Анна по дороге домой

– Мама, я не хочу, чтоб эта бабушка тут сидела! Она страшная! – закричала, забилась девчушка лет пяти, сидящая с мамой на нижней полке в окружении игрушек и книжек. Завозила ногами, игрушки посыпались на пол, поползло следом клетчатое железнодорожное одеяло.

Анна, только что опустившая на край своей полки тощую спортивную сумку, обернулась. Уголок поднятого ворота рыжего спортивного костюма ткнулся ей в краешек губ, она поморщилась.

– Не хочу! – орала девочка. – Ааа! – и саданула ногой по ножке столика так, что затряслись и зазвенели стаканы.

– Тише-тише, – зашикала мать, подхватывая и вещи, и свисающую наполовину, извивающуюся ужом, дочку, забормотала полушепотом. – Тише, зайка, это хорошая бабушка, ну перестань.

Анна села аккуратно, на угол полки, рядом со своей сумкой, сложила руки между колен, пережидая истерику. С боковушек, напротив и соседских, на них косились люди,любопытствуя, морщились от пронзительного визга. Мать обняла дочку, та не унималась.

Анна покачалась вперед-назад и резко встала, пошла в нос вагона, чуть накренясь и стукаясь плечами о полки, когда вагон неожиданно бросало из стороны в сторону. Взяла у симпатичной проводницы стакан в железном подстаканнике, не звякнув, поместила в него выданную ложку, пропустила пузатого старичка к баку с кипятком. Шум в дальнем отсеке все не унимался.

– А что, – спросила Анна у проводницы, проворачиваяложку в пустом стакане, – нет у тебя места где-нибудь с краю, я б пересела?

Проводница привычно-устало пожала плечами:

– Нету.

– У туалета где-нибудь.

– Женщина! Я ж говорю вам нету, о господи, – она скривилась, сразу перестав быть симпатичной, и ушла к себе в купе, звякать недовольно посудой.

– Т-ыц, – цыкнула Анна. – Сахару хоть дай.

Медленно-медленно, еле приоткрыв краник, нацедила кипяток в стакан, подпирая плечом стену. Почитала список станций, время прибытия на двери проводницы. И так знала, что в город прибудет в восемь утра, но потыкала желтым ногтем в строчку. Потащилась к себе в отсек, тщательно оберегая сидящих и лежащих опасно близко от раскаленного стакана.

В отсеке было плохо. Дочь бурно сморкалась и икала. Мать подставляла платок, гладила по вспотевшим волосам, по спинке, приговаривала, успокаивая. Девочка подняла над платком голубые промытые плачем глаза, посмотрела прямо на Анну. Анна успела уловить в этих глазах непонятное торжество, предвкушение, увидела, как опускается платок, и раскрывается рот с требовательными капризными губками:

– Ааа!!

– Ну чего кричишь? – сказала Анна, смягчая сиплость голоса. – Сахарку хочешь?

И тут же забилась о стенки вагона звуковая волна, вновь посыпались книжки вперемешку с игрушками, мать скручивала, прижимала к себе бесновавшуюся дочь:

– Она – Баба-яга!.. Не хочу!.. Не хочу!.. Аа!.. – выбулькивалось через бурные слезы.

Анна, заслоняя ладонью стакан, пробралась по своей стороне в щель к окну, уселась. Макала в горячую водузаварку, шуршала оберткой, хрустела сахаром, смотрела в темное окно с промельками редких огней. Делала вид, что не слышит воплей и тарарама в метре от себя.

– Ну нельзя же так, зайчонок! – резко сказала мама. – Как ты себя ведешь! Нас из поезда выгонят! Пойдем до туалета пройдемся, умоем глазки.

Девочка всхлипывала, шмыгала носом. Мать спустила ее на пол:

– Все. Пойдем! Где тапки твои?

Анна покосилась им вслед, привычно скользнула прищуренным глазом по плечам, спине женщины, ниже, цыкнула еще раз и запила чаем. Вытянула ноги.

В вагоне настала вечерняя тишина, где-то тихо смеялись, переговаривались, напротив на боковушке начали стелить постель. Прошли двое в форме, посматривая бдительно туда-сюда по сторонам. Анна быстро подобрала ноги, поджала под сиденье. Идущий вторым притормозил, задержал свой взгляд на ней, отпечатывая на сетчатке, помечая. Долю мгновения помедлил и поспешил догонять товарища. Анна сложила губы в куриную гузку и погоняла влево-вправо, хмыкнула. Глотнула остывшего уже чая. Прислушалась: тихо. Выползла из угла, оглядываясь в сторону, откуда могли показаться мать с дочкой, быстро разложила серый гладкий матрас, застелила его белойхрусткой простыней, аккуратно заправила наволочку. Скинув раздолбанную кроссовку, привстала на сиденье, достала сверху клетчатое одеяло. Села опять, положив руки на колени. Приближалась процессия от туалета. Слышался слишком возбужденный смех девочки, возгласы, купишь мне, да?.. купишь? и утишающее воркование женщины.

Анна рывком легла, разом сбросив обувь, повернулась набок, носом к стене. Все ближе и ближе легкие шаги матери, шлепающие шажки дочери. И вопль:

– Она здесь! Мама! Аа!

Со всех сторон зашикали, заворчали, заворочались:

– Сколько можно уже. Спать пора.

Анна села. Мать улыбнулась ей неловко, дочь висела у нее на шее, не замолкая ни на секунду.

– Извините.

Анна буркнула:

– Ничё, – одновременно рукой вылавливая пачку сигарет в сумке, а ногами нашаривая кроссовки. – Я там, возле туалета побуду. Успокоится пусть.

– Извините, – еще раз сказала женщина. – Не знаю, что на нее нашло.

– Ничё, в окно посмотрю. У самой такая, – сказала, неожиданно для себя.

Женщина улыбалась виновато:

– Спасибо вам. Она вообще послушная девочка…

Но Анна уже, не дослушав, выдвинулась в проход, и, заталкивая сигареты в задний карман, пошла теперь в хвост вагона, чуть шире расставляя ноги, все-таки качало прилично.

Встала возле окна напротив туалетов. Тут же мусорка, тут же запах. Поморщилась.

– Простите, а что, занято? Вы крайняя?

– Нет, – отвернулась к окну.

Ничего там не видела, кроме своего отражения. Отражение подпрыгивало и двоилось. Поправила хвостик на голове, перетянутый простой резинкой. С силой повела по волосам, приглаживая. Повернулась к окну в три четверти, ощерилась, там, где не хватало сбоку зубов, потыкала пальцем, поцыкала сокрушенно, захлопнула рот. Через стекло увидела вдали, в самом начале вагона, что двое в форме возвращаются, и тихой мышкой скользнула в туалет, щелкнула задвижкой. Постояла, опершись двумя руками на столик, и, близко привалившись к настоящему зеркалу, поотражалась в нем так и эдак, скривилась, произнесла хрипло:

– У самой такая… – и закрутила головой, сама себе не веря.

Примерила ладонью что-то чуть выше унитаза, подумала и подняла еще немного.

– Мда.

Прислушалась: тихо. Вышла. За дверью стояли двое в форме. Младший сказал:

– Документики ваши можно, на проверочку?

– Формальность, – добавил старший.

Тут поезд заскрежетал, затормозил. Старший, младший и Анна вместе с ними немедленно куда-то повалились, похватались за косяки и друг за друга. Развеселились.

– Дрова везет, – сказал младший.

– Еловые, – несмешно пошутил старший.

Анна почему-то захрюкала.

– Разрешите! – строго сказала подошедшая проводница и развела их руками в стороны. – Станция. Не мешайте в проходе!

– Долго будем? – спросила ее Анна, провожая взглядом.

– Десять минут, – ответил за нее младший, захлопал себя по карманам. – Блин, сигареты забыли.

– Во, – сказала Анна. – У меня есть, пошли курнем.

Выйдя на перрон, жадно задышали свежим, прохладным. Анна угостила сигаретами, закурили, поежились. Даже слишком свежим оказался вечерний воздух.

– Пу, – коротко выпустил дым старший. – Значит, на свободу, как гарится, с чистой совестью?

– Ага, – улыбнулась Анна. – Домой.

– А есть куда? Ух, дубак, – у младшего уже покраснел нос, и руки он спрятал подмышки.

– А то.

– Эт хорошо, – сказал старший. – А то бывает, и вернуться некуда. И родных уже никого. Пу. Как стерли человека.

– Хех, – сказал младший. – Как круги по воде. И нету, как и не было.

– Не, у меня не так, – сказала Анна, закуривая вторую.

– Крепкие куришь.

– Аха, я ж знаете кто? Прабабка.

– Бывает, – снисходительно сказал младший.

– Бывает, – передразнила она его. – Лет мне сколько, думаешь? – и приосанилась.

– Даешь, вам же всегда восемнадцать, – усмехнулся старший и ровно, и красиво кинул окурок в урну.

– Пятьдесят восемь мне всего.

– Да ладно, и прабабка, гонишь че то, – не поверил младший, и опять начал приглядываться рентгеновски, как в первый раз, когда проходил мимо. – И побольше я бы тебе дал.

– А, считай… – Анна, зажав сигарету зубами, начала загибать пальцы.

– Заходите, скоро отправление, – чуть подтолкнула их в спины проводница и резво взобралась по высоким ступеням.

– Щас, смотри, мне писят восемь, дочке моей Виталинкесорок уже бабе, ее дочке Лерке – двасать два, а ее уже дочке вот четыре исполнится. Камилке.

– Фига се, – удивился старший. – Ну настругали.

– Заходите! – замахала из тамбура проводница.

Анна напоследок затянулась, кинула мимо урны, проводила с сожалением, но уже все, было пора бегом. Ей помогли, подхватили за руку, втащили. И тут же за спиной, залязгала, складываясь, лестница, захлопнулась, отсекая холодный воздух, дверь. Поехали за стеклом огни станции.Проводница прошла в вагон.

– Потопали дальше, – кивнул старший младшему.

– А документы? – засуетилась Анна.

Младший махнул рукой:

– Да нужны нам твои документы.

– Тебя и так насквозь видно, – гоготнул старший. – Удачи. Где выходишь?

Анна назвала город.

– В восемь, по-моему. Ну давай, набирайся сил перед встречей с родственниками. Соскучились уже, наверное, по тебе.

– Соскучились.

И за лязгом из открытой двери вагонного перехода ни старший, ни младший не услышали тихо добавленное:

– Наверное…

Анна засунула голову в вагонную дверь, постояла, прислушиваясь. Показалось, что слышит вдали детский голос, рассерженно и расстроено буркнула себе под нос:"матть", и утянулась обратно к туалетам. Привалилась пятой точкой к мусорке, уже не интересуясь ни видом за окном, ни своим отражением. Из форточки дуло, из туалетов тянуло. Место было незавидное.

Отделенная от вагона дверью с резиновым плотным притвором, Анна разглядывала людей за стеклом. В ближайшем отсеке сидели две женщины, одна моложавая, полноватая, с кудрями и в очках, вторая чуть постарше на вид, тощая с простым деревенским лицом и прямыми волосами. Женщины что-то с аппетитом жевали и смеялись, откидываясь, и прижимая руки ко рту, чтоб не захохотать уж во весь голос, и не перебудить соседей. Анна присмотрелась, что-то в них было знакомое. Непонятно. Узнавание было так близко, но ускользало. Надо было как-то не так на них посмотреть. Анна присела, вроде поправляя шнурки на кроссовках, и посмотрела снизу, нет. Может как-то сбоку, сверху, нет. Потом закрыла глаза, и узнала на слух, проверила догадку зрением. Точно. Это были Людка и Верка, ее одноклассницы.

Анна поколебалась, потом открыла дверь и шагнула к ним. Женщины продолжали, повизгивая, сдерживать смех, и не сразу обратили внимание, что Анна стоит перед ними и никуда дальше не проходит. Людка первая остановилась, обратила к ней лицо, вопросительно подняла на лице ровные полоски бровей. Верка еще повсхлипывала:

– Ой, не могу! – но тоже затихла, отклонившись за более решительную Людку, замолчала настороженно.

– Синицына, Бацура, – сказала Анна, еще более сиплочем всегда от долгого молчания, и почувствовала, как изо рта у нее пахнет куревом, и кашлянула, съехав уж совсем на сип. – К-хэ. Я – Поливанова. Аня. Не помните меня? Мы учились вместе. Десятый А. К-хэ.

– Аа, как же. Поливанова. Я помню тебя, – тут же сориентировалась Людка. – Конечно, узнала.

– Ты не изменилась почти, – сказала Верка, и голос ее дрогнул.

– Садись, – подвинулась Людка. – Куда едешь? Чаю попьем, поговорим.

Анна села:

– Домой я, куда.

– Сейчас, – подхватилась Людка. – У проводника стакан еще возьму.

Она встала, подхватила с изголовья полки сумочку и вышла.

– О-о, а я… я вкусненького чего-нибудь возьму, – Верка тоже встала, метнулась взглядом по отсеку, вытащила сумочку из под стола и, стукнувшись об Аннино плечо бедром, – о-ой, прости, – поспешила за подругой.

Слух у Анны всегда был хорошим, и именно поэтому она уловила, как Верка спросила, догнав Людку, перепуганным шепотом:

– Откуда она? Она же вроде уже того… кто-то говорил.

И Людкин сбивчивый ответ:

– А черт ее знает.

Анна заложила руки в карманы и отвалилась спиной к перегородке. Рыжие триковые колени ее торчали и отсвечивали в приглушенном свете, и она завороженно разглядывала, как оба они покачиваются в такт вагону. Она казалась совершенно расслабленной, но когда обе красоткивернулись без стакана и сладостей, проблеяв, э-э, проводника почему-то нет на месте, Анна мгновенно оказалась на ногах:

– Да ладно, не парьтесь. Потом как-нибудь соберемся. Классом.

– Да, конечно, – слишком горячо отозвалась Людка. – Обязательно все соберемся.

– Конечно, – подхватила подпевала Верка, проверяя ногой, на месте ли чемодан под полкой. – Мы каждый год встречаемся, приходи, – и опасливо посмотрела на Людку, не лишнее ли сболтнула.

– Пойду спать, – Анна деланно зевнула, прикрывая щербатую сторону кулаком.

– Да, мы тоже, да, пора уже, спокойной ночи, – наперебой затарахтели Людка с Веркой.

– Ага, пока, давайте.

Анна покинула одноклассники.ру и даже на какое-то время заткнула пальцами уши, чтобы не слышать, что скажут подружки после ее отбытия. Потом решительно, не поворачивая головы, прошагала мимо своего отсека, потому что увидела, что девочка еще не уснула, что мать склонилась над ней и баюкает, а та все лопочет что-то, совсем еще не сонное.

Анна приткнулась возле бака с кипятком, переплела руки на груди, а пальцы заложила подмышки как давешний лейтенант, нахохлилась и приготовилась спать стоя, когда открылось купе проводницы, и та показалась на пороге со стопкой полотенец.

– Не угомонилась девочка? – спросила она, нисколько не удивившись появлению спящей статуи у себя под дверью.

– Не, – коротко ответила Анна из высокого воротника, и глаза прикрыла тяжелыми веками.

– А-я-яй, – сокрушенно покачала головой проводница. – Не повезло вам с соседями. Ну заходите, посидите у меня, пока уснет.

– Да че я, – отнекалась Анна. – Я тут.

– Заходите, – строго сказала проводница. – Станция скоро, мешаться будете на дороге.

Анна пожала плечами, и так пальцы подмышками, и зашла, села. Проводница проследовала за ней, уже без полотенец, наклонилась, открыла низенький холодильник, достала сыр, масло, колбасу, потом оттуда же хлеб. Распрямилась с чуть покрасневшим лицом, мотнула выбившейся светлой прядью, ловко метнула все на стол, потянула с верхней полки зазвеневшие стаканы:

– Давайте чаю попьем. Не успела даже перекусить. Беспокойная смена сегодня.

Улыбнулась открыто.

– Мда, – сказала Анна. – Работа у вас канеш.

– Да, ничего, мне нравится. Нормальная работа, – проводница заулыбалась совсем как-то хорошо, усталость сползла с ее лица, и оно опять стало молодым и красивым.Ловкими пухлыми пальчиками выстроила один бутерброд, подвинула Анне, раз-два –второй себе. И заварка уже была разложена по стаканам, совершенно непонятно когда.

– С людьми. В движении. Берите.

– Не, я не хочу. Ешь сама, – Анна ладонью-ковшиком отодвинула бутерброд.

– Ешьте-ешьте, – не приняла возражений проводница, и хлеб с колбасой как-то сам собой оказался у Анны в руках. – Вы ж не ели сегодня.

– Откуда знаешь? – удивилась Анна, и прищуренный глаз пополз к клочкастой брови.

– Да видела.

И, заметив Аннин подозрительный прищур, расхохоталась, запрокинув голову:

– Ой, смешные вы все. У меня ж опыт, опыт, – округло пожала плечами. – Я ж вас всех вижу-у. А вы думаете, не вижу, да?

Анна тоже пожала плечами, остро и рыже.

– Насквозь, – дурашливо выговорила проводница. – И милиционеров, что к вам подходили, и все вижу, все понимаю.

– Чего понимаешь? – подобралась Анна.

– Да все. На свободу же? Домой?

– А, ну да. Домой, – неохотно сказала Анна, неоткушенный бутерброд положила перед собой.

– Ой, станция же, – проводница торопливо добрала свой бутер, взметнулась, подхватывая со стола телефон. – Сидите, сейчас я.

– Да пойду я. Тоже пойду. Закрывай тут, – Анна неловко полезла из-за стола.

– Да чего это? Сидите. Тут скоро.

– Хм, – Анна хмыкнула.

– Чего? – обернулась проводница.

– А я может это… того… я, может, специализируюсь, что купе проводников выношу?

– О-ой, – проводница махнула на нее рукой. – Не морочьте голову. Присмотрите как раз тут.

Анна осталась одна, уставилась недоверчиво на бутерброд, подняла, зачем-то понюхала, потом жадно в три рывка зубами заглотила. Запила черным сладким чаем. Прислушалась к себе, повеселела. Приосанилась. Мимо протащились пассажиры с чемоданом на колесиках, заглянули походя. Анна облокотилась одной рукой на стол и приняла окончательно королевский вид, чтоб не думали, что в проводниковом купе может сидеть какая-то там кто попало.

Засунул нос мужик в пижаме и с завитком волос над лысиной, проблеял:

– А можно мне лапшички купить тут вот, э, девушка?

Анна при исполнении рыкнула на него:

– Станция. Не видишь, что ли. Все потом.

И вслед удаляющемуся робкому:

– И вообще не обязательно тебе на ночь. Придумал тоже.

И опять застыла, гордая собой. А тут зазвякало уже в тамбуре, поплыли в окне огни. Скоро дверь поехала шире, и на пороге появилась проводница, поправляя чуть сбившуюся набок пилотку.

– Все, станцию проводила, сейчас билеты проверю у новеньких и приду, посидите еще.

И опять ушла.

– От работа, – покачала головой Анна.

Прибежала проводница, положила на стол бумаги:

– Посидите немного, туалет засорился, сейчас я.

Снова исчезла.

Притащился давешний с завитком, завел жалобно и хмуро:

– Девушка, опять нет проводника? Мне лапшички бы продали, а? Ну сколько можно ждать?

– Да работает человек. Че ты в самом деле? Где тебе взять лапшички?

– Ну, я знаю, вот здесь у нее лежит, в шкафчике вот этом. Что тру-удно, что ли, продать?

Анна встала:

– Я даже не знаю, сколько стоит.

– Пятьдесят всегда в поезде, ну чего, девушка, ну продайте.

– Балин, – с чувством произнесла Анна. – Ну в каком шкафчике?

– Вот, вот в этом, – обрадованно затыкал от двери длинным пальцем нытик.

– Убери палец, глаз выткнешь, – Анна тронула дверцу, она была не заперта. Там действительно стояли ровные ряды Доширака, лежали шоколадки и пласты печенья. – Давай писятку свою.

Пижамный протянул ей купюру трубочкой, получил белую коробочку лапши и задом наперед попятился из дверей:

– Спасибо, девушка! Выручили!

– Девушка, – фыркнула Анна, без особых, впрочем, возражений.

Она опять села к окну, посмотрела в него бездумно, и толчки вагона и однообразный промельк за окном потихоньку заворожили ее, затянули в сон. Голова ее опустилась на грудь и безвольно замоталась в такт поезду, туда-сюда, туда-сюда.

Заскрипела дверь, вернулась проводница. Анна очнулась.

– Во, – сказала она. – Я тут наторговала тебе.

И протянула проводнице трубочку.

–Пристал тут один, липучий. Лапша, писят. Все правильно? – и заглянула снизу проводнице в лицо.

– О, ничего себе вы помощница у меня! Да, правильно все, спасибо, – проводница приняла бумажку, села рядом. – Ох, что-то я устала, – она зевнула. – Документы надо еще заполнить сегодня.

– Пойду я, давай, – засобиралась Анна.

– Да, посиди, посиди еще немножко, а то мне скучно.

Анна опустилась обратно. Проводница взялась за бумаги.

– Расскажи что-нибудь, чтоб не уснуть, оуо, – зевнула она опять.

– Чего? – спросила Анна.

– Да что-нибудь. В Алексеевск едете. Там будешь жить? Местная? – накидала вопросов проводница, сбиваясь на "ты".

Анна заложила ладони между колен, покачалась:

– Ну да. Там буду.

– Эх, в Алексеевске хорошо, там тебе и цивилизация, и все, что хочешь. А я в Покровке. Комнатка в общежитии. Хорошая комнатка, общежитие неплохое. Маленькая, конечно, да мне то что, переночевала да в поездку опять. А у вас квартира? Сохранилась за вами?

– Да, у нас там квартира большая. Я же прабабка уже, – Анна вынула руки, распрямилась, рассказала в тех же словах, что милиционерам, как заученный текст, – мне писятвосемь, дочке моей Виталинке сорок уже бабе, ее дочке Лерке – двадцать два, а ее уже дочке вот четыре исполнится. Камилке.

– О, ничего себе, – проводница перестала писать, пошевелила пальцами и губами, пересчитывая. – Вот это да. И что, вы все вместе живете?

– Ну да, будем вместе жить. Малых-то я и не видела ни разу. Да и Виталинку лет так уж давненько не видала. Она как-то приезжала ко мне. Фотки показывала. Совсем малаякоторая, Камилка, такая же как эта пигалица. Вот приеду, как разорется тоже вдруг, – высказала Анна опасение.

– Да ну, чего она будет орать, эта балованая, видно ж сразу. А где там у вас квартира в Алексеевске?

– На Артиллерийской. Там казармы старые, кирпичные.

– А, знаю-знаю, проезжала там как-то, видела. Длинные такие, красные, в один этаж, да?

– Аха, в один. Квартира там дли-инная. Вот так комната из комнаты, комната из комнаты, до самого конца. Вот Виталинка говорит, там в самом конце, буду жить уже.

– Пенсия у вас, наверное?

– Да, Виталинка сказала, будешь, бабкой работать, с Камилкой сидеть, шоб не в садик. А то болеет часто. Леркаработу пропускает. Потом Камилка в школу. А я, значит, опять с ней сидеть, чтоб уроки, кружки, тоси-боси.

– Не, ну хорошо же, – бодро сказала проводница. – Это же здорово прямо. Со своими-то, и жить где есть. И заняться чем.

– Да, буду пристроена, – сказала Анна. И замолчала.

Проводница еще поскребла ручкой бумагу, задумалась, кусая кончик:

– Вообще рада за вас.

– Ыхы, – сказала Анна. – Сама счастлива.

Покачалась немного, уставив взгляд в окно:

– Виталинка звонила, встретят утром. Все вместе.

– О, раненько. Добираться же еще до вокзала.

– Ну вот. Сказала, придут.

Помолчала:

– Узнать бы их.

Проводница посмотрела на нее. Анна заговорила быстро, успокаивая себя:

– Виталинку-то всяко узнаю. Не так давно видела, чтоб не узнать.

– Да, узнаешь, – горячо подтвердила проводница. – Там-то и народу на платформе утром всего ничего будет. И наш вагон как раз в Алексеевске напротив вокзала встанет. Сережка его ровненько выкатывает, залюбуешься. Ни за чтоне потеряетесь.

Анна вздохнула:

– Хорошо. Волнуюсь все же.

– Даже не волнуйся. У тебя с этого момента жизнь как по ниточке начнется, все прям одно к одному пойдет. Встретитесь, домой вас заберут, и понесется жизнь. Красота, живи, не хочу, – проводница пожмурилась от видения красивой Анниной жизни.

– Спасибо, – первый раз сказала Анна. – Пойду спать все же.

– Аоу, – опять зевнула проводница. – Идите, выспитесь хорошенько. Перед новой жизнью надо выспаться обязательно. А у меня скоро станция опять. А там уж можно немножко глаза тоже прикрыть.

В отсеке было почти темно, тускло светила из-за спины Анны дежурная лампочка в проходе. Анна постояла тихо, посмотрела на девочку, та спала на нижней полке, на животе, разметалась, раскидала ноги, кулачок под щеку, одеяло утекло краем на пол. Анна взяла этот край одеяла, потянулась укрыть, остановила движение, положила одеяло просто рядом с девочкой. Села на свое место. Повздыхала. Посмотрела на румяную даже при свете слабой лампочки щечку. Проходящий мимо состав выхватил из темноты капризные губы девочки и упрямый лоб, и угрохоталдальше. Снова стало видно только пухлую наивную щечку.

Анна сбросила один об один кроссовки, легла, закряхтев. Накрылась белым пододеяльником. Полежала, послушала тыкдык-тыгыдык, натянула веки на глаза. Глаза тут же раскрылись снова. Смотрела, как покачивается свесившаяся сверху рука молодой матери. Скульптурно-белая, красивая, указательный палец вертикально вниз, остальные чуть подобраны. Указующий перст словно околдовывал своими мерными движениями в полутьме. Будто ничего больше не было в жизни Анны, только она сама, тьма вокруг и светящаяся во мраке рука. Она и манила, и пугала, и что-то зачеркивала, и на что-то указывала, и надо было расшифровать, о чем это она, и Анна все силилась понять, и сбивалась, и таращила-таращила глаза на эту страшную и прекрасную руку. И даже моргнуть не могла, чтобы ни на миг не упустить ее из виду. И уснула.

– Вставай, – потрясла Анну за плечо проводница.

Анна открыла глаза. Нависающей над ней руки не было. К Анне склонилась проводница, шумела:

– Просыпайтесь! Скоро ваша станция. Вперед, вперед, – подмигнула, сказала потише. – К новой жизни.

Анна прислушалась, медленно понимая, чего-то не хватает. Вот что-то должно быть, а его нет. Поняла: после шума проводницы неизбежно должен был начаться крик девочки, но его не было. Анна больше почувствовала, чем увидела, что и самой девочки нет. Приподнялась на локтях, белый пододеяльник повалился с нее, открывая рыжинуспортивного костюма. Постели на соседней полке не было, бордовый кожзам дивана смотрелся голо и почему-то пронзительно. Анна приподняла брови:

– Кхм?

Проводница улыбнулась:

– Под утро вышли. Крепко ж спите, совесть точно чиста. Собирайтесь.

И пошла по проходу дальше:

– Просыпайтесь, вставайте, не забывайте сдавать постели, стаканчики. Спасибо, пожалуйста, хорошо…

Анна села, потерла костяшками пальцев глаза, повозила носом, потерла ладонью губы. Опасливо посмотрела на верхнюю полку. Там естественно никого не было тоже. А на второй верхней как раз кто-то появился, огромный, чужой, накрытый с головой простыней, так что торчали толстые пятки. Анна встала, оправила спортивную куртку как гимнастерку, спереди вниз и назад. Потянулась как-то внутри себя одними плечами. Села. Заглянула в стакан, глотнула остатки холодного чая.

За окном уже серело. Был неприятный, неприютный момент раннего утра, когда зябко до глубины души, не согретой ни одним лучиком солнца. Анна поежилась. Встала. Собрала постель, отнесла проводнице и неопрятный комок белья, и ставший уже не своим, а казенным стакан. Сняла с крючка тощую сумку, вынула оттуда расческу, провела по волосам, сложила обратно. Поставила сумку возле себя.

Смотрела в окно, за окном шли уже сиротские домики пригородных дач, а видела пустое сиденье напротив. И видела еще почему-то перрон, и на нем стоят трое, вот эта горластая девчонка, с выгибом недовольных губ "нихачууу", молодая мать с безвольно повисшими вдоль тела скульптурными руками, а кто третий, никак не могла Анна разглядеть, как ни старалась. Вот сейчас чуть поближе, и она увидит и поймет, кто это, но нет. Анна тряхнула головой, и поняла, что задремала сидя. Поезд подходил, подходил на всех парах, и уже вываливали в проход нетерпеливые граждане с битком набитыми баулами, и уже тормозили, тормозили вагоны, и накатывалось в окне здание вокзала. И если приникнуть к стеклу и вытянуть шею, можно уже увидеть, кто стоит там, на перроне.

Но Анна не стала выглядывать, она подхватила сумчонку и против течения, против выстроившихся с чемоданами граждан, пустите, пропустите, продралась в самый конец вагона в хвост, открыла железную задвижку, не дождавшись, пока на полную откроется дверь, просочилась в туалет, и закрыла дверь за собой.

Желтое армированное стекло туалета ничего не показывало. Волнистые линии армирования были нейтрально-равнодушны, и Анна повела по ним пальцем. Влево до конца, потом подышать на стекло, вниз, и по следующей линии вправо.

За дверью была толчея, дверь туалета, проходя, толкали чемоданами, галдели, смеялись, зычно перекрикивались, давай, давай, подавай, ага. А в туалете было тихо. Только слышно было, как стучит Аннино сердце, да хрипло дышат прокуренные легкие. В вагоне стихло, весь шум переместился на перрон, и Анна, кажется, перестала дышать, и сердцем стучать перестала тоже. Не двигаясь, не смотря на себя в зеркало, и не глядя в окно, будто что-то там она все же могла увидеть, Анна стояла сто миллионов лет. И еще сто миллионов. И потом миллиард вечностей. И еще немного. А потом поезд пошел.

Она сначала не поняла, что пошел, но что-то в ней уловило это начальное движение. И отозвалось дрожью. И точно пошел, пошел поезд, раскачиваясь, чтобы быстрей рвануть вперед. И Анна, наконец, посмотрела на себя в зеркало. Шагнула на подгибающихся ногах вплотную к нему. И припала к своему отражению, прижалась, замутив отражение дыханием.

Плакала беззвучно, тряслась и все шептала: "Домой…Домой".