Аннамиэль

Глубокие морщины вспахали посеревшее лицо старика. Только глаза, полные юношеской энергии, жили отдельно, не вписываясь в образ сгорбленной фигуры. Черная грязь под ногами чавкала и искрилась, оставляя позади светлый след, медленно растворяющийся во тьме. С мрачного неба лились потоки черного дождя, но ни одна капля не попадала на странного путника, шагающего к одинокой избе на краю поселка. Казалось, над ним невидимая рука держит невидимый зонтик. Чуть поодаль следовал темный силуэт нелюдя, не отставая ни на шаг, но держась на расстоянии от старика, который либо не знал о преследовании, либо не придавал ему значения.

АННАМИЭЛЬ

— Как ты посмела просочиться в мою милую комнату? — сказала Анна смолистой черной жиже, сочившейся сквозь прохудившийся потолок.

Сформировалась капля, вытянулась и плюхнулась на пол. Девочка сдвинула ведро, чтобы капли падали точно в центр. Очередная капля на полпути заискрилась и упала в ведро уже чистой, как слеза.

— Вот так-то! — удовлетворенно вздохнула она, тряхнув головой и распушив пышные огненно-рыжие волосы. — Мне тут замарашки не нужны.В комнате царил полумрак. Трех свечей не хватало, но Анне приходилось экономить: в месяц мрака на улицу не выйдешь и на ярмарку не сходишь, приходится пользоваться лишь тем, что запас в светлый месяц. Дождь усилился, и черные капли застучали чаще, приземляясь в ведро уже чистыми и блестящими.

За дверью раздались шаги, потом послышался стук.Девочка замерла. «Не может быть, — подумала она. — В таком полумраке еще не то померещится». Она махнула рукой, отгоняя наваждение: гости в такое время — это просто невозможно.

Раздалось два удара. Аннамиэль осторожно подошла и прислонила ухо к двери.— Да нет! Не может там кто-то быть! — сказала она вслух и хотела вернуться в кресло, как прозвучало три удара. — Кто там? — спросила она шепотом. В дверь ударили четыре раза. — Кто там?! — громче спросила она и замерла в ожидании. — А кто там? — вопросом на вопрос игриво отозвался мужской голос.— Как «кто»? — опешила девочка. — Я Анна. Хозяйка этого дома. А вот вы-то кто? Возмутившись, она накинула шаль на плечи и смело распахнула дверь. Прямо перед ней под дождем стоял неизвестный и с любопытством рассматривал девочку. На удивление, он был совершенно чистым: черные струйки стекали, огибая его фигуру по невидимому куполу. Это очень удивило Аннамиэль, но она не подала виду.

В комнату ворвался запах гнили и сразу же преобразился в благоухание цветов. По стенам потянулись страшные тени, растворяясь в пестрых обоях.

— Добрый вечер, — сказала Анна и улыбнулась.

«Может, он сам из темных, — мелькнула мысль. — В любом случае я дома и в безопасности, а нечисть переступить порог не сможет».

— Не знаю, — пожал плечами незнакомец. — Что не знаете? — Добрый ли, — ответил он, вздохнул и, помолчав, добавил: — Так и будешь стоять? Выходи! Чай попьем.

— Какой вы ловкач! В дни мрака никто не должен выходить из домов — все знают, даже коротышки. Напрасные у вас уловки и глупые. Ужином быть я не согласна. Не дождетесь!

— Ты меня не приглашаешь, приходится мне тебя выприглашивать, — печально сказал незнакомец и развел руками. Его голубые глаза выражали ожидание.

— Ой. И правда. Что это я?! Милости прошу. У меня восхитительный чай и варенье… черничное. Вы любите варенье?

— После долгого пути?! А я проделал долгий и трудный путь, поверь мне. Чай, да еще черничное варенье — предел моего желания. Люблю ли я его? Смешной вопрос. Да я его просто обожаю! И у нас это взаимно. Черничное варенье меня тоже любит… и, осмелюсь предположить, даже обожает.

Вразрез со всеми ожиданиями, незнакомец спокойно вошел в прихожую и закрыл за собой дверь.

— Так кто же ты такой? — изумлению Аннамиэль не было предела.

Черная слизь сбежала с ботинок и растеклась лужей чистой воды. Он посмотрел на это преображение и заключил:

— Судя по всему, я прибыл по адресу. — На Анну смотрели уже карие глаза, сверкающие от восхищения.

— По какому адресу?

— Бедная девочка. Не знает, где живет, — пробурчал он себе под нос и заверил Аннамиэль: — Я узнаю, что это за улица, и обязательно сообщу, где ты живешь.

Девочка засмеялась и убежала на кухню, крикнув на ходу:

— Вы смешной! Снимайте плащ и шляпу. Тапочки на полке, проходите в зал, а я мигом.

Незнакомец снял верхнюю одежду, обулся и прошел в комнату. Анна заскочила следом:

— Все, чайник поставила! Садитесь пока в мое любимое кресло.

— А пыльцу не стряхну? С этих прекрасных роз.

— Это я сама их вышивала. Красиво? Они же не настоящие, разве не видите? Или шутите?

— Какие тут шутки. Однажды мне уже казалось ненастоящим то, что оказалось очень даже живым. Еле ноги унес, — сказал гость и осторожно сел в кресло. Ощупал подлокотники, поерзал и только тогда расслабился. — Так что ты говорила? Варенье черничное? — Его глаза, ставшие теперь зелеными, устало посмотрели на девочку и закрылись.

— Ой. Мне показалось, или у вас глаза зеленые?

— Зеленые.

— Но они же были голубые, потом карие, а теперь зеленые?

— Да. У меня глаза голубые. И карие, — тяжело ответил незнакомец. — И не только.

Свист чайника позвал Анну на кухню. Вскоре перед гостем появился столик с расшитой скатертью, две чашки чая, хлеб, масло и душистое варенье в хрустальной вазочке. Девочка принесла пуфик для себя и вздохнула:

— Уф, все готово! Приятного угощения

Но незнакомец не шелохнулся. Он спал, мирно посапывая. Аннамиэль могла руку дать на отсечение, что нос у него прежде был прямой, а сейчас стал с большой горбинкой и свешивался чуть ли не до подбородка.

Анна вздохнула, намазала хлеб маслом, положила варенье и взяла чашку с чаем.

— И не наскучило в одиночку чай раздевать? — спросил незнакомец, открыв один глаз фиолетового цвета.

Его лицо теперь прорезали глубокие морщины, а седые пряди спадали на плечи. Перед девочкой сидел глубокий старик.

— Чай, вообще-то, не раздевают, а пьют, — возмутилась Анна. — И тем более я думала, вы спите, не хотела вас тревожить.

Рука старика неестественно удлинилась и взяла угощение.

— Очень любезно с твоей стороны нарисовать мне хлеб с вареньем, — сказал он. — Я всю жизнь задаюсь вопросом: чай внутри чашки или чашка надета на чай? Если чай одет в чашку, значит, мы его раздеваем…

— Не говорите глупости. Все знают, что чай пьют, — прервала его девочка и продолжила: — И вообще, слова «выприглашивать» не существует.

— Извольте не согласиться, — отозвался старик, открыв и второй глаз.

Откусив хлеб с вареньем, он отхлебнул из кружки и, закатив глаза от удовольствия, почмокал.

— Но я же его произнес. Значит, это слово уже есть. Любое произнесенное слово существует, вопрос только в том, будут ли им пользоваться, и это неоспоримый факт.

Анна задумалась. Она взяла кусочек хлеба и стала мазать его маслом. Посмотрев на незнакомца, она увидела, что в кресле сидит уже мужчина средних лет с правильными чертами лица, спокойно попивающий чай из блюдца. От неожиданности она уронила бутерброд и, поднимая его, воскликнула:

— Что это вы постоянно меняетесь?! Делать вам больше нечего? Я так и знала — конечно, маслом вниз!

— Я? Опять изменился? Раньше это случалось не так часто. Интересно, как я выгляжу сейчас?

В этот момент из рукава его бордовой рубашки показалась клешня.

— Ой. Что это у вас такое? — Анна указала пальцем на клешню.

— Где? — спросил незнакомец. Он положил руку на стол, и из рукава выполз краб, протянув ярко-красные клешни в его сторону.

С невозмутимым видом гость вытащил из кармана мешочек, сплетенный из паутины, расслабил шнурок и полил водой прямо на крабика. Тот в ответ начал пускать пузыри.

— Да. Теперь вижу, не самый плохой образ, — заключил незнакомец.

— Какой забавный! Вы его приручили?

— Ты видишь моего питомца? — изумился он. — Еще никому не удавалось его заметить. А впрочем, чему удивляться, ты же особенная — Аннамиэль. Это не просто морской житель, а мой всепроникающий взгляд, верный друг и помощник.

Краб забрался обратно в рукав и притаился. Анна замерла в ожидании продолжения, и мужчина заговорил снова:

— Я на твоем месте давно бы лопнул.

— Это отчего я должна лопнуть? И совсем я не толстая, а в меру упитанная, — буркнула Аннамиэль, подбежав к зеркалу.

— От любопытства, конечно! — рассмеялся он. — Рассуди сама: вечером, в месяц мрака, в гости заходит одинокий путник… Однозначно бы лопнула. Вот я, например, терзаюсь в догадках: почему ты живешь одна? Где твои родные? Очень странно видеть девочку одну в таком доме, от этих мыслей меня самого распирает.

Сдается мне, ты где-то потеряла свое любопытство. Посмотри под кроватью, может, оно туда закатилось, пока ты спала. Стоит ослабить бдительность, и что-то обязательно теряется. Я вот один раз потерял страх и до сих пор не приложу ума, где его оставил.

— Ничего я не теряла. И мне очень любопытно, кто вы, откуда, почему вас не трогают темные силы и что это за всепроникающий взгляд. Но я терпеливая и знаю, что вам самому не терпится рассказать о себе. А чтобы не лопнули вы, утолю ваше любопытство:

я родилась совсем неожиданно, а мои родители ушли в лес в месяц света готовить припасы и пропали. С тех пор я одна уже год. Поначалу было тяжело, но со временем привыкла. Мои увлечения не дали погрузиться в трясину безысходности. В месяц света запасаюсь ягодами и грибами, мукой и сахаром добрые соседи делятся, а в месяц мрака занимаюсь рукоделием. Так и живу… — вздохнула Анна. — А теперь уступаю место вам.

— Ну, тогда слушай… Рассказ будет не в одну минуту и даже не в две. Неспроста я забрел в такую глушь, и наша встреча не случайна. Слушай внимательно. Моя история, политая горем, взошла на отверженности и принесла плоды надежды.

РАССКАЗ НЕЗНАКОМЦА…

— Я рос любознательным мальчишкой. Ничто не могло остановить меня в познании мира. Меня интересовало все: почему мы не можем ходить по стенам и потолку, хотя они такие же твердые, как пол? В чем подвох, почему мы прилипли к земле? Свет исходит от огня или это огонь собирает по крупицам свет со всех сторон, концентрируя его в пламени? Где правда и в чем секрет?

Меня всегда терзали сомнения: а что, если всё это — пустые страшилки взрослых, и если выйти на улицу в месяц мрака, ничего не случится? Зачем затачивать себя в клетку страхов, когда можно осторожно, шаг за шагом, совершать открытия? И я решился… В тот роковой вечер, когда жизнь моя скомкалась, как ненужный клочок бумаги, я дождался, пока родители занялись моей младшей сестренкой… «О, моя милая сестренка, как бы я хотел увидеть тебя хотя бы краешком глаза…»

Брат погрузился в чтение, а я подкрался к входной двери и приоткрыл её…

«Я не хотел ничего дурного, просто посмотреть. Сделать первый шаг в познании темных вечеров…»

Я выглянул наружу, и в этот миг Шустрик, неразумный котенок, выскочил на улицу, проскользнув у меня между ног. Я инстинктивно кинулся за ним и оказался посреди двора с котенком на руках. Хотел вернуться, но Рязи — бестелесные ведьмы — уже почуяли живую плоть. Они закружили хоровод, пытаясь дотянуться до меня корявыми руками, но их что-то сдерживало. Вокруг меня словно возникла защитная оболочка.

Сквозь вихрь пыли я видел, как ко мне, невзирая на опасность, кинулся отец. Видел маму — она стояла на коленях в дверях и тянула ко мне руки с искаженным от ужаса лицом.Отец схватил меня и крепко прижал к себе. Рязи рвали его душу призрачными когтями, дымными струйками вытягивая силы. Хватка отца слабела. Он начал резко стареть, кожа потемнела и ссохлась. Я плакал и кричал, но не мог ничего сделать.

Я упал на колени посреди этого безумного вихря. Мама рвалась на помощь, но брат удерживал её. Она тянула ко мне руку, и эта рука на глазах сохла и покрывалась морщинами… У Рязей разыгрался аппетит. Они вкусили плоть, но им было мало. Они пытались прорвать мою защиту, но она оставалась несокрушимой. Тогда каждая из них поделилась силой с самой мощной тварью, и той хватило мощи, чтобы дотянуться и коснуться моей макушки ладонью.Дико взвыв, как от невыносимой боли, она задрожала и, поняв, что моя сила ее уничтожит, успела прокричать: «Отныне ты для всех будешь чужим!» — и рассыпалась пеплом. Свист и уханье, вой и рев порвали воздух: обессиленные силы тьмы унеслись прочь, испуганные гибелью главной.

Я слышал, как кричала мама, вырываясь из сильных объятий брата: — Сынок! Сыночек! Нет! Пусти меня! Пусти!

— Мама, мама! — кричал я, захлебываясь в слезах. Я полз навстречу на коленях, помогая себе одной рукой, а в другой сжимал котенка, но мама с ужасом смотрела на меня и кричала, и кричала…

«О, это безумие, вспоминать это…»

Она смотрела на меня с нескрываемой ненавистью и кричала: — Верните мне моего ребенка! Верните! Сынок, сыночек, где ты?

Брат пытался затянуть ее в дом, но она цеплялась за дверные косяки, за порог, за всё, что можно. Котенок вырвался, разодрав мне запястье в кровь…

— Их уже не вернуть! — старался перекричать маму брат. — Понимаешь? Не вернуть!

И тут в кроватке заплакала сестренка. Мама сдалась — дверь захлопнулась, оставив меня одного на улице. Я стоял на четвереньках и не мог понять, почему мои родные отвернулись от меня и что мне делать дальше…

***

Я бросился к окну в надежде достучаться. Распахнул ставни, заглянул в темноту комнаты и отпрянул в ужасе: в отражении стекла на меня смотрел отвратительный старик. Я закрыл лицо руками, ощутил глубокие морщины и свисающий нос с крупными порами. В надежде, что это наваждение, я раздвинул ладони и еще раз взглянул на отражение — на меня смотрел уже совсем другой человек, похожий на соседа, любителя вина, только немного моложе.

Я вспомнил последние слова Рязви: «Отныне ты для всех будешь чужим», и это всё объясняло. Заклятие сработало: отныне я вынужден быть незнакомцем для всех родных и близких. От беспомощности я взвыл, как раненый волк. В темноте комнаты я разглядел своих родных. Страх прошелся тенью по их лицам. Брат с мамой смотрели на меня — я никогда не забуду этого взгляда… Осторожно закрыв ставни, я помчался в глубь леса, разрывая на ходу рубашку и остервенело разметая ветви, преграждающие путь. Я бежал столько, на сколько хватило сил, и рухнул обессиленный среди цветов. Я даже не был в состоянии удивиться тому, что среди высохшего леса существовала поляна, наполненная жизнью.

Не знаю, сколько прошло времени, — время для меня не существовало. Я хотел просто раствориться, прорасти ростком и забыть о мире, как вдруг почувствовал дрожь земли и услышал вздох облегчения, эхом прокатившийся по деревьям.

Земля сдвинулась, и поляна стала подниматься. Я подскочил и скатился по образовавшемуся склону. Схоронившись за стволом векового дуба, я наблюдал, как почва треснула и вздыбилась, образовав обрыв из свисающих корней и пышной растительности.

Из земной глубины выкатывались многочисленные призрачные шарики, переливаясь всеми цветами радуги. Они устремились в разные стороны, о чем-то перешептываясь между собой. Шарики забирались на деревья, поднимаясь до самых макушек, проходили по каждой веточке и кусту, постепенно уменьшаясь в размерах и исчезая.

Повеяло освежающей прохладой, мелкие искорки окружили меня, создав светящуюся оболочку. Я стал плавно двигать руками, и искорки переливались между пальцами, послушно следуя за моими движениями.

Я совершенно забыл, кто я и что привело меня в эту лесную глушь. Любуясь великолепием, я, как заколдованный, не мог оторвать взгляда.

Корни раздвинулись, и я увидел прекрасные глаза, излучающие любовь и надежду. Поляна озарилась мягким изумрудным светом, в воздухе заплясали светлячки, а цветы распустили бутоны, искрясь осыпающейся пыльцой.

— Как я рада, что ты нашел меня, — пронеслось шорохом ветра по кронам деревьев.

— Кто ты? — только и смог вымолвить я.

— Хранительница леса, — ответил мне шелест листвы.

— Люцелия? Не может быть! Я слышал о тебе. Конечно, я слышал о тебе из сказок, рассказанных мне перед сном отцом.

И тут я вспомнил, что со мной произошло. Слезы потекли по щекам. Я смотрел в полные сострадания глаза лесной волшебницы и чувствовал облегчение. Она вздохнула, и нежный голос заструился, заставляя светлячков рисовать причудливые узоры в ночном воздухе:

— Я уже не надеялась и была готова исчезнуть, раствориться, впитаться всей сущностью в свое погибающее творение и остаться только в воспоминаниях и легендах. Животворящие силы в дни мрака покидали меня, а в дни света все труднее становилось восстановить потери. Я не могла противостоять тьме и давно уже не поднималась. Сил хватало только на поддержание огонька жизни в мрачный месяц и разжигание его в дни света. Но пришел ты…

— И пришел я?!

— Да. Ты дал мне силы. Напитал меня, вдохнул надежду, разрушил мою печаль и скорбь, — сказала Люцелия и прошлась взглядом по окружающей природе.

Я огляделся и застыл в изумлении от перерождения безжизненного леса. Лазурный свет отвоевывал территорию у тьмы. Деревья покрывались листвой, сухая трава рассыпалась пылью, уступая место зеленым росткам. Послышалось стрекотание кузнечика, и зажужжали шмели.

Я боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть наваждение. Думал, что это сон и скоро я проснусь, обнимая сырую землю, — а я так не хотел просыпаться…

— Я не понимаю, — шептал я. — Не понимаю.

Люцелия излучала мягкую улыбку, давая мне вволю насладиться происходящим, не тревожа и не трогая меня.

— Не великолепно ли это? — наконец промолвила она.

— Разве это может оставить кого-то равнодушным? Я околдован и не понимаю… Какую роль во всем этом играю я? Просто юноша, потерявший себя и всех, кого люблю, и тех, кто любит меня…

— Ты лучик света, разящий темноту, — шуршанием папоротников вторила Люцелия. — Всего лишь первый лучик, проникший сквозь плотные тучи. Я всегда знала, что извечные силы мироздания мудры и не позволят погрязнуть в пучине мрака всему, что создавалось веками, и ты — подтверждение этому. Ты создание нового поколения — поколения несущих свет. Я уверена, ты не один такой, и со временем вас станет больше — тех, кто неподвластен дурману темных сил и несет энергию добра. Это вселяет надежду.

— Ты говоришь загадками, и все это похоже на сказку, в которую так хочется поверить. Жаль, что придется проснуться.

— Для того чтобы проснуться, поначалу нужно уснуть. Я чувствую твои сомнения и горе, что терзает тебя изнутри. Отпусти эмоции, очисти сознание и ложись в объятиях лесной прохлады. Ты устал, ты очень устал… Сон вернет тебе силы и напитает энергией…

Ее голос успокаивал. Веки потяжелели, и я лег, не в силах сопротивляться, свернувшись калачиком среди полевых цветов. К спине прижалось что-то пушистое и теплое, и я погрузился в сон.