Аномалии Были или Сказочно-секретные материалы

1

Дверь подъезда долго сопротивлялась.

Я в третий раз произносил нужный код-шепоток, однако старенький магнит, скрепляющий засов, нипочем не желал открываться. Запорный чертик явно был не в духе, и лишь когда мой палец потянулся к кнопке дежурного, замок щелкнул и поддался.

Негромко побранившись и в который раз давая себе обещание непременно наябедничать на капризную дверь домоуправляющему, я дернул ручку и нырнул в темный портал подъезда.

Я протопал по первым ступеням вестибюля, прислушался к гулкому эху собственных шагов, уносящихся куда-то вверх по пролетам, после чего долго и тупо смотрел на кривой ряд синих почтовых ящиков. Смысла проверять почту, само собой, не было никакого. В наш просвещенный век технологий я уж и забыл, когда в последний раз видел вестового, да и на дне ящика всегда лежали лишь рекламные буклетики навроде: «Ночной клуб «Гуляй, рванина» приглашает на непостоянную работу кого-нибудь вообще» или «Салон красоты «Молодильное яблочко». Тоже совершенно бесполезные. И, тем не менее, отчего-то я залип на этот пережиток прошлого, непременный атрибут каждого подъезда. Будто увидел что.

— Алеша! — Картавый, хриплый голос раздался так близко и так внезапно, что я невольно вздрогнул и шарахнулся в сторону. Лишь запоздало со стыдом сообразив, что в кармане куртки у меня лежал перцовый баллончик «Слезинушка», купленный буквально неделю назад как раз для подобных случаев. Да, не быть мне отважным борцом с душегубами, заливая недругов ядовитым газом… Хорошо хоть не завизжал.

Я смущенно хмыкнул в кулак и кивнул:

— Привет, Хухлыч! Ну ты и напугал! — Голос слушался плохо. Надо же так было струхнуть, однако ж я быстро пришел в себя и собрался идти к лифту.

— Алеша, — раздалось вновь, и за рукав меня ухватила цепкая когтистая лапа. Вежливо, но очень настойчиво. Не вырваться. — Вы не подумайте, что я вас тгетигую, но вы задний жилец, кто не сдал на домофон. Вы уж пгостите, но без вас мы не могем начать.

Я вздохнул и посмотрел в красноватые, скрытые под складками набрякших век глаза Хухлыча. Этот разговор со старым подъездником происходил у меня почти каждый день. Стоило мне зайти в дом, как настырный небыльник непременно оказывался на пути, по обыкновению в своих калошах, спортивных штанах с пузырями на коленках и засаленной, видавшей виды майке «алкоголичке». И заводил старую песню про домофон. Не надо только считать меня скрягой или тем самым борцом с системой, кто из принципа не скидывается на общественную деятельность. Нет! Поначалу я, как законопослушный гражданин и жилец дома выдавал настырному подъезднику мятую купюру. И каждый раз после обнаруживал его тем же вечером пьяного вусмерть, спящего в мусоропроводе. Нескольких таких раз вполне хватило, чтобы заподозрить неладное. Тем более, что домофон так и не появился. Судя по грустной физиономии Хухлыча, я был не один такой из жильцов, кто разгадал хитрый план небыльника — старик который день ходил трезвый и злой.

Я покосился на руку, державшую мою куртку, и нахмурился. Ругаться с подъездником не хотелось, но и слабину давать не следовало — почует, начнет ныть, потом не отделаешься до самой квартиры.

Пару минут мы молчали и сверлили друг друга взглядом, но по итогу я выиграл эту битву разумов, цепкая хватка разжалась, и небыльник, сокрушенно вздохнув, провалился сквозь пол. Только звякнул побитой плиткой.

— Лучше бы ремонт сделал в подъезде! — крикнул я вослед, желая закрепить победу, но почти сразу из грязного пола высунулась знакомая мне уже когтистая рука и показала предельно понятный жест. Из которого следовало четко, куда мне идти и какую мать спросить по прибытии.

Я хотел было плюнуть, но сдержался. Все же крепко ссориться с подъездником было себе дороже. Затаит обиду, так добирайся потом после работы в потемках, наверняка лампочку выключит. Или вообще сговорится с лифтовиком, и кукуй в кабине по три часа. Эти двое — одна шайка!

Махнув рукой и еще раз покосившись на почтовые ящики, я побрел к лифту, мечтая лишь добраться до квартиры.

Когда двери кабины распахнулись на моем этаже, в нос ударил спертый аромат сигаретного дыма. На площадке было накурено так, что сизый туман стелился, словно смрад на болотах, и в этом чаде откуда-то от распределительных щитков доносилась неразборчивая брань.

Подходя ближе и мимоходом нащупывая в кармане ключи, я смог наконец разглядеть мелких чертиков в серых рабочих комбинезонах. Два пузатых и лохматых, словно родные братья (что, наверняка, так и было) труженика переругивались между собой и смолили кривыми сигарками. И попутно ковырялись в блоке, из которого торчало неимоверное количество самых разных проводов. Честно говоря, я даже не думал, что в коммуникациях столько всякой дряни проведено.

Я помахал рукой, отгоняя очередную волну вонючего дыма, и сипло проворчал:

— Хоть бы форточку открыли на лестнице.

Чертики, судя по эмблеме на карманах комбинезонов сетевички, даже не сделали почтительный вид. Один из них лишь смерил меня презрительным взглядом и процедил:

— Не учи отца! И баста!

Я все же сплюнул и пошел к двери. Вот уж с кем, а с сетевичками спорить было дело бесполезное — эти ребята славились своей абсолютной непробиваемостью к аргументам и потомственным хамством. Хуже них, наверное, были только яги в паспортном столе.

Уже провернув ключ в замочной скважине, я все же оглянулся и спросил:

— Связь-то сегодня будет?

Ответом меня не удостоили.

А, пусть их. Хотя бы явились, а то на этаже интернета уже три дня нет. Глядишь и починят.

Я рванул дверь на себя и как можно быстрее занырнул в квартиру, чтобы не напустить дыма.

Ура! Дом. Я улыбнулся и вздохнул с некоторым облегчением.

Стягивая с ног ботинки, я крикнул куда-то в коридор:

— Пашка! Ты дома?

И, не дожидаясь ответа, прошлепал на кухню.

С Павлом мы жили вместе уже два года. Не в том плане, что вдвоем любили смотреть на закаты и плакать под романтические фильмы, а в том, что в складчину снимать жилье в центре Ладослава двум парням из глубинки гораздо выгоднее. Тем более, что знал я Пашку чуть ли не с юности, так или иначе пересекаясь в наших родных Вересах, а потому, когда выяснилось, что оба мы приглашены в одну контору северной столицы, то вопрос жилья решился сам собой. Нет, конечно, можно было бы и снимать какой-нибудь курень на окраине в одно лицо, но, зная себя, через месяц мое обиталище превратилось бы в такую берлогу, из которой свалили бы даже злыдни и прокуды, не говоря уж о благонравной домашней нечисти. Да и добираться далеко до офиса. А так — нам с Пашкой хватало и на хлеб с медом, и на то, чтобы пару раз в месяц нанимать кикимору дабы прибраться в нашей холостяцкой берлоге. Одни плюсы, в общем.

— Пашка! — еще раз крикнул я, набирая воду в старенький, облупленный чуть не со всех сторон, чайник.

Тишина.

Противно щелкнул рычаг плиты, зашипел газ, полыхнула спичка, и уже через секунду на сизое пламя водрузился носатый бедолага. Я на автомате прошептал благодарочку запечнику, что не артачился и дал быстро разжечь огонь, и побрел в зал. Не чахнуть же над чайником, пока закипит.

Внутри постепенно остывало раздражение от встречи с настырным подъездником и хамоватыми сетевичками. Родные стены (ну как родные, арендованно-родные) успокаивали. Друга моего явно не было еще дома. Небось опять ошивается у ближайшей женской общаги в надежде заиметь знакомства с милыми и податливыми студентками Института Ведовства и Ворожбы. И потому я развалился на диване, схватил пульт и, в очередной раз ругаясь на грязнючий целофан на нем, нажал на красную кнопку. Тут же из черной коробочки в моей руке, почти незаметный глазу, выскочил мелкий, не больше мизинца, кузутик и рванул к телевизору. В два прыжка заскочив на аппарат, он нажал кнопку включения и замер, поглядывая на меня и перебирая копытцами. Знал, малой, что лучше подождать у кнопок, пока я выберу канал, чем носиться туда-сюда. Это у дешевых моделей телевизоров кузутики глупые, бегают от пульта до экрана, суетятся и потому быстро приходят в негодность, а мы приобрели качественную модель. Вбухали чуть ли не по пол зарплаты. Но оно того стоило, конечно.

Дождавшись, пока кинескоп прогреется и даст картинку, я пару раз щелкнул на рычажок программ. Чертик у телевизора послушно переключал, и лишь убедившись в том, что я сделал свой выбор, мохнатой молнией юркнул обратно в коробочку.

А я уставился на экран.

Из кладезя информации какая-то расфуфыренная барышня со строгим видом вещала о свежих вечерних новостях. То и дело ее напомаженная физиономия и красный деловой кокошник сменялся картинками репортажей. Бегущая строка послушно поясняла особо тупым, что именно происходит на экране. Порой на фоне возникали какие-то мужики в костюмах. В руках они держали голосильники с эмблемами разных каналов. Каждый из них имитировал живой диалог со скорбной фифой в студии, после чего картинка вновь менялась.

Я особо не вслушивался, да и вообще включил телевизор, если честно, только ради шума, а потому лишь обрывками усвоил некоторые новости. Например, что в Ржавых степях накрыли секретную плантацию дурман-травы и даже «повязали» нескольких псоглавцев-бегунков. Бескрайние равнины на юге нашей необъятной Родины были всегда проблемными местами, чуть ли не со времен первых богатырей, если верить школьной программе, а потому подобные «успехи» оперов выглядели каплей в море.

Потом меня просветили, что в западных землях Шпании началась забастовка местной нечисти. В этом не было ничего удивительного и нового, так как стабильно раз в один-два года их небыльники вдруг вспоминали, что все они подвергались изничтожениям и гонениям в давние времена, что жгли их злобные люди огнем Вечного и вообще всячески тиранили, а потому начинали требовать репараций, выплат и прочих привилегий. Местные власти традиционно бубнили про уважение к страданиям несчастных представителей Небыли, кто-то показушно пускал слезу в парламенте, кто-то вставал на колено, а по итогу небыльники получали какие-то «ништяки» и успокаивались. До следующего раза.

Опосля этого алогубая фурия с придыханием рассказывала, как там, в далеком Тридевятом царстве хорошо и славно, что приняли там очередной закон, который всех жителей делает счастливыми в принудительном порядке. Так сказать, не преминула набросить невзначай явно спущенную начальством указивку, что, мол, вот скоро и у нас так будет. Надо только подождать.

Эту песню все мы слушали уж лет пять как, почти с тех самых времен, как старая наша держава в один миг вдруг распалась на множество независимых княжеств. Каждое из которых внезапно стало очень важным и гордым. И я, хоть убей, никак не мог взять в толк, как, например, вчерашний Опашь, дыра дырой, где из ценного были только ржавый меч в местном музее и обгаженная до неузнаваемости статуя какого-то местного дурачка, вдруг стал важным геополитическим игроком и уважаемым партнером Тридевятого царства. И с тех самых пор с завидной регулярностью нам и вещали с княжеского собора или из боярских палат, что вот-вот немного, чутка, и все станет не хуже, чем за океяном, а может и лучше. А каким макаром то случится, не поясняли. Может, надеялись алмаз в капусте найти, кто знает.

Эх, чур с ними!

Сам того не заметив, я уже вовсю ругался с телевизором, потрясал кулаками и вопил, возводя очи к потолку. Кузутик, вцепившись лапками в крышку пульта, лишь тихо попискивал. Барышня из телевизора, само собой, на мои острые замечания и искрометные колкости внимания не обращала, что выбешивало еще больше, и быть бы рукоприкладству, если бы из кухни не раздался жалобный дрожащий свист чайника.

Разом остыв, я поднялся и двинулся гасить плиту.

В коридоре нахлынуло запоздалое чувство стыда, и чего взвился? Видать, накипело, надо было выплеснуть. Уже наливая в большую, украшенную множеством подсохших чайных колец (по ним можно было определить «возраст» и количество плохого мытья), я задумался. Было от чего. В последнее время дела в нашем нелегком промысле шли туго.

Пару лет назад, когда мы, два свежеиспеченных выпускника местечковой кафедры журналистики, почти сразу получили приглашение от уважаемой конторы из самого Ладослава, то казалось, что жизнь широко улыбнулась и распахнула пред нами двери возможностей. И ведь так оно по сути и было. Молодое новое княжество, одно из многих, оставшихся на руинах былой державы, жаждало сенсаций. Границ и цензур больше не было, а потому каждый принялся творить все, что вздумается. Вот так и фирма, в которую мы попали, тоже заскочила не безумного скакуна фантазии и понеслась творить историю. Творили ее и мы, став штатными работника периодического журнала «Аномалии Были». Тут-то мы и разгулялись не на шутку. Простой люд, жаждущий заглушить боль и страдания от развала прошлого, искал утешения в самом разном бреде. И мы щедро выдавали его. Само собой, никто не стал бы читать про проказы в чащах лешего, забастовки болотников против осушения топей или судебные разбирательства какого-нибудь квартирника против кикиморы. Документалистику никто не любит, а потому в ход шли самые безумные идеи. Если где-то на остановке в ожидании трамвая мужички перешептывались, что видели, мол, под Нижними Бздунами блюдце летающее с восседающими на нем зелеными коротышками, то было наших рук дело. Коль сплетничали на очередном обеденном перерыве в паспортном столе яги-ворчуньи, дескать, говорят, что в горах у излучины речки Россы видели гигантского лохматого бизяна, что ходит аки человек и носит красную шапку, то непременно было нашим полетом фантазии. Ежели на перекуре на стройке вечно хмурые работяги волоты, отложив на время свои пудовые молоты, травили байки, что есть, дескать, в южных полях чудище железное, что само, без помощи чьей или ворожбы движется да песни поет, то и это наши вирши. Читали запоем журнал «Аномалии Были» и верили в небылицы, нами написанные, хотели верить! Это хоть немного да отвлекало от той пропасти, над которой шатко повисли мы.

Но шло время и все труднее стало выдумывать небылицы, все сложнее удивлять уже избалованного читателя. Не манили более тайны затопленных чудо городов, не будоражили инопланетные захватчики, не пугали черные дожди. Падали продажи, и все реже улыбался начальник-редактор, упырь Потапыч (как в шутку называл его Пашка — главупырь). Еще как-то держалась контора на плаву, где рекламой подпитанная, а где и хитрыми схемами, но все же чуялось — недолго осталось коптить белый свет «Аномалиям Были».

Мы уж с Пашкой подумывали между делом шерстить объявления о работе (хотя сами себе боялись признать, что за эти пару лет опыта журналистского у нас не прибавилось ни на кроху, а балаболы придумщики мало кому нужны). Но буквально пару недель назад сияющий Потапыч сообщил всему нашему коллективу, а точнее тем двадцати сотрудникам, что еще не сбежали или не были выпнуты по надуманной причине, что нашелся для журнала какой-то инвестор. Очень таинственная и очень уважаемая личность. И очень богатая.

Тогда еще хмыкнул Пашка, толкнул меня в бок и шепнул: «Вот и наш алмаз в капусте, Леха!»

И вот со дня на день в редакцию как раз и должен был явиться тот самый меценат. Если для Потапыча и «Аномалий Были» это было спасением, то для нас это могло неизвестно чем обернуться. Новая метла, как говорится, метет куда попало…

Я вздохнул и понял, что в раздумьях навалил себе в чай уже ложек пять сахару. А потому стоял теперь с глупым видом и внутренней борьбой — из жадности пить приторную жижу или же щедро выплеснуть ее в раковину на радость трубнику, а самому соорудить новую порцию.

Пока предавался я сим важным раздумьям, в дверном замке скрежетнул ключ, и спустя миг из коридора донесся привычно-сварливый голос:

— Хухлыч меня опять на сотку развел! Сам не заметил, как этому алкашу небыльному уже совал мятую бумажку! Опять ведь нарежется к вечеру и будет полночи в подъезде по лестницам топать и плиткой греметь. Здарова, Леха!

В дверном проеме образовался Павел. Мой закадычный товарищ и коллега по придумыванию небылиц.

2

— Ни чура мы с тобой не журналисты!

Пашка развалился в древнем, помнящем, наверное, еще князя Хорща кресле. Само кресло, как и вся мебель, шел обязательной обстановкой вместе с жильем и придавал нашей берлоге легкий налет древности. Может, оттого и не любили захаживать к нам в гости те самые студентки из близлежащего ИВВ, что дух тут был скорее не холостяцкой квартиры, а бабкиного сарая. Может, вспоминались им тут же их хатки из родных урочищ или откуда они там приехали поступать… Я одернул себя. А сам-то ты, Алексей, свет, Трофимович, давно ли из Верес выбрался? Поди и трех лет не будет, а уже вон сколько гонору, будто потомственный ладославец… Или ладославлянин?

Пока я крепко обдумывал правильность обозначения коренных жителей северной столицы, Паша все это время держал речь. Накатывало на него такое — как начнет философствовать, так хоть шепчи наговоры. Вроде был такой: «От дурнины пустой да болтовни праздной». Или это от начальственных выговоров?

Все же я решительно взял себя в руки и постарался хоть немного уловить смысл мыслеизъявлений друга.

— Вот сам подумай, — кажется, Павел даже не заметил моей невнимательности. Он закинул ноги на покосившуюся затертую спинку кресла, вальяжно махнул рукой и продолжал рассуждать: — Учились мы, постигали таинства писательские, дабы жечь словом, разить. И мечтали, по крайней мере я мечтал, о том, как будем мы одним абзацем выводить на чистую воду гнусных служак чиновничьих или открывать народу глаза на мздоимства некоторых бояр думских, а может даже раскроем журналистским расследованием какое преступление… А что в итоге? Поманили нас жирным рублем, мы и поскакали. Продались мы, Леха, за долю малую продались!

— Не за таким уж и жирным, — пожал я плечами. Я сидел на диване, том самом, с которого не так давно орал на телевизор, и, потягивая еще теплый чай, рассеянно глядел в окно. Там, приглушенный плохо вымытым стеклом, догорал закат.

— И я о том же! — Паша тут же взвился, будто моего ответа (причем, неважно какого) ему только и надо было. — За краюху! Сгубили молодость и перспективы в этом бульварном чтиве. И кто мы теперь?

Он воздел палец к потолку. Потряс им многозначительно, будто на самом кончике его сосредоточилась сейчас вся скорбь мира. Голос его театрально дрогнул:

— Паяцы мы с тобой, Алексей! Клоуны пера!

Вот мог иногда он завернуть, конечно. Припечатать неожиданным оборотом речи, что только и оставалось сидеть хлопать глазами, пытаясь понять, а «что же хотел сказать автор». Я же, привычный к закидонам друга, послушно взирал на перст и благоговел.

Бывало, накатывало на молодого любителя студенток из ИВВ подобное настроение. Он называл это творческими метаниями, я — неразборчивостью в выборе пива в ларьке на углу. Учитывая то, что постепенно по комнате разносился прелый дух хмеля, я был ближе к истине.

Паша ненадолго умолк и стал теребить бороду. Перст, кстати, он продолжал воздевать, как и подобает великому мыслителю. Я выжидательно глядел на друга и все же спросил:

— Что? Потапыч доканывал?

Тот лишь отмахнулся:

— Опять нудел про сухость материала и все намекал, мол, мы хоть и лучшие, да простят меня предки, журналисты, а все же надо стараться. Ты-то раньше слинял, хитрюга, оставил меня наедине с этим упырем!

— Это расизм! — наставительно брякнул я.

— А что я сказал? — вздернул бровь Паша. — Упырь и есть. Да и вообще, я про другое.

Он с кряхтением, которому позавидовал бы любой старый дед, выкарабкался из кресла и протопал к старенькому серванту. Долго рылся в нем, звякал, после чего вернулся ко мне со стаканом. Плюхнулся рядом так, что темная жижа на дне заштормила, чуть не выплеснулась. Мне он, понятное дело, не предложил — знал, что от браги и прочих настоев меня воротит как кикимору от можжевельника.

Я слегка повернулся и с легкой иронией стал разглядывать подвыпившего уже друга, ожидая какой-нибудь потехи. Там, где трезвый Павел мог поболтать да угомониться, Паша-под-мухой был оратором на часы. Он снова огладил бороду и поправил размеренным жестом прилизанные короткие волосы на макушке, стриженные под модный нынче манер «варяг-мажор». За что был обозван мной как-то карликовым викингом и дулся без малого неделю.

Паша молчал. Лишь иногда пригубливал заляпанный стакан, и в его серых глазах плескалась великая мысль. Я послушно погодил пару минут, но после дело мне это наскучило, и я собрался было отнести на кухню кружку, вознести наговорчик домовому технику «на тихий кулер да укорот на вирусы» и запустить компьютер. Надеюсь, что сетевики-курильщики все же починили уже связь и можно было спокойно готовить статью. Однако не успел я встать, как Павел вдруг схватил меня за запястье.

В глазах его, трезвых и спокойных, читалась обреченность.

— Мне все чаще кажется, что «Аномалиям» хана, Леха! — Голос его дрогнул хрипотцой. — Что делать тогда будем?

Я внимательно посмотрел на товарища и решил отшутиться:

— В бандиты пойдем. Или… в Вересы уедем. В местной газете нас с руками оторвут!

— Не, в душегубы не получится, — с пугающей серьезностью ответил Павел. — Я крови боюсь. Да и без нас там, сам знаешь, после развала державы недобрых молодцев хоть отбавляй. Криминальной нечисти в каждой сводке новостей… А в Вересы… Думал я, Леха, про такое. И каждый раз тошно. Да и стыдно будет. Вернулись, покорятели столиц, в родной хлев. Мордой, видать, не вышли. А уж как прикину наши статьи. «Невиданный рекорд продукции выдала фабрика карманных идолков-пращуров…» или «Каждая пятая репа в колхозе „Жидкий гнус“ была собрана ыркой из исправительной колонии „Чисто полюшко“, вот что значит грамотное внедрение деклассированных элементов в систему хозяйства…». Бррр!

Я хохотнул. Последняя статья мне очень понравилась. Аж почитать захотелось, но Паша моего задора не разделял. Он придвинулся и задышал бражным ароматом:

— Нам нужна сенсация, Алексей! Хитяра!

Я невольно отстранился и буркнул:

— Чего ты куксишься, борода? Может и не будет никаких проблем. Вон, со дня на день инвестор приедет и все порешает. Будем вновь шиковать пельменями со сметаной и писать статейки. — Я поймал скептический взгляд друга и пожал плечами. — Мне тоже это мало нравится, но пока так. Все, не бубни. Мне еще черновик накидать надо к завтрему. А то и впрямь попрут и инвестор не поможет.

— К завтрему! — презрительно заржал Паша. — Ну журналист, мастер слова. Благодарочка, что без «евойному»! Деревня!

— Сам деревня, — беззлобно огрызнулся я, уже шагая на кухню.

Следом раздалось шарканье и приглушенный голос из коридора:

— Пойду подымлю!

— Если увидишь там сетевиков, спроси, будет ли связь? — заорал я вослед, но входная дверь уже хлопнула.

Я махнул рукой, отправил на дно раковины кружку и поплелся включать компьютер.

Квартира утопала в зловещем багрянце угасающего заката.

3

Не звякнуло еще и десяти утра, как мы уже были на проходной.

Офис, как модно в последние годы стало называть любую конуру с набором столов, стульев и пары шкафов, размещался в здании бывшего НИИ. Что именно изучали и изобретали здесь в давние времена державы было загадкой, однако ж в некоторых обшарпанных кабинетах еще оставались оборванные пожелтевшие плакаты, схемы и неимоверных размеров кульманы, на которых спали вечным сном непонятные чертежи. Пашка называл их останками древней цивилизации и любил строить самые невероятные гипотезы.

Под редакцию журнала «Аномалии Были» была арендована часть третьего этажа внутри этого обшарпанного монстра, но сейчас мы томились в очереди из самых разных работяг, чтобы иметь счастье сунуть в бородатую морду вахтовика Пыжи наши пропуска.

Вообще, о нашем бдительном страже проходной ходили легенды. Пыжа, будучи типичным небыльником-вахтовиком, нес неустанную службу на вверенном ему пункте контроля. Точнее даже не так, он, как и любая «местовая» нечисть и был этим пунктом. Многие небыльники занимали свои должности чисто потому, что являлись частью того или иного объекта или системы. Так, например, разрядники обитали в проводке, у каждого распределительного щитка была свой «хозяин», и нельзя было просто взять и поменять что-то. Коль что случалось, то нужно было искать или укорот, или задабривать своенравную нечисть. Гостинчиком каким или еще что. В ответ же та следила за исправностью объекта, починяла и гоняла вредоносных небыльников, навроде злыдней или прокудов. Так было везде. Подъездники (типа нашего алкаша) блюли у себя, квартирники оберегали частное жилье, запечники несли ответственность за исправность кухонной техники и так далее, и так далее. Все «местовые» жили как часть построек. Помнится, на уроках сказывали нам про давние времена, дескать, нечисть вся эта не была вот так, напоказ, а обитала где-то внутри, в потаенной среде бытия, лишь изредка показываясь людям. Но функции свои также исполняла. Помню, что еще сказывали нам, отчего случился такой разлад, который «выпнул» всех небыльников в наш пласт, но меня тогда больше интересовал бюст соседки по парте Василисы, а потому я благополучно прослушал эту информацию. О чем, кстати, до сих пор не жалел.

Так вот, ярким представителем «местовых» в нашем НИИ был Пыжа. И дело даже не в том, что щуплый с виду коротышка (клочковатая рыжая борода да метр росту вся его гордость) был неимоверно строг и исполнителен. А в том, что Пыжа, говорят, раз и навсегда доказал местному руководству в преимуществе работник нечисти. Помимо того, что им не требовалась платить зарплату и снимать жилье, само собой. Ходили слухи, что как-то раз к директору НИИ явились некие братки с «прогрессивными» идеями модернизации. Или, проще говоря, с предложением, от которого нельзя отказаться. Мол, так и так, зачем тебе это ущербный небыльник-вахтер, ни на что он не годен. А вдруг какая беда или нападение, что он сделает? Само собой, в намеке сквозило, что если директор будет артачиться, то нападение обязательно произойдет. Совершенно случайно. А так, посадят братки крепких парней, в плечах косая сажень, богатыри. Будут они служить и защищать. Не задарма, конечно, безопасность дело недешевое. А заодно он, директор, и глаза закроет, коль кому из нужных людей захочется покопаться в подвалах да архивах учреждения. Сугубо из праздного любопытства, само собой. Главный НИИ все понял сразу и послушно закивал. Сказал только, мол, вы сами вахтовика тогда выпроводите, а то уж очень не хочется ссориться со стариком. Все же выслуга лет, он тут образовался, почитай, с самой закладки проходной в далеком… Дальше братки не слушали и устремились к КПП. Так сказать, доходчиво объяснить отжившим порядкам преимущество прогресса. А после…

Как рассказывали старожилы НИИ, мало кто из новаторов унес тогда ноги. Все больше пропали, сгинули где-то. Никто, само собой не искал — ни один опер в здравом уме не возьмется искать тех, кто сильно повздорил с «местовыми», записывая подобное сразу в «глухарь» и с облегчением отложив папочку в архив. Злые языки поговаривали, что оказываются такие бедолаги как раз в том самом другом измерении, но брешут скорее всего. Однако мы, кстати, в свое время с Пашей под это отличную статью придумали. Даже название получилось жутким — «Пограничье для дураков»! Я до сих пор был горд тем, что выдумал для этого места странное и мистическое слово «Пограничье». Веяло от него чем-то… ух!

В общем, больше не являлись никакие горячие головы с новыми затеями. Оно и понятно, ведь если так разобраться — вот у тебя ссора с квартирником и что? Драться со стенами жилища? Царапать обои, надеясь навредить, или же выбить стекло? Потому что все это и есть сам небыльник, его суть. Он этим живет, за этим следит. А вот, что в ответку тебе потом в лучшем случае табуреткой мизинец отобьет или диваном ногу отдавит — это к ворожее не ходи. Так что уж нет — с «местовыми» жить лучше в ладу. Как исстари повелось.

Пока я витал в облаках, уже подошла наша очередь. Мы с Пашей послушно показали пропуски, сделали серьезные лица, дабы бдительный Пыжа сверил нас с физиономиями на карточках, и прошли через турникет.

По дороге мы немного проваландались, заболтавшись со знакомцем из расположенной на первом этаже конторы «Кот баюн» (кажется, они торговали снотворным и слабительным), а потому, когда уж распрощались и все же изволили отправиться к месту работы, коридоры НИИ уже опустели.

У лифта уже никого не было, кроме какого-то пузатого лысеющего дядьки. Формами он походил на снеговика, только очень потного и наряженного неведомыми шутниками в костюм-тройку. Последний шел ему как Пашке ковбойская шляпа. Ожидая в молчании, пока по старенькой шахте к нам доберется дышащая на ладан кабина, я стал разглядывать план ввода в эксплуатацию оного приспособления. Во вложенном под пыльное стекло листке я мог разглядеть лишь обрывки надписей и, напрягая зрение, остановился, когда там уже пошли совсем дикости наподобие «сданъ г-ном Порфирием от июля третьего года правления государ…»

Я хмыкнул, поймав себя на том, что впервые, наверное, за более, чем два года я обратил внимание на этот список. Хотя оно и понятно, чаще всего мы с Пашей добираемся до наших мест за бурными спорами и обсуждениями очередных авантюрных статей, а тут… То ли снеговика постеснялись, то ли чур его знает что.

Двери с противным лязгом разошлись в стороны, приглашая нас войти в затхлое нутро лифта. И мы, все трое, набились в кабину под тусклый дрожащий свет лампочки.

Где-то внизу загудели, скрежеща, шестеренки, и вся конструкция дернулась и медленно поползла вверх.

Лифт глухо грохотал и поскрипывал, будто из последних сил взбирался по тросу. Порой нас потряхивало, и от этого внутри невольно все сжималось. И главное, казалось, что до третьего этажа не так уж и высоко, но каждый раз создавалось ощущение, будто едем мы неимоверно долго. В фильмах часто показывают, как в лифтах, дабы скрасить ожидание подъема, играет приятная музыка — здесь, походу, можно было трижды прослушать всю кассету популярной рок-группы «Кочеты», каждый раз перематывая ее карандашом! Мы с Пашкой даже всерьез подумывали плюнуть на все и ходить пешком и пару раз осилили, но очень быстро сдулись и вернулись к заветному лифту. Слабовольные мы рохли, что поделать.

Кабина меж тем продолжала тащиться наверх на последнем издыхании, и я уж было решил прочитать про себя наговор местному лифтовому да покрошить завалявшуюся печеньку на пол, как вдруг что-то в утробе шахты с противным стуком клацнуло, лязгнуло, и мы встали.

Лампочка в пыльном плафоне моргнула и погасла. И мы — я, Пашка и толстяк, остались почти в полной темноте, только желтоватая подсветка кнопок не давала мгле поглотить нас.

Я вздохнул и уже готов был распрощаться с печеньем, заодно прибавив к подношению и пару конфет (вот такой я Плюшкин, вечно рассованы по карманам всякие вкусности), чтобы поскорее запустить древнюю махинерию, как наш невольный сокамерник вдруг взорвался. Толстяка будто подменили, от пухлого спокойного гражданина не осталось и следа — теперь он толкался в тесной кабине, заставляя нас с Пашей вжиматься в обшарпанные стены, лупил по кнопкам и орал в транслятор. Бранился он так, что даже я, человек выросший в Вересах, а потому считавший себя знатоком ругани, поежился. Наше родное село было периферией такой, что новости про развал державы до нас дошли лишь спустя полгода, а если прибавить к этому порт и два завода, то по уровню мастерства сквернословия мы брали уверенное первое место в области. И вот сейчас детская моя гордость за родные края рушилась прямо на глазах, потому что пузан лютовал. Но ладно бы срывался он просто матом, мало ли, вдруг клаустрофобия у человека, так нет же — он бился в припадке ярости, а от этого хлипкая кабинка наша весьма ощутимо раскачивалась на не менее хлипком тросе. Это было страшно, и в данный момент плевать мне было, что лететь со второго с половиной этажа не так уж высоко (да и мутная тревога последних недель, видать, сказалась), а потому я очень быстро сорвался:

— Слышь, гражданин, угомонись! — Я вообще человек по натуре вежливый и даже тихий, но в критические моменты водилось за мной — то ли взыгрывает вересовское дворовое воспитание, то ли горячая кровь ушкуйников (прадед говорил, что от самых любителей озоровать по рекам мы род ведем, привирал, небось) и срывает планку так, что тушите свет.

Хотя, он итак погас.

В робком свете кнопок я кое-как разглядел, как толстый медленно и хищно разворачивался. Видеть он меня не мог, а потому реагировал лишь на голос.

— Что? — зашипел он злобно. И почти тут же взвизнул: — Да я тебя! Ты знаешь, кто я?

И почти тут же, без перерыва, заорал вникуда:

— Тащился с похмелья в эту дыру! Угораздило сесть в сарай на веревочке, который не может дотащиться до верха, так еще и застрял с двумя дебилами!

Я стиснул зубы и собрался было шагнуть вперед (насколько позволяло пространство, конечно), но Паша, прекрасно зная мои повадки, умудрился протиснуться между нами и пошел в атаку.

В словесную.

— Уважаемый, — с легкой усмешкой заговорил он. Вот умел он в конфронтациях говорить нудно-издевательским тоном, который вводил оппонента в какое-то подобие транса. — Оттого, что вы измордуете бедные кнопки или набрызжете слюной в вызов лифтового, толку будет чуть. Потому как, если быть внимательным, то можно заподозрить, что данная конструкция, а, значит, и ее нечисть, служили еще при царе Горохе. С тем же успехом можно накричать на трухлявый пень в надежде на скорый урожай. Может быть, у вас не задалось утро, но так поверьте, не один вы такой счастливый.

— Да я! — просипел нисколько не усмиренный Пашей толстяк и собрался было вновь разразиться бранью, но мой друг прервал его спокойно:

— Да, вы! Важная птица наверняка. В нашем курятнике других и не держат. На втором этаже НИИ, например, фирма «Наговор и ворожба», все дипломированные специалисты по чаровству. Лечат все, от геморроя до нестоячки. Вы, кстати, не к ним? — Паша, не обращая на задохнувшегося от гнева пузана, продолжал, даже не сделав паузу: — Или соседняя с нами фирма пошива, скажем так, нестандартной одежды «Глобус на подтяжках». Тоже вам любопытственно будет заглянуть. А, может…

Я, уже остыв, про себя аплодировал.

Павел, с истинным нордическим спокойствием карликового викинга, разносил наглого толстяка и мог бы заниматься этим еще очень долго, если бы лампочка под потолком вдруг не моргнула и не зажглась. Кажется, речью моего друга был впечатлен даже старенький лифтовик, а потому кабина дернулась и вновь поползла вверх. Те неимоверно долгие несколько секунд до открытия дверей пузан картинно отвернулся от нас и лишь шумно сопел, продолжая обильно потеть и источать сладковатый запах перегара. Когда же лифт соизволил распахнуться, то он тут же вылетел прочь и унесся куда-то по закоулкам коридоров НИИ.

Мы неспеша выбрались следом и проводили взглядом катящийся круглый костюм.

— Пойду подымлю, — усмехнулся Пашка, когда толстяк скрылся из виду. — Постоишь, потравишься?

Я кивнул, и мы пошли в общественную курилку «аквариум», что располагалась в холле нашего этажа.

Походя я украдкой накрошил в кабинке печенькой.

Пусть старичок-лифтовик порадуется.

4

С первых секунд, как мы переступили порог родной редакции «Аномалии Были», сразу стало понятно, что дело дрянь. Те из сотрудников, кто уже был на месте, сидели буквально вжавшись в собственные кресла, сутулились и всем видом изображали бурную деятельность, которая заключалась по большей части в перемещении курсора мышки туда-сюда по экрану монитора. Взгляды же всех, хоть и прикованные к сим бесполезных действам, нет-нет да и поглядывали украдкой в сторону кабинета Потапыча. А спустя миг после нашего появления стало примерно понятно, отчего. Из-за тонких перегородок личного пространства главреда, сделанных в подражание офисным кабинетам заморских крутых контор, доносились приглушенные крики. И, судя по всему, кто-то беспощадно и яростно отчитывал… самого нашего упыря.

Мы с Пашей коротко переглянулись, и я хотел было пожать плечами и потащиться на свое место, но вдруг замер и прислушался. Да, случалось порой, что вламывались к нам какие-нибудь безумцы, слишком серьезно воспринявшие наши выдумки и теперь уверявшие, что их похитили пришельцы, но сейчас что-то разительно отличалось и даже… казалось знакомым. Визгливые интонации, хоть плохо различимая, но колхозная брань… Сразу перед глазами встали потное лицо тающего снеговика и модный пиджак.

Судя по физиономии Пашки, он пришел к таким же выводам.

— Ябедничать прискакал пузан! — недобро прищурился викинг и выдохнул в бороду сизую струю дыма (водилось за ним такая гнусь после курения последнюю затяжку «донести» до офиса и навонять девчонкам из типографии, что сидели подле входа. Флирт у него такой был, понимаешь). — И как вычислил?

Я состроил скептическую мину и буркнул:

— Догадайся, Эркюль! Кроме нас на этаже только «Глобус на подтяжках», куда ты его, кстати, любезно послал, да закрытые еще во времена державы кабинеты самого НИИ. Так что тут недолго вычислять.

И мы двинулись было к своим местам, здраво полагая, что сейчас Потапыч, человек крайне мирный с пришлыми (как и положено всем сатрапам), выслушает вздорного толстяка, пообещает наказать по всей строгости зарвавшихся юнцов и благополучно забудет сразу же после ухода кляузника. Однако не успели мы добраться до наших столов, как дверь кабинета главреда отворилась и в проходе появился сам. Обычно усталое синюшное лицо упыря было сейчас еще более сморщенным, перекошенным и каким-то потухшим, будто последние крупицы его не-жизни высосали черной волшбой, и вот-вот он готов был обвалиться на пол прахом и ветошью. Даже всегдашние его мятые синие брюки и клетчатая рубашечка выглядели жалко. Одного взгляда на нашего шефа мне хватило, чтобы раз и навсегда визуализировать выражение «на нем лица не было». Мне невольно стало немного обидно за начальство, но еще больше вдруг внутри стало нарастать неприятное чувство чего-то очень дурного. Гаденькое такое, тошнотворное.

Как заветренный суп из нашей столовки.

Где-то в глубине кабинета Потапыча маячила тень ябеды-толстяка.

Главред поглядел на нас с Пашей пустым стеклянным взглядом и тихо произнес:

— А, явились. Пройдите ко мне, мальчики.

И вот после этих «мальчиков» гнусные предчувствия внутри разом переродились в оглушительное осознание беды. Беды, как свершившегося факта.

Мы переглянулись с Пашей и послушно проследовали в кабинет.

Собирались мы в гробовой тишине.

Весь офис журнала «Аномалии Были» сейчас боялся проронить хоть слово, клацнуть мышкой или прошелестеть бумажкой. Каждый из сотрудников отводил взгляд и скорее всего мечтал быть как можно дальше. И пока я собирал немногочисленные свои вещички из ящиков стола, у меня закралась шальная мысль, что шагни я сейчас к кому из коллег, то шарахнулись бы от меня, будто от чумного. А что, может почудить?

Попытка развеселить себя вышла жалкой.

За соседним столом злобно копошился Паша и все ворчал себе в бороду какие-то совсем уже дрянные проклятия, рискуя так навлечь на себя гнев местного небыльника-смотрителя. Но я его понимал.

Отгремела страшная буря в кабинете Потапыча, где нам четко, детально и не один раз было изложено и доказано в формулах, какие мы недалекие хамы и дебилы. Мы соглашались и кивали, словно болванчики, мечтая лишь о том, чтобы дурацкая выволочка поскорее закончилась, а наглый толстяк убрался. И лишь искренне не понимали, отчего это главред так лебезит перед снеговиком.

Впрочем, очень быстро мы это выяснили. Когда, уже уходя, потный жирдяй обронил повелительно:

— Этих двух чтобы я никогда больше не видел, иначе хрен тебе, а не бабки, рожа!

После чего лупанул дверью так, что затрепетали фанерные стенки кабинета, а со старенького потолка посыпалась штукатурка. И тут все стало предельно понятно и мне, и Паше, и Потапычу, а судьба злодейка, известная шутница, расхохоталась за нашими спинами.

И я уверился в том, что надо было слушать деда, когда рассказывал он про недолю, что за каждым человеком ходит. Потому что ну какова была вероятность, что именно сегодня мы встретим злого с похмела инвестора, того самого, которого ожидали со дня на день, что застрянем с ним в лифте и что наорем на него? Нулевая, мизер!

А вот поди ж ты.

А потом серый и печальный главред долго и нудно объяснял нам, что надо бы войти в положение, что финансирование редакции нужно позарез, а времена трудные, что надо переждать бурю и тогда… Мы слушали все это, понимая, к чему клонит упырь, после чего чуть не в один голос заявили:

— Уволишь, вонь поднимем до небес. Ты нас знаешь. А тут попахивает нарушением трудового кодекса. Да и мы лучшие, если не единственные теперь твои сочинители, которых, да простят нас чуры, кто-то именует журналистами. Так что…

Потапыч согласно кивал, но была в его действиях какая-то мрачная решимость. Когда же он выслушал все наши сумбурные угрозы, обещания и извинения, то лишь вздохнул и развел руками:

— Правы вы, мальчики (и меня опять передернуло). Уволить не могу. Но и инвестора терять не буду. А потому… отправляю я вас в командировку. Искать, так сказать, чудеса и аномалии на местах.

Мы с другом поняли, что это был приговор.

И вот теперь в гробовой тишине мы покидали родной офис журнала «Аномалии Были».

Мы отправлялись в ссылку.

Ссылку, имя которой — станица «Ночевьи заводи», что под Вялками.

Проще говоря… жопа мира.