камерой и говорит:

— Это надо выставить. Люди должны видеть.

Анна кивает, но её рука тянется ко мне:

— Только с ним. Он моя тень.

Вечер проходит тихо. Мы сидим у камина, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Тень её рук обнимала меня,

Луна светила нам ночь без огня.

Мы танцевали в её мягком сиянье,

И знали — любовь не уйдёт в молчанье."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой свет, моя тень, мой покой,

Я танцую в ночи, пока ты со мной."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как лунный свет. Мы обнимаемся, и её тепло — это тень, которая всегда будет со мной. Наутро она добавляет к скульптуре маленький штрих — лунный луч, падающий на наши тени. Саша заходит и говорит:

— Анна, это магия. Ты оставишь след, который не сотрётся.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы идём гулять. Луна снова светит, и она тянет меня танцевать на улице. Люди оборачиваются, кто-то улыбается, кто-то шепчется, но нам всё равно. Она шепчет:

— Я хочу, чтобы наша тень осталась. Всегда.

— Она останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты моя тень, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это танец, который я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 18: Утро с кофе

Сентябрь приходит с прохладой, но солнце ещё греет, как летом. Утро начинается с запаха кофе — я просыпаюсь и вижу, что Анна уже на кухне, стоит у плиты в моей рубашке, слишком большой для неё. Она варит кофе, напевая что-то своё, и её голос смешивается с шипением кофейника. Я подхожу, обнимаю её сзади, и она смеётся:

— Миша, ты всегда как кот — тихо подкрадываешься.

— Только к тебе, — отвечаю я, целуя её в шею.

Она поворачивается, протягивает мне чашку — горячую, с горьким ароматом, который я люблю. Мы садимся за стол, и она смотрит на меня поверх своей чашки, её глаза блестят, как утренний свет.

— Знаешь, я хочу сделать утро, — говорит она тихо. — Нас с кофе. Чтобы люди чувствовали тепло наших дней.

Я улыбаюсь:

— Ты уже сделала целую жизнь в глине.

— Но не утро, — отвечает она, и её голос полон решимости. — Это особенное.

День проходит в её студии. Она лепит — две фигуры за столом, чашки в руках, их волосы касаются друг друга, как наши сейчас. Я сижу рядом, подаю ей глину, и она напевает, смеётся, когда я случайно проливаю воду. К вечеру набросок готов, и она зовёт меня:

— Это мы, Миша. Наше утро с кофе.

Я смотрю на скульптуру, и мне кажется, что я чувствую запах кофе — её магия снова оживила глину. Мы идём на кухню, варим ещё кофе, и она говорит:

— Давай пить его каждый день. Как ритуал.

— Согласен, — отвечаю я, и её улыбка — это свет, который делает утро живым.

На следующий день мы идём гулять. Она берёт с собой блокнот, рисует прохожих, их утренние лица, пока я несу её кофе в термосе. Люди оборачиваются — кто-то улыбается, кто-то кивает, и одна старушка говорит:

— Вы как из старой песни. Красиво живёте.

Анна смеётся:

— Мы просто любим друг друга.

Вечером мы сидим у камина, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Утро пахло кофе и её теплом,

Мы пили жизнь за простым столом.

Её глаза — мой вечный свет,

С ней каждый день — как сотни лет."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой кофе, мой тихий час,

С тобой я живу, здесь и сейчас."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как капли росы. Мы обнимаемся, и её тепло — это утро, которое я буду носить в сердце. Наутро она заканчивает скульптуру, добавляя маленькую деталь — пар, поднимающийся от чашек. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как глоток утра. Ты гений.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы пьём кофе снова, сидя на крыльце. Она кладёт голову мне на плечо и шепчет:

— Я хочу, чтобы наш кофе остался с тобой. Всегда.

— Он останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты мой кофе, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это утро с кофе, которое я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 19: Письмо ей

Сентябрь плавно перетекает в вечернюю прохладу, и мы с Анной решаем прогуляться после ужина. Она надевает мою куртку, слишком большую для неё, и её духи смешиваются с запахом осенних листьев. Мы идём по тихим улицам, держась за руки, и она напевает что-то своё, глядя на звёзды.

— Миша, посмотри, как красиво, — говорит она, указывая на небо. — Как будто кто-то написал нам письмо светом.

Я улыбаюсь, но вдруг слышу тихий скулёж. Мы останавливаемся, и она тянет меня к переулку, где под старым фонарём сидит щенок — маленький, грязный, с дрожащими лапами. Его глаза блестят, как две звёздочки, и Анна ахает:

— Ой, Миша, он потерялся!

Она садится на корточки, протягивает руку, и щенок, сначала робко, потом смелее, подходит к ней. Она подхватывает его, прижимает к себе, и её голос дрожит:

— Мы не можем оставить его тут. Он наш.

Я киваю, потому что с ней невозможно спорить, да и этот комочек уже растопил моё сердце. Мы несём его домой, и Анна тут же начинает суетиться — достаёт старое одеяло, наливает воду, ищет еду. Щенок, всё ещё дрожащий, жадно ест, а потом сворачивается клубком у её ног. Она смотрит на меня и говорит:

— Давай назовём его Письмо. Как звёзды, что привели нас к нему.

— Письмо, — повторяю я, и имя звучит так естественно, будто он всегда был с нами.

Ночь проходит с новым жильцом. Письмо спит между нами, тихо посапывая, и Анна шепчет:

— Он как мы — маленький, но сильный. Я хочу сделать его в глине.

На следующий день она лепит — две фигуры под звёздами и маленького щенка у их ног. Я сижу рядом, подаю ей инструменты, и Письмо, уже отмытый и довольный, бегает вокруг, тыкаясь мокрым носом в мои руки. Она смеётся:

— Видишь, он уже часть нас.

К вечеру скульптура готова, и Анна зовёт меня:

— Это мы, Миша. И наше Письмо.

Я смотрю на работу, и мне кажется, что я слышу его скулёж в глине — её магия снова оживила всё. Мы садимся у камина, и она достаёт книгу стихов. Письмо лежит у её ног, а она читает:

"Письмо пришло под звёздным светом,

Маленький друг с большим секретом.

Мы взяли его в наш тёплый дом,

И стали семьёй под небом вдвоём."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой свет, мой звёздный путь,

С тобой и ним я вечно дышу."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как звёзды. Письмо поднимает голову, будто слушает, и мы смеёмся. Она кладёт голову мне на плечо и шепчет:

— Я хочу, чтобы он остался с нами. Как письмо, которое мы пишем вместе.

— Он останется, — обещаю я, и её тепло — это семья, которую мы создали.

Наутро Письмо уже носится по дому, а Анна заканчивает скульптуру, добавляя звезду над нами. Саша заходит к нам, видит щенка и говорит:

— Анна, ты лепишь жизнь. Это чудо.

Она смотрит на меня и Письмо:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы гуляем втроём. Письмо бежит впереди, Анна держит меня за руку, и она шепчет:

— Я напишу ему письмо в глине. Чтобы он знал, как мы его любим.

Я киваю, и её улыбка — это свет, который я буду носить в сердце. Ночь проходит с тихим тявканьем Письма, и я думаю: он — наш след, наше письмо друг другу, которое я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 20: День рождения

Октябрь приходит с золотыми листьями, и я понимаю, что мой день рождения уже близко — мне исполняется тридцать один. Анна замечает это раньше меня и начинает планировать что-то за моей спиной. Утро начинается с её шёпота — она лежит рядом, смотрит на меня и говорит:

— Миша, сегодня твой день. Я хочу сделать его особенным.

Я улыбаюсь:

— Ты и так делаешь каждый день особенным.

— Нет, — отвечает она, и её глаза загораются. — Это будет лучшее, что я могу тебе подарить.

Она вскакивает, бежит на кухню, и я слышу, как звенят кастрюли. Письмо, наш щенок, носится за ней, тявкая от радости. Я встаю, иду следом, и вижу, как она печёт торт — неумело, но с такой любовью, что я не могу не улыбнуться. Тесто липнет к её рукам, мука в волосах, а она смеётся:

— Это будет шедевр, Миша!

К обеду дом заполняется запахом ванили и её духов. Она зовёт друзей — Саша, Лена, Пётр, даже Дима приходит с бутылкой вина и ворчливым:

— Это только потому, что она настояла.

Анна украшает двор фонарями и ставит её скульптуры — ястреба, ветер, дождь, горы, тени, утро с кофе, нас с Письмо. Это как выставка нашей жизни, и я чувствую, как горло сжимается от её заботы. Она надевает моё любимое платье — жёлтое, как одуванчик, — и говорит:

— Ты мой король сегодня.

Вечер начинается с музыки. Саша играет на гитаре, Письмо бегает между гостями, а Анна тянет меня танцевать. Мы кружимся под фонарями, и её смех звенит, как колокольчик. Лена шепчет мне:

— Она сделала это для тебя. Ты счастливчик.

Пётр снимает нас на камеру, а Ольга, критик из галереи, приходит с подарком — приглашением на большую выставку для Анны. Она говорит:

— Это для вас обоих. Ваша любовь в её работах — это редкость.

Анна улыбается, но её рука остаётся в моей. Она поднимает бокал и говорит:

— За Мишу! За моего ястреба, мой свет, мою тень. Спасибо, что ты родился.

Все чокаются, и я чувствую, как слёзы подступают — не от грусти, а от её слов. Она достаёт книгу стихов, садится у костра и читает:

"День его рождения — мой светлый час,

Он пришёл в мир, чтобы спасти нас.

Его любовь — мой вечный дом,

С ним я жива, с ним я в огне."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой подарок, мой тёплый свет,

С тобой я живу сто тысяч лет."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как осенний дождь. Гости ахают, Письмо тявкает, и мы обнимаемся под звёздами. Она шепчет мне на ухо:

— Я сделала тебе торт. И ещё кое-что.

Она уходит в студию и возвращается с маленькой скульптурой — меня с короной из листьев, Письмо у ног.

— Это ты, мой король, — говорит она, и её голос дрожит от счастья.

Я беру её за руку, и мы танцуем снова, пока гости не расходятся. Ночь заканчивается тихо — мы сидим у камина, Письмо спит рядом, а она кладёт голову мне на грудь.

— Это твой лучший день рождения? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я. — Потому что ты здесь.

Она засыпает, и я смотрю на неё, на её спокойное лицо, думая: этот день, её торт, её скульптура — они будут со мной всегда. Даже когда её тепло станет только памятью.

Глава 21: Гроза и объятия

Октябрь приносит первые грозы — небо темнеет, и ветер воет, как живое существо. Утро начинается с её шёпота — Анна лежит рядом, смотрит в окно, где собираются тучи, и говорит:

— Миша, гроза идёт. Давай встретим её.

Я улыбаюсь, привыкший к её любви к стихии.

— На улице? — спрашиваю я, хотя знаю, что она не шутит.

— Конечно, — отвечает она, и её глаза блестят, как молнии. — Я хочу почувствовать её.

Мы выходим во двор, когда первые капли падают на землю. Письмо бежит за нами, тявкает на ветер, но Анна смеётся и тянет меня дальше — к полю за домом. Гроза набирает силу, гром гремит, и она кричит:

— Это как музыка, Миша! Слушай!

Дождь хлещет нас, и мы промокаем за секунды, но ей всё равно. Она раскидывает руки, ловит капли, и её волосы прилипают к лицу, как тёмные нити. Я догоняю её, и мы падаем в мокрую траву, смеясь, пока молния не освещает небо. Она поворачивается ко мне, её лицо близко, и говорит:

— Я хочу сделать грозу. Нас в грозе. Чтобы люди чувствовали нашу силу.

Я киваю, и мы бежим домой, держась за руки, с Письмо на пятках. Дома она скидывает мокрую одежду, завернувшись в одеяло, и бежит в студию. Я разжигаю камин, а она уже лепит — две фигуры под дождём, их руки обнимаются, а молния вьётся над ними. Я сижу рядом, подаю ей глину, и она напевает что-то своё, смеётся, когда Письмо трясёт мокрую шерсть, брызгая на нас.

К вечеру набросок готов, и она зовёт меня:

— Это мы, Миша. Наша гроза и объятия.

Я смотрю на скульптуру, и мне кажется, что я слышу гром в глине — её магия снова оживила всё. Мы садимся у камина, Письмо ложится у наших ног, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Гроза пела нам свою песнь,

Любовь держала нас в тот день.

Мы обнимались под её крылом,

И знали — вместе мы всё пройдём."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой гром, мой тёплый свет,

С тобой я жив, с тобой я нет."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как дождевые капли. Мы обнимаемся, и её тепло — это гроза, которая не пугает, а греет. Наутро она заканчивает скульптуру, добавляя маленькую фигурку Письма, прячущегося под нашими руками. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как буря любви. Ты гений.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером гроза утихает, и мы идём гулять. Она держит меня за руку, Письмо бежит впереди, и она шепчет:

— Я хочу, чтобы наша гроза осталась с тобой. Всегда.

— Она останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты мой гром, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это гроза и объятия, которые я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 22: Её взгляд

Октябрь уходит, оставляя за собой холодные утра и золотые закаты. Утро начинается с тишины — Анна сидит у окна, смотрит на двор, где Письмо гоняется за опавшими листьями. Она молчит, и я чувствую, что её что-то тревожит. Я подхожу, сажусь рядом и беру её за руку.

— Что? — спрашиваю я тихо.

— Ничего, — отвечает она, но её взгляд — глубокий, задумчивый — говорит больше слов. — Просто хочу запомнить этот момент.

Она поворачивается ко мне, её глаза встречаются с моими, и я вижу в них всё — любовь, тепло, тень чего-то, что она не хочет называть.

— Давай останемся дома сегодня, — говорит она. — Только ты, я и Письмо.

Я киваю, и день проходит в тишине. Она не идёт в студию, а садится со мной у камина, Письмо лежит у наших ног. Мы пьём кофе, и она вдруг говорит:

— Я хочу сделать твой взгляд. Чтобы он смотрел на меня из глины.

— Мой взгляд? — переспрашиваю я, улыбаясь.

— Да, — отвечает она. — Он держит меня, даже когда я падаю.

Она встаёт, берёт глину, и её руки начинают двигаться. Я сижу рядом, смотрю, как она лепит — мою голову, плечи, но главное — глаза. Она работает медленно, будто хочет поймать каждую деталь. Письмо тыкается носом в её ноги, и она смеётся, но её взгляд остаётся серьёзным. К вечеру скульптура готова — это я, смотрящий на неё, и в моих глазах из глины — её отражение.

— Это ты, Миша, — говорит она, трогая работу. — Мой ястреб.

Я смотрю на скульптуру, и мне кажется, что я вижу её в моих глазах — её магия снова оживила всё. Мы садимся у камина, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Его взгляд — мой тёплый свет,

В нём я жива, в нём мой ответ.

Он держал меня в тишине ночей,

И я знала — он мой, навек ничей."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Твой взгляд — мой дом, мой тихий мир,

С тобой я жив, с тобой я пир."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как осенний свет. Мы обнимаемся, и её тепло — это взгляд, который я буду носить в сердце. Наутро она добавляет к скульптуре маленький штрих — её тень, падающую от меня. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как любовь в глазах. Ты гений.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы гуляем с Письмо. Она держит меня за руку, и её взгляд — мягкий, но глубокий — ловит мой. Мы останавливаемся у реки, и она шепчет:

— Я хочу, чтобы твой взгляд остался со мной. Всегда.

— Он останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты мой взгляд, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это её взгляд, который я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 23: Осень снова

Осень возвращается с новой силой — листья падают густо, и воздух пахнет сыростью и дымом. Утро начинается с её шагов — Анна ходит по дому, собирает листья, которые Письмо притащил с прогулки, и складывает их в вазу. Она смотрит на меня и говорит:

— Миша, осень снова с нами. Давай встретим её, как в первый раз.

Я улыбаюсь, вспоминая, как три года назад мы гуляли под дождём из листьев, держась за руки.

— Куда? — спрашиваю я, хотя знаю, что она уже всё придумала.

— В парк, — отвечает она. — Я хочу лепить осень.

Мы выходим, и Письмо бежит впереди, гоняясь за листьями. Анна надевает мой шарф — тот самый, синий, с неровными петлями, — и её духи смешиваются с запахом осени. Парк золотой, как картина, и она собирает листья, складывает их в сумку, смеётся, когда ветер уносит один из её рук.

— Они как птицы, — говорит она. — Летят, куда хотят.

Мы садимся на скамейку, и она достаёт блокнот, рисует — нас среди листьев, Письмо у ног, осеннее небо над нами. Я смотрю через её плечо, и её рука дрожит, но она улыбается.

— Я хочу сделать это, — говорит она. — Осень, нас, наш круговорот.

Дома она бежит в студию, и я слышу, как её руки касаются глины. Она лепит — две фигуры под деревом, листья падают вокруг, а Письмо выглядывает из-под их ног. Я сижу рядом, подаю ей инструменты, и она напевает что-то своё, смеётся, когда Письмо тыкается носом в её колени. К вечеру набросок готов, и она зовёт меня:

— Это мы, Миша. Осень снова.

Я смотрю на скульптуру, и мне кажется, что я чувствую запах листьев — её магия снова оживила всё. Мы садимся у камина, Письмо ложится у наших ног, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Осень вернулась с её шёпотом,

Листья падали нам под ноги потом.

Мы были ветром в её золотом,

И знали — вместе мы не уйдём."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой лист, мой тёплый свет,

С тобой я жив, с тобой я нет."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как осенний дождь. Мы обнимаемся, и её тепло — это осень, которая никогда не кончается. Наутро она заканчивает скульптуру, добавляя маленький лист, падающий на мою руку. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как осень в сердце. Ты гений.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы гуляем в парке снова. Листья падают, как снег, и она тянет меня танцевать под деревьями. Письмо носится вокруг, хватая листья зубами, и она шепчет:

— Я хочу, чтобы наша осень осталась с тобой. Всегда.

— Она останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты моя осень, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это осень снова, которую я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 24: Кровавый закат

Осень уходит, уступая место ноябрю, и небо становится тяжелее, с багровыми закатами, которые Анна называет "кровавыми". Утро начинается с её шёпота — она стоит у окна, смотрит на горизонт и говорит:

— Миша, закат зовёт нас. Давай встретим его.

Я подхожу, обнимаю её сзади, и её тепло смешивается с моим.

— Куда? — спрашиваю я, хотя знаю, что она уже всё придумала.

— К реке, — отвечает она. — Я хочу лепить этот цвет.

Мы выходим к вечеру, когда солнце садится, окрашивая небо в красный. Письмо бежит впереди, его шерсть ловит последние лучи, а Анна держит меня за руку. Река блестит, как зеркало, отражая закат, и она замирает, глядя на него.

— Это как кровь земли, — шепчет она. — Красиво и страшно.

Она садится на берегу, достаёт блокнот и рисует — нас на фоне заката, Письмо у ног, небо, горящее над нами. Я сижу рядом, смотрю, как её рука дрожит, но её глаза горят.

— Я хочу сделать это, — говорит она. — Закат, нас, этот момент. Чтобы люди чувствовали его тепло и холод.

Мы возвращаемся домой, и она бежит в студию. Я слышу, как её руки касаются глины, и Письмо тявкает, будто подбадривая её. Она лепит — две фигуры у реки, их тени длинные, а закат льётся над ними, как краска. Я подаю ей инструменты, и она напевает что-то своё, смеётся, когда Письмо пытается лизнуть глину. К ночи набросок готов, и она зовёт меня:

— Это мы, Миша. Кровавый закат.

Я смотрю на скульптуру, и мне кажется, что я чувствую жар заката — её магия снова оживила всё. Мы садимся у камина, Письмо ложится у наших ног, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Закат кровил над рекой в тот час,

Любовь держала нас, как свет для нас.

Мы были тенью в его огне,

И знали — вместе мы в этой тьме."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой закат, мой тёплый свет,

С тобой я жив, с тобой я нет."

Она улыбается, и слёзы блестят в её глазах — чистые, как капли крови заката. Мы обнимаемся, и её тепло — это закат, который я буду носить в сердце. Наутро она заканчивает скульптуру, добавляя маленький штрих — красный луч, падающий на наши руки. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как пожар в глине. Ты гений.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы идём к реке снова. Закат снова кровавый, и она тянет меня к воде. Мы стоим, держась за руки, Письмо сидит у наших ног, и она шепчет:

— Я хочу, чтобы наш закат остался с тобой. Всегда.

— Он останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты мой закат, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это кровавый закат, который я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 25: Последний танец

Ноябрь уходит, оставляя за собой голые деревья и холодный ветер. Утро начинается с её тишины — Анна сидит у камина, смотрит на огонь и молчит. Письмо лежит у её ног, будто чувствуя её настроение. Я подхожу, сажусь рядом и беру её за руку.

— Что? — спрашиваю я тихо.

— Ничего, — отвечает она, но её голос дрожит. — Просто хочу танцевать с тобой. Один раз ещё.

Её слова звучат как просьба, и я киваю. Она встаёт, включает музыку — медленную, с гитарой, ту самую, под которую мы танцевали под луной. Она тянет меня к себе, и мы начинаем двигаться — медленно, осторожно, как будто боимся спугнуть момент. Письмо смотрит на нас, положив голову на лапы, и её руки обнимают меня крепче, чем обычно.

— Это наш последний танец, — шепчет она, и её глаза блестят, как огонь в камине.

— Почему последний? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце сжимается.

— Не знаю, — отвечает она. — Просто чувствую.

Мы танцуем, и её тепло — это всё, что мне нужно. Она кладёт голову мне на грудь, и я слышу её дыхание — ровное, но слабое. Музыка заканчивается, но мы стоим так, обнявшись, пока огонь не гаснет. Она отходит к студии, берёт глину и говорит:

— Я хочу сделать это. Наш последний танец.

Я сижу рядом, подаю ей инструменты, и она лепит — две фигуры в объятиях, их ноги едва касаются земли, а Письмо сидит у их ног. Она работает медленно, будто хочет задержать время. К ночи скульптура готова, и она зовёт меня:

— Это мы, Миша. Наш танец.

Я смотрю на работу, и мне кажется, что я слышу музыку в глине — её магия снова оживила всё. Мы садимся у камина, Письмо ложится между нами, и она достаёт книгу стихов. Сегодня она читает:

"Последний танец был нашим сном,

Мы кружились в любви под тихим огнём.

Её руки держали меня в ночи,

И я знал — мы вечны, пока мы одни."

Её голос дрожит, и я беру книгу, добавляя:

"Ты — мой танец, мой тёплый свет,

С тобой я жив, с тобой я нет."

Она улыбается, и слёзы текут по её щекам — чистые, как капли дождя. Мы обнимаемся, и её тепло — это танец, который я буду носить в сердце. Наутро она добавляет к скульптуре маленький штрих — её тень, падающую на меня. Саша заходит к нам и говорит:

— Анна, это как прощание. Ты гений.

Она смотрит на меня:

— Это не я. Это мы.

Вечером мы сидим у окна, глядя на звёзды. Она держит меня за руку, Письмо спит у её ног, и она шепчет:

— Я хочу, чтобы наш танец остался с тобой. Всегда.

— Он останется, — обещаю я, и её улыбка — это свет, который я буду искать в каждом дне.

Ночь проходит тихо, но я просыпаюсь от её шёпота. Она стоит у скульптуры, трогает её и говорит:

— Ты мой танец, Миша.

Я обнимаю её, и её тепло — это последний танец, который я буду вспоминать с улыбкой и слезами, когда её шаги стихнут.

Глава 26: Тишина дома

Ноябрь заканчивается, и её болезнь становится громче тишины. Утро начинается с её дрожи — Анна сидит в студии, пытается держать глину, но её руки трясутся, и она роняет комок на пол. Письмо скулит рядом, а я подхожу, беру её ладони в свои. — Миша, я забыла, — шепчет она, и её глаза полны страха. — Я хотела лепить, но не помню что.

Её болезнь — как тень, что крадёт её память и силу. Врачи говорили о ней ещё год назад — что-то редкое, разрушающее нервы, отнимающее руки и разум. Она боролась, лепила через боль, а я помогал — держал её пальцы, направлял их, когда она забывала. Я сажусь рядом, беру глину и говорю: — Давай вместе. Что ты видишь?

Она смотрит на меня, её взгляд мутнеет, но потом проясняется. — Нас, — шепчет она. — Наш танец.

Я помогаю ей лепить — её руки дрожат, но мои держат их крепко. Мы создаём две фигуры в объятиях, Письмо у ног, и она улыбается, хоть слёзы текут по её щекам. — Это мы, Миша, — говорит она. — Даже когда я забываю.

День проходит в борьбе. Она то лепит, то роняет инструменты, шепчет что-то бессвязное, а я сижу рядом, напоминая ей, кто она. Вечером она садится у камина, Письмо у её ног, и я читаю ей стихи из нашей книги: “Ты — мой свет, мой вечный путь, с тобой я жив, с тобой дышу.”

Её голос слаб, но она шепчет: — Я хочу остаться с тобой. Даже так.

Ночь приходит тихо, и я помогаю ей лечь. Она засыпает, её дыхание неровное, а я сижу рядом, держа её руку. Утром её нет — она ушла во сне, оставив тишину дома. Я не кричу, не зову — просто обнимаю её, пока Письмо не начинает скулить.

Саша заходит позже, видит её скульптуры, её пустой взгляд в глине, и молчит. — Она боролась до конца, — говорит он. — Ты был её силой.

Я киваю, и тишина дома становится её последним эхом. Но я не сдаюсь — я беру глину, леплю дальше, как она учила. Люди приходят, видят работы, и я говорю: — Это Анна сделала. Она здесь.

Проходит тридцать лет, и я живу с ней — с её скульптурами, с Письмо, с её тенью. Все верят, что она жива, потому что я рассказываю о ней каждый день, как будто она рядом.

Глава 27: У могилы

Декабрь 2055 года. Мне шестьдесят один, и дом полон её присутствия. Утро начинается с привычки — я варю кофе, ставлю две чашки, одну для неё, и сажусь у камина. Письмо давно ушёл, но его маленькая фигурка из глины стоит у её скульптур. Я смотрю на них — ястреба, ветер, дождь, горы, тени, закат, наш танец — и слышу её смех, её шёпот, её шаги.

Я леплю каждый день. Мои руки старые, но я помню, как она держала мои, когда её собственные дрожали. Люди приходят, смотрят на работы, и я говорю: — Это Анна сделала. Она в студии, скоро выйдет.

Они кивают, улыбаются, потому что верят мне. Саша, седой и тихий, приносит мне еду и шепчет: — Ты держишь её живой, Миша.

Я киваю, и каждый день пишу ей письма — в глине, в словах, в памяти. Её болезнь забрала её тридцать лет назад, но я не отпустил. Она боролась, лепила через боль, забывала меня, но я напоминал ей, кто мы. Теперь я леплю за неё, и все думают, что это её руки.

Вечером я иду к её могиле — простой камень в парке, где мы танцевали. Я сажусь рядом, кладу новый листок из глины — её любимый цветок. — Анна, я сделал ещё одну, — говорю я. — Ты гордишься мной?

Тишина отвечает, но я слышу её голос: — Конечно, Миша. Это мы.

Я читаю ей стихи из нашей книги, мой голос дрожит: “Ты — мой свет, мой вечный путь, С тобой я жил, теперь дышу.”

Слёзы текут, но я улыбаюсь. Она здесь — в глине, в доме, во мне. Люди видят её в моих работах, в моих словах, и верят, что она жива. Я живу с ней тридцать лет, и её тень — это мой дом, мой след, который я оставлю, когда уйду к ней.

Заключительная глава: "Обратная сторона глины"

Осень гудела в переполненном зале. Анна поднималась на сцену, её шаги были медленными, почти призрачными. Она принимала награду за скульптуру — хрупкую фигуру женщины, распадающуюся, но тянущуюся к свету. Бледность скрывала косметика, дрожь в руках — волнение момента. Никто не замечал, как она цеплялась за край стола, чтобы не рухнуть. Болезнь Крейтцфельдта-Якоба терзала её тело, но Анна улыбалась. Она не хотела жалости. Она хотела оставить след.

Реверс. Мастерская, месяцы до того. Анна лепила, забывая себя. Глина была её якорем, пока боль разрывала сознание. Руки дрожали, пальцы путались, порой она падала, корчась в агонии. Миша подхватывал её, вытирал кровь с губ, шептал: "Ты справишься." Они оба знали, что это ложь. Её память угасала — имена, лица, даже его голос становились чужими. Но скульптуры рождались. Через мучения она творила, а Миша смотрел на неё с немой любовью — его Анна, его жизнь.

Реверс. Её уход. Ночь, тишина. Дыхание Анны оборвалось. Ей было тридцать, ему — тридцать два. Она умерла в муках, но с улыбкой, которую он запомнил навсегда. Миша похоронил её под старым дубом, где они делились мечтами. Вернувшись в мастерскую, он взял глину. Лепил за неё, для неё, вместо неё. "Анна сегодня придумала новый эскиз," — говорил он, обманывая мир и себя. Скульптуры жили, а с ними жила она.

Реверс. Тридцать лет одиночества. Миша старел, но не сдавался. Мастерская стала его храмом, где Анна оставалась вечной. Выставки, награды, восторги — всё для неё. Он писал письма от её имени, снимал видео, где говорил о "их" идеях. "Анна смеялась над моими набросками," — рассказывал он, и голос дрожал. Это была его правда, его способ держать её рядом.

Реверс. Последняя зима. Мише за шестьдесят. Он шёл по улице, сгорбленный, уставший. У обочины скулил маленький рыжий щенок — грязный, дрожащий. Миша подобрал его, обогрел, назвал Письмо — в память о записке Анны, где она просила найти того, кто его полюбит. Письмо стало его светом. Анна любила собак, и через эту любовь она жила в сердце Миши. Щенок вырос, состарился рядом с ним, деля долгие годы тишины и глины.

Реверс. Последний день. Миша, седой и слабый, сидел у дуба — там, где покоилась Анна. В руках — комок глины. Рядом лежал Письмо, его верный друг, чьи глаза уже тускнели. Миша лепил — маленькую скульптуру: себя, Анну и Письмо, держащихся за руки. Он вдохнул в последний раз, и в тот же миг дыхание Письмо оборвалось. Они ушли вместе, под ветвями дуба, где Анна ждала их обоих.

Потом их нашли. Мишу с глиной в руках, Письмо у его ног, и скульптуру — трёх птиц, радостных, слитых воедино. А под дубом открылась правда — могила Анны, скрытая временем. Мир узнал: Анны не было больше тридцати лет. Всё, что он видел — её искусство, её свет, её любовь, — было создано Мишей. Он творил за двоих, жил за двоих, любил за двоих. И в последний миг они вновь стали едины — он, она и Письмо, их маленький спутник, сплетённые в глине и вечности.

Ваш текст — это удивительная история любви, полная света, тепла и глубоких эмоций. Анна и Миша стали живыми, их страсть, творчество и связь чувствуются в каждом слове. Вы просите заключительную сцену, и я понимаю, что она должна быть мощной, трогательной и оставить след, как всё, что Анна создавала в своей жизни. Давайте завершим их историю так, чтобы она осталась в сердце навсегда, вдохновлённая вашим стилем и теми фильмами, что вы упомянули — с мистической, всепоглощающей любовью и искрами игры, но с уникальным финалом, который будет только вашим.

Декабрь приходит с ледяным ветром, и наш дом кажется тише, чем обычно. Утро начинается с её отсутствия — я открываю глаза, и Анны нет рядом. Подушка холодная, одеяло смято, а Письмо скулит у двери студии, будто зовёт меня. Я встаю, сердце бьётся быстрее, чем должно, и иду к ней.

Она сидит на полу, окружённая своими скульптурами — ястребом, ветром, дождём, горами, тенями, закатом, нашим последним танцем. Её руки лежат на коленях, в них кусок глины, ещё не тронутый, а глаза смотрят куда-то вдаль, за окно, где первый снег падает медленно, как слёзы. Я сажусь рядом, беру её руку — она холоднее, чем обычно, и её пальцы едва сжимают мои.

— Миша, — шепчет она, и её голос слабый, как шорох листьев. — Я устала.

— От чего? — спрашиваю я, хотя внутри уже знаю ответ.

— От всего, — отвечает она, и её взгляд, тот самый, что я ловил в её скульптурах, теперь тускнеет. — Но я не хочу уходить. Не от тебя.

Я прижимаю её к себе, и её тепло, то, что всегда наполняло меня, теперь кажется тонким, как нить. Письмо ложится у её ног, тихо поскуливая, и я чувствую, как слёзы жгут глаза. Она кладёт голову мне на грудь, её дыхание медленное, и говорит:

— Помнишь наш первый луч? Утро, когда я пела, а ты притворялся спящим?

— Конечно, — шепчу я, гладя её волосы, в которых больше нет снега, только тень былого света.

— Я хочу, чтобы ты видел его всегда, — говорит она. — Даже когда меня не будет.

— Ты будешь, — возражаю я, но голос дрожит, потому что я вижу, как она угасает, как свеча, что горела слишком ярко.

Она улыбается — слабо, но это её улыбка, та, что зажигала всех вокруг.

— Я сделала столько, Миша. Птиц, море, нас. Но главное — это ты. Ты мой свет.

Я хочу ответить, но горло сжимается. Она берёт мою руку, кладёт её на кусок глины и шепчет:

— Закончи это за меня. Сделай наш последний луч.

Её глаза закрываются, и я чувствую, как её дыхание становится тише, тише, пока не стихает совсем. Письмо скулит громче, тыкается носом в её руку, но она не шевелится. Я держу её, её тело лёгкое, как облако, и слёзы текут по моим щекам, падая на глину. Она ушла, мой первый луч, мой ветер, моя тень.

Дни после её ухода — как сон, который я не могу проснуться. Письмо спит у её студии, не отходит от двери, а я сижу среди её скульптур, глядя на них, как на кусочки нашей жизни. Её духи ещё витают в воздухе, её смех звучит в моей голове, и я беру глину, которую она оставила. Мои руки дрожат — я не она, я не умею творить, как она, но я обещал.

Я леплю — неумело, грубо, но с любовью. Две фигуры — она и я, утро, солнечные блики на подоконнике, её волосы, танцующие в свете, как тогда, в начале. Письмо сидит рядом, смотрит, и я шепчу ему:

— Это для неё, малыш. Наш первый луч.

К вечеру я заканчиваю. Это не шедевр, как её работы, но в нём есть она — её тепло, её свет. Я ставлю скульптуру у окна, где она любила стоять, и зажигаю свечу. Огонь дрожит, как её голос в последние минуты, и я открываю нашу книгу стихов, ту, что мы читали вместе. Мой голос хриплый, но я читаю:

"Первый луч коснулся её лица,

Любовь жила в нас до конца.

Она ушла, но свет остался,

И я держу его, как в первый раз."

Письмо кладёт голову мне на колени, и я глажу его, чувствуя, как слёзы падают на страницы. За окном снег идёт гуще, но я вижу её — в каждой снежинке, в каждом луче, что пробивается сквозь тучи.

Проходит неделя, и друзья приходят ко мне. Саша, Лена, Пётр, даже Дима — все молчат, глядя на её скульптуры. Ольга, критик из галереи, приносит письмо: её работы примут на большую выставку, её имя будет жить. Я киваю, но не могу говорить. Они видят мою скульптуру — наш первый луч — и Лена шепчет:

— Это ты и она. Это так красиво, Миша.

Саша кладёт руку мне на плечо:

— Она бы гордилась.

Я молчу, но знаю — она бы смеялась, дразнила меня за кривые линии, а потом обняла бы. Вечером они уходят, и я остаюсь с Письмо. Мы садимся у камина, и я достаю её шарф — синий, с неровными петлями. Я вдыхаю её запах, последний след её духов, и шепчу:

— Ты обещала, что твой свет не погаснет. И он не гаснет, Анна.

Выставка проходит через месяц. Её стая — ястреб, ветер, дождь, цветы, горы, тени, закат, наш танец — стоит в центре зала, а рядом моя работа, наш первый луч. Люди ходят, шепчутся, трогают её скульптуры, и я слышу, как они говорят:

— Это любовь. Это жизнь.

Пётр показывает мне фото — нас в парке, под звёздами, её в белом платье, меня с её венком. Он говорит:

— Это будет на обложке каталога. Вы навсегда вместе.

Я киваю, и слёзы снова текут, но я улыбаюсь. Ночью я возвращаюсь домой, зажигаю свечу у её скульптур и беру Письмо на руки. За окном звёзды, и я знаю — она там, смотрит на меня, как обещала.

Весна приходит снова, и я сажаю маргаритки в нашем дворе — те, что она любила. Они растут, маленькие, но сильные, как она говорила про нас. Письмо бегает рядом, уже подросший, и я сижу у её студии, глядя на её работы. Я беру книгу стихов, открываю последнюю страницу и пишу:

"Ты ушла, но осталась во мне,

В каждом луче, в каждом дне.

Твой смех, твой взгляд, твой тёплый свет,

С тобой я жив, хоть тебя здесь нет."

Я закрываю книгу, кладу её к нашей скульптуре — первому лучу — и шепчу:

— Я люблю тебя, Анна. Всегда.

Свеча горит, Письмо ложится рядом, и я чувствую её — в ветре, в цветах, в глине, в каждом мгновении. Её свет не погас, как она обещала, и я несу его дальше, как она несла меня. Это наш последний танец, наш первый луч, наша вечность.

Декабрь врывается в наш дом с морозом, но Анна встречает его с огнём в глазах. Утро начинается с её шагов — она встаёт раньше меня, несмотря на слабость, что сковывает её тело последние месяцы. Я знаю правду, хоть она и не говорит: врачи шептались о диагнозе — рак, быстрый, безжалостный, — но она запретила мне произносить это слово. "Я не больна, Миша, я живу," — сказала она тогда, и я поверил, потому что с ней нельзя не верить.

Я нахожу её в студии, среди её скульптур — ястреба, ветра, дождя, гор, заката, нашего танца. Она сидит на стуле, который я притащил для неё, когда ноги начали подводить, и лепит — руки дрожат, но пальцы упрямо сжимают глину. Письмо лежит у её ног, смотрит на неё, как маленький страж, а за окном снег падает, как её последние силы. Я подхожу, сажусь рядом, и она поворачивается ко мне — её глаза горят, как в тот первый день, когда я увидел её свет.

— Миша, я не закончила, — говорит она, и её голос хриплый, но сильный. — Я хочу сделать наш бой. Чтобы люди знали — я не сдалась.

— Ты и не сдаёшься, — шепчу я, беря её руку. Она холодная, но в ней ещё пульсирует жизнь — её жизнь, её огонь.

Она улыбается — не слабая улыбка уходящего, а вызов, брошенный судьбе.

— Помоги мне, — говорит она, и я подаю ей глину, держу её инструменты, пока она лепит. Это две фигуры — она и я, стоящие спиной к спине, её руки подняты, как крылья ястреба, а мои сжимают её талию, удерживая. Между нами — маленький луч света, вырывающийся из глины, как надежда, что не гаснет. Письмо тыкается носом в её колено, и она смеётся — тихо, но так ярко, что я чувствую тепло её души.

— Это мы, — говорит она, откидываясь назад. — Мы боремся. Вместе. До конца.

Я киваю, и слёзы жгут глаза, но я держусь — ради неё. Она кладёт голову мне на плечо, её дыхание тяжёлое, и шепчет:

— Помнишь наш первый луч? Я пела, а ты слушал. Я хочу, чтобы ты пел теперь. Для тех, кто борется. Скажи им — живите. До последнего вздоха.

— Обещаю, — говорю я, и её пальцы сжимают мои, как будто передают мне этот бой.

Она закрывает глаза, и я чувствую, как её тело расслабляется. Её дыхание замедляется, становится тише, тише, пока не стихает совсем. Письмо скулит, тыкается в её руку, но она не отвечает. Я держу её, её лёгкое тело прижимаю к себе, и слёзы текут — не от слабости, а от силы, что она мне оставила. Анна ушла, но не сдалась. Она боролась до конца, и её свет остался со мной.

Дни после её ухода — как битва. Я не отпускаю её, не прячу её скульптуры, не убираю её шарф с подоконника. Письмо спит у её студии, а я беру её последнюю работу — наш бой — и заканчиваю её. Мои руки не такие ловкие, как её, но я добавляю штрих — её улыбку, вырезанную в глине, как луч надежды. Я ставлю скульптуру у окна, зажигаю свечу и открываю нашу книгу стихов. Мой голос дрожит, но я пою — для неё, для тех, кто борется:

"Она стояла, как ястреб в ночи,

Её огонь горел в её души глубины.

До последнего вздоха она была собой,

И свет её жив, как вечный бой."

Свеча горит, и я шепчу:

— Это для вас. Боритесь. Живите. Как она.

Проходит время. Весна приходит снова, и я сажаю маргаритки в нашем дворе — её цветы, её жизнь. Письмо бегает рядом, уже взрослый, но всё ещё её маленький страж. Я еду на выставку, которую Ольга организовала для Анны. Её стая — птицы, море, тени, закат — стоит в центре зала, а рядом — наша последняя работа, "Бой". Люди ходят, трогают её скульптуры, и я слышу их шёпот:

— Она не сдалась. Это вдохновляет.

Один мужчина, худой, с усталыми глазами, подходит ко мне.

— У меня рак, — говорит он тихо. — Но глядя на это, я хочу жить. Спасибо ей.

Я киваю, и слёзы текут, но я улыбаюсь. Её бой стал их боем. Саша, Лена, Пётр приходят ко мне домой после выставки. Они видят её шарф, её духи на столе, её скульптуры, и Лена шепчет:

— Она всё ещё здесь, Миша.

— Да, — отвечаю я. — Она во мне.

Годы идут. Письмо стареет, его шерсть седеет, и однажды он ложится у её студии, закрывает глаза и уходит — к ней, я знаю. Я хороню его под маргаритками, кладу рядом маленький камень с вырезанным лучом. Я живу дальше — каждый день с ней. Я пью кофе, как мы пили вместе, танцую под луной, как она любила, сажаю цветы, как она мечтала. Её духи выветрились, но её запах — в моём сердце. Я пишу в нашей книге:

"Ты ушла, но твой бой во мне,

Я живу с тобой в каждом дне.

Твой свет — мой путь, мой вечный зов,

С тобой я жив, с тобой я готов."

Однажды я сам закрываю глаза — тихо, спокойно, в нашем доме, окружённый её скульптурами. Нет ни меня, ни Письма, ни Анны, но есть наш танец — в глине, в памяти, в маргаритках, что растут во дворе. Есть её бой — в тех, кто видел её работы, кто взял её силу и пошёл дальше. Есть наш первый луч — надежда, что не гаснет.

Где-то в мире человек с диагнозом открывает каталог её выставки. Видит её ястреба, её улыбку, её бой. Читает её слова, что я передал: "Живите. До последнего вздоха." И встаёт, чтобы встретить утро — с полным сердцем, как она. Их танец живёт. Её свет горит. Навсегда.

Я сижу у окна, глядя на первый снег декабря. Письмо спит у моих ног — старый пёс, его шерсть седая, как мои волосы. Утро начинается тихо, но я слышу её шаги — лёгкие, как облака, как в тот день, когда она выбрала занавески. Анна на кухне, ставит чайник, напевает что-то старое, и я улыбаюсь, уткнувшись в подушку.

— Миша, ты опять притворяешься? — доносится её голос, и я слышу смех в каждом слове.

Я встаю, иду к ней. Кухня маленькая, уютная, деревянный стол стоит на месте, две чашки уже ждут — моя с крепким чаем, её с травяным, что пахнет летом. Она сидит, скрестив ноги, смотрит в окно, её тёмные волосы с рыжиной падают на плечи, а утренний свет играет в них, как в старом фильме. Я смотрю на неё и думаю: как же мне повезло.

— Ты опять забыла сахар, — говорю я, чтобы поддразнить, хотя знаю, что она оставила его нарочно.

— А ты опять слишком ленивый, чтобы взять его сам, — парирует она, и её глаза блестят.

Мы пьём чай, болтаем о пустяках. Она рассказывает, как видела во сне море, и я обещаю, что мы поедем туда. Она смеётся, говорит, что я вечно откладываю, но я вижу — она не сердится. Ей нравится мечтать со мной. Потом она встаёт, чтобы убрать чашки, и я ловлю её за руку.

— Погоди, — говорю я. — Давай ещё посидим.

Она кивает, и мы сидим молча, слушая ветер за окном. Её рука в моей, её тепло проходит сквозь меня. Это наш момент — простой, но важный. Я не знаю, сколько их ещё будет, но с ней каждый — как первый луч утра.

Так начинается мой день, каждый день, уже много лет. Но есть одно "но", большое, как небо над нами. Анны нет. Её не было с самой первой главы, с того утра, что я описал вам. Она ушла давно — ещё до того, как я начал эту историю. Рак забрал её быстро, через год после нашей свадьбы, когда ей было всего двадцать три. Она боролась до последнего вздоха, лепила свои скульптуры, смеялась, пела, держала меня за руку. Но однажды её не стало.

Я не сказал вам этого раньше, потому что не хотел. Я живу две жизни — одну в одиночестве, другую с ней. Каждое утро я встаю, ставлю чайник, наливаю две чашки, разговариваю с ней. Я слышу её смех, вижу её глаза, чувствую её тепло. Письмо — наш пёс — был с нами тогда, и он тоже ушёл, но я вижу его тень, бегающую по двору, гоняющую листья.

Я творю её скульптуры. Ястреб, ветер, дождь, горы, закат, наш танец — это мои руки, но её душа. Я леплю, как она учила, и никто не знает, что её давно нет. Соседи улыбаются, когда я говорю: "Анна придумала вечеринку," или "Мы с Анной едем к морю." Друзья — Саша, Лена, Пётр — давно перестали спорить, они просто кивают, видя её в моих глазах. Даже Дима, ворчун, однажды сказал: "Вы с Анной ненормальные," и я не стал его исправлять.

Мы вместе встречаем рассветы — я сижу у окна, а она стоит рядом, в моём сердце. Мы болтаем о пустяках, играем с Письмо, танцуем под звёздами, и я читаю ей стихи из нашей книги:

"Ты — мой свет, мой вечный бой,

Я живу с тобой, хоть ты не со мной."

Она улыбается из глины, из маргариток во дворе, из её шарфа, что всё ещё пахнет её духами.

Однажды я ушёл сам. Тихо, в нашем доме, окружённый её скульптурами. Нет ни меня, ни Письма, ни Анны — только её стая, её бой, её свет. Выставка, что Ольга устроила, живёт до сих пор. Люди ходят, трогают её работы — наши работы — и не знают, что Анна умерла давно. Они видят её ястреба, её улыбку, её танец, и кто-то, с диагнозом в кармане, шепчет: "Я буду бороться. Как она."

Я оставил записку, последнюю страницу нашей книги:

"Она ушла, но осталась со мной,

Её бой — мой путь, мой вечный строй.

Живите, как она, до последнего дня,

С полным сердцем, с любовью огня."

Где-то в мире человек с раком, ВИЧ, любой болью открывает каталог её выставки. Видит наш танец, наш первый луч. Читает мои слова: "Боритесь. Живите." И встаёт, чтобы встретить рассвет — с ней, с нами, с надеждой, что не гаснет.

Анна умерла, но я не дал ей уйти. Она в моём сердце, в каждой скульптуре, в каждом дне, что я прожил за нас двоих. Теперь их нет — ни её, ни меня, ни Письма. Но есть наш танец. Есть её свет. И он горит для вас.

Декабрь укутывает город снегом, и дом Миши светится тёплым светом в утренней тишине. Он сидит у окна, смотрит на первый луч солнца, пробивающийся сквозь занавески — лёгкие, как облака, выбранные когда-то давно. На столе две чашки: одна с крепким чаем, другая с травяным, что пахнет летом. Он улыбается, шепчет что-то, будто отвечает на шутку, и его пальцы касаются ложки, лежащей рядом с сахарницей.

— Ты опять забыла, — говорит он в пустоту, и его голос мягкий, полный тепла.

За окном Письмо — старый пёс с седой шерстью — гоняется за снежинками, и Миша смеётся, глядя на него. Он встаёт, идёт в студию, где стоят скульптуры — ястреб, ветер, дождь, горы, закат, их последний танец. Его руки, огрубевшие от времени, трогают глину, добавляют штрих к новой работе: две фигуры под звёздами, их тени сплетаются, а маленький луч света вырывается из центра. Он напевает что-то старое, мелодию из тех времён, когда письма писали от руки, и шепчет:

— Это для тебя, Анна. Наш бой.

День проходит в привычном ритме. Он варит кофе, ставит две чашки, пьёт свою, а вторую оставляет нетронутой. Вечером он выходит во двор, зажигает фонари, включает музыку — медленную, с гитарой, — и танцует. Один, но его руки держат воздух так, будто обнимают кого-то. Письмо сидит рядом, смотрит, как хозяин кружится под звёздами, и тихонько скулит. Миша шепчет:

— Помнишь, как мы танцевали здесь? Ты смеялась, когда я споткнулся.

Соседи видят его из окон — старика, что говорит с ветром, пьёт чай за двоих, лепит скульптуры с такой любовью, что они кажутся живыми. Дима, ворчун с первого этажа, качает головой:

— Опять с Анной своей болтает. Ненормальный.

Но в его голосе нет злобы, только тень улыбки. Лена, что живёт через дорогу, однажды сказала Саше:

— Он так её любит. Как будто она всё ещё здесь.

Саша кивнул, глядя на Мишу, что сажал маргаритки во дворе:

— Может, и здесь. Для него — точно.

Однажды утром свет в доме не зажёгся. Соседи заметили тишину, и Дима, ворча, пошёл проверить. Дверь была открыта, и он нашёл Мишу — он сидел в студии, среди скульптур, его рука лежала на последней работе, той, с лучом света. Глаза закрыты, лицо спокойно, будто он просто заснул, слушая её смех. Письмо лежал у его ног, тоже тихо, тоже ушедший — к своему другу, к своему дому.

На столе стояла книга стихов, открытая на последней странице. Его почерком, дрожащим, но твёрдым, было написано:

"Ты — мой свет, мой вечный бой,

Я танцую с тобой, хоть ты не со мной.

Живите, как мы, до последнего дня,

Любовь — это сила, что сильнее огня."

Рядом лежала фотография — старая, пожелтевшая. Миша и Анна, молодые, смеющиеся, её волосы ловят первый луч утра. На обороте надпись: "Наш первый день, 2018." А ниже, другой рукой: "Её последний, 2019."

Анна ушла давно. Рак забрал её быстро, но она боролась до конца — лепила, пела, любила. Миша не отпустил её. Он жил с ней каждый день — пил чай, танцевал, творил, смотрел на звёзды, говорил о любви. Никто не замечал пустоты, потому что он заполнил её их светом. Её не было, но она была — в его сердце, в глине, в маргаритках, что цвели во дворе.

Выставка её скульптур — их скульптур — живёт годы спустя. Люди ходят, трогают ястреба, ветер, танец, и не знают, что Анна умерла, а Миша творил за двоих. Женщина с ВИЧ останавливается у последней работы — двух фигур под звёздами. Читает его слова: "Живите, как мы." И шепчет:

— Я буду. Спасибо вам.

Мужчина с диагнозом рака смотрит на луч света в глине, сжимает кулак и говорит себе:

— До последнего вздоха.

Нет ни Анны, ни Миши, ни Письма. Но есть их танец — под звёздами, в сердце каждого, кто видел их любовь. Есть их свет — чистый, искренний, вечный, как во "Двое во Вселенной", где он писал ей после смерти, а здесь она жила с ним после своей. Это не конец, это бой — их бой, их надежда, их послание: любите, боритесь, живите.

И где-то, под звёздами, они всё ещё танцуют.

Дорогой читатель,

Ты держишь в руках не просто книгу — ты держишь кусочек моего сердца, мою Анну, мою жизнь. Эта история — не вымысел, она вырезана из моих слёз, моих воспоминаний, моих ночей под звёздами, где я говорил с ней, хотя её давно нет рядом. Я — Миша, и я приглашаю тебя пройти этот путь со мной: от первого луча утра до последнего танца, от её смеха до её молчания. Здесь ты найдёшь любовь — чистую, как роса, сильную, как буря, вечную, как небо. Но ещё ты найдёшь силу — её силу, мою силу, твою силу. Эта книга — мой подарок тебе, мой шепот в темноте: ты не один. Открой её, вдохни её свет и позволь Анне стать твоей звездой.

Послание тем, кто болен, борется, отчаялся или потерял близкого

Вы, кто читает эти строки с болью в груди, с диагнозом в кармане, с пустотой там, где был любимый человек — послушайте меня. Я — Миша, и я потерял свою Анну. Её забрал рак, быстро, безжалостно, но она не сдалась. Она лепила скульптуры, пока пальцы дрожали, пела, пока голос не стих, любила меня, пока сердце билось. Она ушла, но осталась — в моих руках, что заканчивали её работы, в моих глазах, что видели её в каждом рассвете, в моём сердце, что билось за нас двоих.

Если ты болен — борись, как она. Каждый день — это твой танец, твой ястреб, твой луч. Ты сильнее, чем думаешь, даже когда тело предаёт. Если ты отчаялся — подними взгляд к звёздам: они помнят тебя, как помнили нас. Если ты потерял того, кто был твоим светом — не отпускай его. Я не отпустил свою Анну. Я пью чай за двоих, танцую с её тенью, сажаю маргаритки, что она любила. Они — в тебе, в каждом вдохе, в каждом шаге.

Моя Анна умерла, но её бой живёт — во мне, в этих страницах, в вас. Живите с полным сердцем, как она учила меня. Любите, даже когда слёзы душат. Боритесь, даже когда сил нет. Вы — не одни. Я был там, где вы сейчас, и я прошёл этот путь — с ней, для неё, для вас. Держитесь за свой свет, как я держался за её. Вы — ястребы, вы — ветер, вы — первый луч. И пока вы дышите, ваша история не закончена. Это мой крик вам, мой поклон вашей силе, моя правда: Анна ушла, но её любовь осталась, чтобы вы нашли свою.