Аномалия

Пиу.

Свет растекался острыми брызгами по стеклянным стенам и напряженному полю артплакса перед Вадимом. Скрипки Генделя чиркали, высекая свет, в такт виртуальной кисти.

Пиу, — повторилось в тишине уровней коттеджа.

Там, где стилус трогал наэлектризованный кварц, тысячи голограмм будто вбирали живопись Куинджи и Ван Гога. Статичные объекты покрывались подвижными графичными узорами, а ветер и дождь, снующие между ними, оставляли плывущие световые шлейфы, будто плакал и рисовал уже не человек — оживший на полотне воздух!

Хом привлекла внимание настойчивее. Вывела прямо поверх полупрозрачного пейзажа окно взгляда от фасада на вход. Сперва дала ракурс над козырьком. Никого. Лужайка. Затем под.

Вадим отложил стилус и снял наушники.

— Сэм?

На пороге, в самом крупном приближении Хом, стоял его школьный друг. И настойчиво, с силой втапливал кнопку звонка. Всё такой же — распахнутый плащ, костюм-троечка… Всклокоченный чуб.

Вот только школу они закончили три года назад. И с тех пор ни разу даже статусом не перекинулись.

Вадим сбежал по округлой лестнице, успел увидеть в тонких зеркальных вертикальных жалюзях вытянутый свой силуэт в мягком длинном кардигане, пригладил пальцами кудри и с широкой улыбкой распахнул дверь. Друг был уже далеко — косолапил в сторону станции, бросив разряженный кар подпитываться и искрить на газоне под домом. Пахло сырой водой и электричеством.

Проверил кнопку — сработала. Звук нежной свиристелки показался режущим после месяцев в аудиодетоксе. Размеренная капель то тут, то там, по периметру дома и где-то на участке возвращала объем утраченных за период затворничества ощущений реального пространства.

Прокрутил видео на панели — вот оно. Друг давил не в кнопку звонка, а в колотушку, которую под ней прикрутил дед. «Потроллить соседей», не любивших «древности»: «Это наша история — а не древности! — вспомнился голос старика, — Колотушка — предтеча виар-дворецкого. А настоящий мог и по лбу настучать!».

Тем очень нравились трели их вызова, как детская водяная свистулька, с Земли. И не только дети, но и взрослые соседи по посёлку, иногда проходя через их участок, нет-нет, да и нажимали чарующий вызыватель угроз выписать запрет. А сами прыг-прыг через кусты, через цветы, и бегом к своим карам, к заветным порожкам.

Родители два года как съехали. Подвернулась работа в соседнем кластере — перестройка под лесные дачи целого песчаного кряжа, на этот раз в скандинавском стиле. Дед очень заинтересовался и укатил с ними. Местные стеклянные «аквариумы» с их невоздержанными обитателями, ровной подстриженной травкой и звеняще-белыми дорожками его и раньше не вдохновляли.

А Вадим обзавёлся наушниками, работать с таким погружением ему даже понравилось — и с конца зимы написал картин восемьдесят, набралось на целую выставку. Притом часть сразу выкупил город для оформления. Оригинальные свежие паттерны всегда в спросе. А то нейросеть перерисовала уже всех художников и старательно перешла на самокопирование. Мазки поверх мазков. Целые площади разной погрешности пикселизаций. И всё еще не исписалась.

Надо будет снять колотушку, подумал Вадим. Только злит и путает.

Прихватил куртку, одним движением отправил дом в режим сна и выбежал под дождь.

Догнал друга на автокаббике соседей. С тех пор как очередной раз норму пространства на семью увеличили, их участки прилично разъехались — и «бегать к звонку» те купили машинку «ближнего радиуса». Вадим давно работал в наушниках, а подключив дедушкину установку вычитания волн, ни на какие лишние вибрации даже не вздрагивал, но в отместку частенько угонял этого соседского «подвозёра», чтобы не идти, как сегодня, в дождь до станции.

— Ко мне спешите?

— Вадик! Слава богу! — друг сел на второе пассажирское без приглашения и выпалил: — Центр оптических исследований, высший приоритет.

— Семён Новицкий, приоритет подтверждён, — согласилась система.

Машине будто передалось его волнение и озабоченность. Скорость пробила предел, какого Вадим от такой крохи не ожидал.

— Похищение? Вот что значит игнорировать товарища по делам шкодным дольше, чем заклятым друзьям полагается. У меня вообще-то выставка. На биеннале города. Пресса. Рукопожатие с мэром на 360-трансляцию в интерспейс, а может и на…

Он хотел сказать «…на Землю», но товарищ его даже не слышал. Сбрасывал дозвоны один за другим. Проверял висевшие в фоне задачи, заливавшие экран то бордовым «агрегация», то желтушно-прозрачным «не подтверждается».

Бледное лицо друга покрывалось холодной испариной. Он отвернулся к окну, где Кита-Переделкино перетекало в столицу, но не заметил ни изгороди кустов-экранов, ни звуковой стены, которая резко оборвалась на такой скорости, ни бетонного рукава развязки, куда даже такая автолевретка с мокрого полотна влетела с пещерным грохотом, рыча как грузовик.

Вадим ждал.

Друг со второго раза выдохнул и развернулся.

— Ты по-прежнему видишь, как мне рассказывал?

— Д-да. А к чему вопрос? — Вадим напрягся, бравада взыграла будто в школе, — И без сканеров ясно, ты что-то натвори-и-и-ил. И без меня-я...

— Спаси мою семью.

Вадим широко улыбнулся. Теперь точно от неожиданности.

Но это же был Семён. Сэм. Сэм никогда пластырь у него не попросил. Шрамы — украшение мужчины! Шишки вон вместе считали, как награды.

— Я буду на тебя работать. Хочешь год? Могу два, сколько скажешь, — он задвинулся в сиденье, провалился в плечи. — Я помню, что для тебя сделали твои родители. Я пытался, честно…

— Сэм… — дурацкий смех все-таки прорвался через в гортань. — Ты куда-то встрял?

В Центре было малолюдно. Лишь из одной комнаты за сложными шлюзовыми дверями, которые сейчас были приоткрыты, доносились голоса и звуки будто от терменвокса.

— Понизь частоту.

— Схлопываются.

— Добавь напряжённости…

Вадим стоял в центре зала перед тубой света и наблюдал причуды интерференции.

Сэм, закинув бейдж на ленточке за плечо и так и не сняв плаща, венчал подлокотник бесконечного дивана и просматривал на телефоне одни и те же списки отправленных сообщений по пятнадцатому разу.

Послышались шаги и из комнаты вышел человек в сером халате. Он явно спешил, но, едва скрылся за стеной следующего зала — остановился. Размашисто прошел к ним, причудливо хромая на обе ноги. На вид молодой, а на бейдже «Центр космических исследований, научный руководитель исследовательского корпуса». Без имени. Ага, видимо, с меткой. Но… «рук» без имени?

— Интересно? — спросил он, притормозив только у плеча.

— Ну, так… — невольно сместился Вадим в сторону друга.

Раньше их похождения вызывали больше радости. Может, потому что не требовалось никому нравиться после того, как напортачили.

— Обычно, — незнакомец решил обойти неловкость, — люди считают этот столб «молочным». Некоторые называют его дымным, особы поэтичные — туманным. Умники — любят подчеркнуть наличие подсветки внутри. А вы что видите?

Сэм не отсвечивал. Сидел на подлокотнике как статуя, будто его здесь и не было. В позе мыслителя. Разве что лицо откуда-то от коленки ему озарял мобильник.

— Прошу простить мою бестактность, — извинился человек. — Наслаждайтесь осмотром.

Развернулся ещё менее естественно, чем приковылял сюда, и шагнул обратно к проему анфилады.

— А. Ну… — все заготовленные по наставлению фразы окончательно улетучились, пришлось импровизировать, — интересные у вас тут… турбуленции.

Человек остановился.

Вадим закончил:

— …Из-за разницы давлений и подогрева другого по плотности газа снизу. Полагаю.

— Кто-то просветил или сами?

Человек обернулся резко, угрожающе резко.

— Скажи ему! — как ткнул в спину голос Сэма.

— Мандельбротово облако, — Вадим сглотнул и махнул в сторону подсвеченного цилиндра. — Красиво получилось.

— Сколько градаций видишь?

Человек вернулся стремительно. Быстрее, чем перешел на «ты». Вадим чуть не врезался в экспонат — так быстро «халат» оказался рядом. Отметил: а двигался-то руководитель как пацан! И немного осмелел.

— Уровня четыре.

Лицо ученого скривилось. «Пацан» с ответственностью за целый мир на плечах, а они тратили его время.

— Если в ЭР-ДЖИ-БИ, — воткнул Вадим.

Тот нагнулся к колбе и свернул напрочь какое-то колесико у основания. Линзу. Та откатилась. Ему пришлось изловчиться, чтобы так сделать, но лёгкость, с которой он на это решился — поразила Вадима. Человек и в самом деле был молод, но… что-то его изменило.

— Сколько сейчас?

— Что сколько?

Исследователь пнул цилиндр.

Световой поток полыхнул ультрафиолетом так, что Вадим вскинул руку заслониться. Почти отвернулся. Кристаллически жёсткое свечение затмило ему полкомнаты, лицо руководителя и тубу с «турбуленциями».

На Сэма обстановка в холле не повлияла никак. Исследователь — протянул руку и представился:

— Аркадий. Светин.

— Вадим, — он старался не жмуриться, но руку начальника друга еще надо было нащупать, — Цейтрин.

Аркадий склонил голову.

— А… твой дед… и кодировщик нейтрино?..

— Да-да, мой.

Вернуть линзу на место никто не собирался, и Вадим решил сделать это сам. Обходить тубу он не стал, впечатление от знакомства и так было не очень. Потому присел, дотянулся до линзы — та сверкала переотражениями ярче алмаза, а вот приладить ее на место, по сути, наощупь, — оказалась та ещё задача.

Вилка была круглой, а штырьки в ней несимметричные, и еще фиксирующее кольцо — как тому удалось снять подобное устройство одной рукой в одно движение? У Вадима вот за десять не выходило. Но помогать новый знакомый даже не порывался. Наслаждался глупым положением взрослого парня, обнимающего на кортах тумбочку? Вадима осенило: проверяет.

— Изобретательный у меня дедуля, — защита включилась вслед за румянцем, Вадима это не смутило: — С чувством юмора предок. Открыл истекающее излучение — назвал именем дочки. За умение слиться из любой ситуации... (Про себя же подумал: ох, ему бы сейчас мамкин скилл… Но штырьки совпали. Адское пламя выключилось. Неудобную позу можно было сменить. Перенёс вес на пятку, свободную ногу вытянул. Образ деда настойчиво навевал перехватить инициативу и контрпроверить противника.) …А когда придумал как позвонить на космос, мой дед, — то изменил в честь этого фамилию всему семейству. Ну или — чтоб не нашли. Те, на другом конце провода.

Он поднял глаза на исследователя, лучший ракурс, чтобы изучить ауру, но увидел лишь как того засвечивала лампа софита. Встал. Отряхнулся.

— Я вам нужен. Я друг. — И оказался в оппозиции как к одному, так и к другому, когда на откровение встрепенулся Сэм.

— И давно дед позволяет ему так шутить?!

Сэм промолчал.

Аркадий выглянул — Вадим загораживал ему сотрудника, — и задор в глазах начальника вдруг сменился брезгливостью. Не жалостью, какую можно было бы ожидать. А почти презрением.

Сэм снова смотрел в пол. Сосредоточенно так смотрел.

— Хорошо, — отпустил Аркадий в зал. — Пусть попробует.

Сэм позади заметно выдохнул. Со второго раза.

По пути на этажи ниже фундамента, после первого же поста с биометрическим допуском, Вадим дождался, когда босс свернёт за угол коридора, и припёр к стене товарища.

— Ты мне точно всё рассказал?

Сэм не сопротивлялся. Но и не отвечал. А взгляд у него был бешеный, хотя предела, когда вот так здоровенного парня уже не получится валять, тот еще не достиг.

— Ты виноват перед ним? Он такой из-за тебя?

Руководитель снова показался из-за поворота.

— Ланцелот передумал?

— Меня зовут Вадим, — он отпустил воротник, но не взгляд друга. — И впредь прошу обращаться ко мне прямо. Если ответ вам… нужен.

Аркадий ответил не сразу. Привык оценивать обстановку, а эта искрила.

— Как сэр изволит.

Семёна вызвали к церберу. Что бы это ни значило.

Вадим так и не сел у стола, где ему велели ждать. Стоял и смотрел через весь двусветный атриум огромного павильона как в торце, ярусом выше, внушительного торса человек в черном костюме за стеклами темной переговорной что-то внушал совсем растерявшему лоск предводителя Сэму.

— Перед ним все так.

Вадим обернулся. Из-под стены, из тени галереи, что опоясывала атриум на уровне второго этажа, вышел сотрудник. Форменная одежда с претензией на искусство выдавала химика или хирурга, и сидела — не в пример «плащу-палатке», в котором рассекал Аркадий. Всегда заметно, когда человек в спецовке живет, а не накидывает время от времени. Этот— жил. «Начальник отдела экспериментальной медицины» — значилось на бейдже. И тоже без имени.

— Товарищ? — спросил тот, кивнув на торец зала.

— Друг.

— Я Макс.

Они пожали руки.

— Во, — Макс показал на переговорную. — Люблю этот момент.

В дальней стене переговорной открылась дверь и из белого проема вошел Аркадий. Сэм воспрял. Вокруг него там даже будто посветлело. На самом деле, просто лента теплых светодиодов по периметру стола теперь отражалась еще и от Аркадия. Но оба и правда были на одной стороне. Цербер чуть сдал.

Когда они вышли и двинулись по галерее к центральной лестнице, человек, который давил на Сэма, подошел к стеклу и наблюдал, пока они не спустились.

— Заместитель по безопасности руководителя полетов Велес. Для тебя Велесов, конечно. Это чтобы ты проникся.

— Замрук… полетов? Каких полетов?

— Известно каких. Где родители твоего товарища… потерялись.

— Друга.

— Какой принципиальный. Туда смотри, — Макс указал на Велеса, гасившего свет, прежде чем уйти. — Придётся пройти через него, если дойдет до спасательной. Будешь таким упертым — он тебя пополам переломит. А мне собирать.

Подошли Сэм и Аркадий.

— Ну что там? Готовить пацана? — Макс будто торопился.

Сэм впервые вскинул взгляд. В надежде посмотрел на Аркадия.

— Не спеши радоваться, — Аркадий осадил Сэма быстрее, чем заметил спросившего.

— У-у-у, — тихо произнес Макс над ухом Вадима, — разговор по тяжести был из пяти на десять.

Аркадий продолжил говорить Сэму:

— Ты слышал Велеса: мы не можем пока даже объявить про Аномалию! Не то что — идти в зону. Ты без того своими запросами весь сектор заинтриговал! Товарища, вон… втянул.

— Друга, — среагировали Вадим и Сэм хором.

Макс и Аркадий переглянулись. Но не для того, чтобы умилиться.

— Есть проблема большая, чем у нас уже есть? — Макс будто снял вопрос со скачущих плечей Аркадия, и те скакать перестали.

Аркадий показал на Вадима.

— Стоит прямо перед тобой.

Все посмотрели на Вадима.

— …А чего ты хотел?!! — Аркадий и Сэм кричали друг на друга на середине атриума. Равноудалившись от столов, стульев, лестниц, под круг люстры-обруча — словно на ринг.

— Вы не в возрасте решения. Оба. Нет паспортов. И нет родителей! В досягаемости. Если кто и может это изменить, то он, — Аркадий ткнул в переговорную, где Велеса уже не было. — Вопрос, стоите ли вы... его усилий.

— А мои… папа и мама?! — Сэм сказал это так, будто кровью брызнул, и отвернул лицо.

— Прикусил язык? Наконец-то. Лучше рано, чем когда будет не по кому.

Сэм как-то странно посмотрел на Вадима. От салатовой ауры осталось одно маленькое пятнышко — в районе груди. Остальное свечение как потухло, пересыпалось чем-то сухим, дымно-багряным. Злым.

Вадим никогда раньше не видел этого в друге. И вообще не видел.

Ауру Аркадия сейчас хотелось разглядывать еще меньше. Как густые тени вечера превратили воздушное днем здание в железную клетку, так агрессия спора «кто тут чем жертвует больше и во имя чего» — подчеркнула, что раньше едва угадывалось: аура Аркадия где-то отсутствовала полностью, а где-то сквозила оранжевыми озёрами в тонком смоляном обрамлении. Очень разогретыми озерами. В объятиях столь же радушной смоли. Одно можно было сказать с уверенностью — больно было обоим.

— А если попросить деда? — предложил Вадим Максу. — Телеприсутствовать?

Они сидели на столах у стены, под балконом кованой галереи, освещенные закатным небом и уличными белыми фонарями — «всё безопасней», как выразился Макс, уводя от крикунов, но больше от секретов. И сейчас тоже ответил без задержки:

— Не после того, как поменял вам фамилии.

— Вы и это знаете, — Вадим невольно зыркнул на Аркадия (но аура заклинателя вверенных сотрудников не отреагировала, как до того на появление Макса). — Дед бы не бросил людей.

— Даже ценой жизни внука?

Макс спрыгнул и развернулся к лучам заходящего светила.

— Дед не отвечает за тебя. Отвечают родившие. А я не знаю ни одной матери…

— Да понял я. Но что-то же можно сделать? Почти всегда можно, — теперь спрыгнул Вадим. — Я пойду к Велесу.

Это Аркадий услышал. И Макс к тому развернулся. С неохотой, почти с мучением, как если бы его окликнул Велес. Но оклика не было. Старшие лишь живописно переглянулись. Продолжительно. Ёмко.

— Ну хорошо, — как сдался Макс. — Проверим тебя сперва на драконе пожиже… А то, может... и страдать нечего.

Центрифуга еще останавливалась, с присвистом работали двигатели, когда подошел Сэм. Но его в коридоры испытательного стенда не пропустили. Оставили ждать за полупрозрачными дверьми шлюза.

Внутри — он видел, как возле медотсека Макс показывал Аркадию какие-то параметры, возможно результаты, и тот кивал почти на все.

В это время Вадим, выбравшись из ремней, отмахнулся от помощи персонала, отмахнулся от пакетика, и не очень ровно поспешил по другой части округлого коридора.

Справа и слева от него, лучами как у снежинки, разбегались галереи разной степени, закрытости, формы, освещённости… — роняя его к полу, слепя, запутывая. Но помогало угловое ускорение, ощущение которого явно улучшилось. А еще то, что лишь у одного прохода — свет был хирургическим. Тут Вадим и остановился.

— А ты молодец, — приветствовал Макс. — Но я только халат погладил... Уборная — через дверь.

— Говорите при мне, — Вадим уперся руками в колени, с опозданием соображая, что уборная так понадобится скорее. Выпрямился и попросил: — Пожалуйста.

— …Полет он выдержит. — Резюмировал Макс. — Всё-таки не здесь родился, а прилетел. Перенес ребёнком и сейчас «не укачает».

— Но? Не томи, Максим.

— Нашлась… какая-то болячка? — не стал тянуть Вадим.

— Хорошо сформулировал.

И Макс показал на планшете фотку из миграционного дела родителей. Вадим узнал эти бланки. Самые важные документы при смене не просто гражданства, а планеты. И там, на восьмилетнем Вадиме — очки.

— Почему соврал, что проблем со зрением не было? — Макс переменился. Стал жёстким, как скальпель, об каждое слово обкромсаться: — Думаешь, мы тут в игрушки играем? Там люди каждую минуту смерти в лицо смотрят! И деваться им некуда.

Тут блевать Вадима и потянуло, активно и немедленно, хотя рефлекса на такое никогда не было. Дверь через дверь прям позвала, но сбежать сейчас… Вадима взяла злость. Да как так-то!! Только почувствовал себя по-настоящему нужным, взрослым. Человеком!

Он зажал нос и рот в локоть, надеясь, что запах рукава отвлечет. А тот — впитал миазмы смазки центрифуги.

«Так пахнет космос — вспомнил он деда, — отработанным топливом».

— Я не врал!

Его вырвало, но он стряхнул с губ гадость на пол.

— Не болел! …потому что.

И вдруг почувствовал себя как на поле, на матче, в грозу — врос в наливное покрытие, как в размокший грунт, вдвоём не сдвинешь. Собрался и уплотнился в пружину.

— Эту операцию всем делали! И вам наверняка! Коррекция под более жёсткое излучение. Врач сказал, некачественный состав. Но он исправил! Это — Вадим ткнул в очки, — чтобы просто не залепляло. Чтобы не спотыкался ходил. Пока разберутся. Они же… даже без диоптрий! — он почти плакал, таким стал мокрым. — Да спросите вы его, он местный!

— Спросил уже.

Аркадий и Макс смотрели внимательнее. Особенно Аркадий.

— Ему, — Макс холодно кивнул на Сэма за дверями шлюза, — сам скажешь? А то я могу, я не такой доктор, как в кино показывают.

— Как раз такой, — Аркадий выдернул у него планшет. — Но иногда, да, и от тебя пациенты, приволакивая пришитое, убегают.

— Ты… мешаешь моему методу, — Макс едва сдерживался.

Аркадий в собранном «досье» быстро искал, за что зацепиться.

— Хочешь успокаивать его на орбите? — медик отшагнул, уступив место. — Пожалста!!

— Вадим? — Аркадий и это заметил первым.

Вадим попросил жестом дать ему минуту. Схватился за стену и рухнул на колено.

Кошмар тех дней, отлета, прибытия, когда он узнал, что сломался, что всё сломалось, — снова навалился на него. Да почище тяжести, какую он испытал только что в центрифуге…

— Спортом занимаешься?

— Ага. Регби.

Он-восьмилетний болтал ногами на краю кушетки, а рядом то сжимала пальцы на его плече, то теребила воротничок его рубашки поло мама.

Ослепительно белый интерьер дышал через распахнутое окно летом и парами спирта. Где-то возле доктора колыхались жалюзи, сам он много и скоро стучал по клавиатуре.

— Моя команда выиграла на неделе Кубок сезона.

— Тише, — шепнула мама.

— …Тренер так хорошо зарядил, — оставаться один в этой бесконечной пелене бесконечно белого во всех направлениях неведения, мальчик-Вадим согласен не был. Хотя глаза под бинтом и были заклеены, его пугало это лучистое «вокруг» — как пушистые небеса в мультиках про ангелов. — Он уже и с новой школой связался!

Клики стали редкими и односложными.

…Заземлись, — цеплялся он за уроки тренера, мысленно прижал пальцы к траве, представил упругость корней, почвы, из которой она черпала силу… — И вперёд…

— Меня там ждут, — он повернул забинтованное лицо на доктора, будто мог оценить его реакцию, мог… увидеть… и даже ощущая, что не слушают, не сдавался: — Я форвард. Говорят, лучший.

— Что ж…— не отрываясь от терминала, док шанса не упустил, — какое-то время посидишь на скамейке запасных.

— Не, — Вадим улыбался сквозь повязку со всей силой, — Меня команда ждет. Я не могу…

Док бросил печатать, развернулся к пациенту, который сейчас мог только слушать, и, хрустко опираясь на стол, заключил:

— Никаких наклонов, никаких ударов, никакого напряжения в районе груди и шеи. Приседания тоже нельзя. Никакого спорта. Ты меня понял?

— …К-как это? — (Акселерация-акселерацией, но то чувство — подставы, предательства, беспомощности, Вадим запомнил крепко и на всю жизнь, а еще слова тренера: «спорт — научил меня терпеть, поле — выживать». А еще, что «ломаться нельзя», что это настолько же важно, как «нельзя ломать». «А победить — надо».) — тот Вадим подобрался.

— Доктор, он рисовать будет! — мама тогда обняла его за голову, и наглаживала, наглаживала, а у самой руки тряслись.

— А вот это можно. Со временем. Тебе это еще больше футбола понравится.

— Я, — маленький Вадим отстранил мать, набрал в легкие воздуха и встал, — нападающий. Новую команду еще не видел, а уже подвожу. Так нельзя. Просто потому что нельзя. Я — так не могу.

— Не сможешь видеть — подведёшь вообще всех. Себя в первую очередь. Маму… Штаны в темноте надевал когда-нибудь? А если не знаешь, где они лежат?

— Он сказал, — этот Вадим вернулся, — что риск нулевой, с возрастом.

Темный Вадим, почти силуэт, уже на ногах, стоял внутри более мелкого и короткого «медицинского» прохода у световой стены. Упирался одной рукой в бок, другой в свет.

— Он соврал, — не менее темный Макс, сложив руки на груди, подпирал ту же стену в метре от Вадима. — Чтобы ты рисовал, а не бегал с резиновой грушей живым тараном. До столкновения, которое всё погасит. Риск со временем уменьшился, это правда, но он никогда не был нулевым.

Аркадий рядом доставил еще несколько галок в экране, и вернул планшет.

— Я иду к Велесу. Ты со мной?

— Стойте! — Вадим едва удерживал себя на месте, тело приготовилось к рывку, броску к воротам… переубедить старших. — Не нулевой он и у вас. Никто ведь не застрахован. Так?

— Да где ты таких берешь?! — всплеснул Макс. — Нет, парень. Не так. Если тонем только мы и в себе — мы вызваниваем друга и идем… в парк. Если же бедствие терпит корабль в космосе — то к нему высылают другие корабли. И вот уже где — никто ни от чего не застрахован. Ни от глупости, ни от судьбы... Это на Земле можно выпасть из самолета и выжить. В космосе — так не получится. Всё. Закрывай сарайчик. К тебе претензий нет. С каждым могло.

— Нет.

И это «нет» остановило бы ватагу. Он посмотрел сквозь них в конец прохода, туда, где к шлюзу загибался коридор. Где на «скамейке запасных» сидел на этот раз Сэм. Один.

— Не с каждым.

Вадим преобразился. Всего-то размял шею, да то ли плечи стали шире, то ли крылья больше не надо было прятать.

— Он пришел ко мне не потому, что мы дружили. А потому, что я МОГУ помочь. И потому что не нашлось другого. А он искал. Я видел. Знаю, как он это умеет

— Это он тебе так сказал? — сталь снова зазвенела в голосе Макса.

— Хватит, — оборвал его Аркадий. — Это их дела.

— Да, точно, хватит, — Вадим больше не сдерживался. Он стоял поперек прохода с одной стороны белый — от стены с подсветкой, с другой темный. — Я просил говорить со мной. Мне не восемь. И Сэм не ваш друг, а мой. Мне решать. Мне… с этим жить.

Он остановил жестом снова, когда ему хотели возразить.

— Я не закончил. Я уже пережил однажды утрату любимого дела. И меньше всего хочу в это снова. Тогда я послушал взрослых, которые жили дольше, знали больше, тогда решили они — как будет лучше для меня. Я больше не ребёнок. Я живу один уже полтора… два года. Я не спалил дом, не голодаю, слежу за собой, управляю счетами, сам встречаюсь с заказчиками. (Форвард как будто стоял на открывшейся линии и готов был занести победно-очковый.) Я не затворник. Девушки сейчас нет, но это и к лучшему. Верно? Для нее. Учитывая обстоятельства. Я и художником стал вот так же. Выбрав волевым. А не потому, что вижу больше. Да, так мог бы примазаться кто угодно. Но я не кто угодно. Я читер, я вижу МНОГО больше. Теплота света здесь не 4000. Кельвины лишь один из параметров. Я могу написать поэму только про то, что вижу в ту сторону. А у вас сейчас — цвет сонастроенных. Вы в курсе вообще?! Нет?!

Они переглянулись. Макс оглядел себя. А вот Аркадий… понял, о чем он. И Макс — понял, что понял тот. Они даже повернулись вместе.

— Вы — друзья такие же, как мы с Семёном. И давно. Мне не надо читать личных дел, чтобы сказать, где у людей болит и какой орган отсутствует.

Аркадий рефлекторно подставил эффективную сторону, заслонив друга. И хромота впервые показалась грозной.

— Я подхожу! для вашей задачи, — ладонью вниз, не делая больше никаких резких движений, он показал, что нервничать не нужно: рефлексы спортсмена тоже были по-прежнему на высоте, да и подозрительно широкую специализацию «научрука» он считал еще при знакомстве.

Сидящий за перегородкой Сэм — что-то почувствовал. Встал и приник к стеклу, вглядываясь в смотровое окошко.

Его Команда.

Которую Вадим больше не подведет.

— Решение родителей сменить планету — вовсе не их мечта. И не моя точно. Но вы это и без меня уже знаете. Велес — точно. Я могу и хочу помочь.

— Что они сказали? — Сэм принес поднос.

Вадим обрадовался виду горячей еды. Супу. Пюрешке с курочкой. Придвинул тарелку и стал хлебать первое.

— Вопрос в другом, чего не сказал мне ты?

— Вот ведь… франкенштейн, — Сэм сразу подумал на Макса. — И другу не помог. И меня заложил. А что Аркадий?

— Сказал «хорошо, что я не спортсмен». А то бы его друг меня и как поломанного, и как полоумного забраковал. За дерзость с прогрессирующей наглостью.

— Ну ты даешь. Ты хоть помнил, что на кону?

— Я всегда помню, что на кону. А ты, брут?

Тот промолчал, и Вадим поставил свою пюрешку с курочкой перед ним.

Сэм прослезился. Стал хомячить. Продолжая ронять слезы.

— Так что с тобой случилось?

Вадим стоял уже в скафандре. Шлем держал в руке.

Стояли на лестнице посреди бетонного нигде.

— Я плохой человек.

— Аура у тебя сейчас и правда — цвета детской неожиданности, но у кого бы она сейчас лучилась?

— Я никогда не был привязан к родителям.

— Это я знаю.

— Ты знаешь не всё. Я потому хотел быстрее вырасти… Вон куда устроился. В аспирантуру поступил. Всё, чтобы от клейма «горошины» избавиться. Чтобы говорили обо мне. А не о том, что я из банки. Они тоже из банки. Клетки, которые не смогли даже зачать. Но когда их корабль пропал…

Стоять было неудобно обоим. Но садиться в скафандре… — ему сказали только «походить». Очередная проверка. И потому один подпирал стену. Другой бросал слова в бездну пролёта за перилами.

— Я стажёрил в ту смену. С Аркадием. Когда они пропали со сканеров. Оставалось всего ничего дойти. И главное — ещё какое-то время откликались. Сигнал с пропусками, но продирался! А затем перестал. И еще через 48 часов — сказали «перерыв». Меня взорвало…

«…Вы должны их спасти!» — вспомнил он свой вопль.

— Я на нем повис. На Аркадии. На колени упал. У меня же кроме них никого! У тебя дед, история, даже у них — есть семьи. У франкенштейна дочь. У Аркадия девушка.

— У Аркадия есть девушка?

— Ещё какая. Длинная как он. Высотная лётчица. Спортсменка. Они классная пара. А я…

Он смотрел в провал перед собой.

— Я не просто после школы замолчал. Я из дома ушел. Разругался. Больше не разговаривали. А в ту ночь… мне показалось, я их слышу. В эфире. А Велес… — выгнал всех спать... Я в общаге тогда минуты остаться не смог. Приехал домой. А ключи подошли, не поменяли… Так и проревел в прихожей. А как рассвело — запустил поиск. Я будто тем утром только первый день жить и начал. Дети — должны рождаться сразу взрослыми, вот что. А не так.

— Твоя мама с тобой не согласилась бы.

Вадим помнил её как лёгкую увлеченную астроархеологиню, а совсем не маму друга. «Помнил» — он осекся. Поспешил исправиться:

— Какая у нее любимая мудрость? Только к 40 годам становится ясно, каким человек задумывался…Так у нас еще куча времени! — он толкнул Сэма в плечо.

Тот оттаял от маминой интонации. Почти улыбнулся.

Но стал обратно серьезным.

— Я не должен был тебя просить…

Аура Сэма просела до обода. Черного обода с салатовым вторым протуберанцем, спорящим с чернотой и тем багрянцем, что норовил выползти из-под черноты.

— …и Аркадия. На нем уже места живого нет. С последней аварии ни одного вылета, перегрузка с имплантами — боль. Я не знал. Макс потому и крутится рядом, что латает его непрерывно. Заврался с поводами так, что однажды сам — Велеса отчитал. Совсем страх потерял... Тот, кстати, его франкенштейном и обозвал.

— И Аркадий не обиделся?

— Аркадий ржал, как конь! Громче всех… Жалел, что сам не додумался.

Сэм отстранился от провала.

Казалось, прыгнуть, сигануть прямо через перила — ему было проще, чем договорить.

— Аркадий видит — как ты. Я сразу понял. Читает людей — к гадалке не ходи. А спасать все равно берется. Вот я и посчитал, что для него это все равно работа. У меня же нет такого… допуска. Знаю. Всё знаю. Когда в школе с тобой дурачились — и то взрослее был. Кем-то себя считал. А сейчас... — сам себе бы руки не подал.

Он развернулся, и аура его прояснилась до яркой. Какой и привлекла когда-то. Вадим не встречал еще тогда человека с амбициями такого свечения, и ему стало интересно, какой профессии принадлежит этот ясный, теплый, полный воздуха и светлой силы тон.

— Ты можешь отказаться. Если не хочешь. Я пойму.

Сэм был собран и учтив. Он почти расправил плечи.

— Если потеряю еще и тебя… Я себе не прощу.

Вадим снова смотрел в глаза. Впервые за долгое время.

— Если это такое испытание для меня — я его принимаю. Как принял ты. Как принимает Аркадий. Наши родители. Я не хочу ждать сорока лет, чтобы узнать, что облажался. Хочу быть лучшим собой сейчас. Если не мудрой версией, то хотя бы честной.

— Значит, и я хочу — отлип от стены Вадим и протянул руку. — Мы же друзья.

Сэм просиял.

И обнял.

— Скафандр!

— Прости!

Цербер накинулся на Макса и Аркадия.

— Ладно они, дети! Вы о чем думали?!

В его массивном кабинете выглядели оба как старшеклассники на отчитке у директора.

— А ослеп бы юнец? — гремел Велес. — Художник! Вы его картины видели? Нас общественность живьем поест!.. Не говоря про стресс… который получит мальчик…

Аркадию показалось, всего на долю секунды, что о стрессе тот проговорил о каком-то другом… Голос начальника дрогнул едва-едва, но аура! — сказала о масштабе. И что же такое, важнее глаз, способно расстроить парня-бойца? ломового форварда? Что даже… расстроило титана? Но титан вернулся.

— …Родители его к кому?!! К вам придут?!

— Ему 20, — не заметив бури, Макс включил врача, — На Земле бы…

— Молчать. За Землю я с вами отдельно поговорю. Позже. Особенно с тобой, Макс. Сперва люди.

Вот опять!

Взял со стола сводку, хотел передать Аркадию — и передумал. Бросил обратно.

Велес переживал редко. Потому что знал инструкции как «отче наш». И старался выбирать решения ближе к целям. Держался на посту и в чести у таких ребят потому же. Он и сейчас не переживал, сейчас — он нервничал.

К нему в руки пришел козырь, пришел сам, который описан совсем не как козырь. И Земля — не подскажет. Но спросит, если выживет: как так? тот у него был, а он им не воспользовался — ради… всего… Человечества…

— Никаких утечек! Разбирательство привлечёт внимание. Потребует времени, которого у нас нет. Пацана — не одобряю. Для одаренно глухих: мой ответ — «нет»!

Он так накренился над Максом, что тот и правда съёжился, затыкая ухо.

— Ищите еще художников — взрослых! Не найдем — полетит Аркадий.

И шагнул к нему, чтобы сказать в глаза.

— Сутки тебе на врачей. И ко мне на подпись.

Прошел за свой стол и забыл зачем.

— Всё. Пошли вон.

И те пошли. Едва протолкнулись в проем под раздосадованное:

— Мальчишки.

— Ланцелот? — позвал Макс, спеша по освещённой дорожке возле забора Центра.

— Здесь! — дернулись заросли.

— Сиди там.

Макс устроился на краю скамейки, взметнув гравий. Тот как-то особенно зловеще искрился сегодня в оранжевом свете по всей территории.

— Что за «чрезвычайная необходимость»? Вы же меня выставили. Я ничего не украл, толком ничего не сделал, что-то с Сэмом? — Вадим сидел в кустах по другую сторону забора.

Макс скрутил крышку бутылки, отхлебнул. Приложил холодный вспотевший пластик к лицу так, как если бы у него ныли сразу и зуб, и висок. На самом деле, чтобы не прочли по губам. Из-за блеска гравия, объективы камер и рои сканеров-зрачков мерещились ему повсюду.

— Ты всё ещё хочешь помочь другу?

— Я готов.

— Готов он. Я не готов!..

— Скажите, что надо сделать. Я сделаю.

— Ох, и гореть мне в аду… Я проверил, но хочу услышать от тебя. Твои предки с Земли и ты сам родился именно там, не на Луне, не на орбите, а на самой, то есть в пределах воздушного пузыря, как истинный, что ни на есть, землянин, всё верно?

— В целом.

— Это что еще значит?!

Он забыл о конспирации. Едва не развернулся.

— Если речь об имени в Книге поколений? То да, моё там есть.

— Но?

— Но фамилия там другая. Помните?

— Ах, да…

— Это на что-то влияет?

— Ты влияешь. Всегда ты. Запомни. И когда хочешь что-то изменить, — он ёрзал и оглядывался, — и когда не хочешь. Даже, когда тебя выгнали и ты сидишь в кустах под забором. Условия не бывают и никогда не будут «подходящими». Мы делаем их такими…

— Я слушаю.

— А я тебе ничего не говорю.

— Не говорите дальше.

— А ты похож на деда. Может, и получится … Аркадий в тебя верит. А он редко в кого верит. Ты его видел — нет у него поводов. А людей спасать нужно… Ты уже понял, что законы совершеннолетия на планетах отличаются. Если к тебе приедет сверстник с родины — ему пиво продадут, а тебе нет. Справедливо это?

— Я пиво не пью. Но ситуация унизительная, согласен.

— В точку. Мы так с Аркадием познакомились... Мне тогда казалось, что отлупить за такое землянина топ-идея. Не на того нарвался.

— У него был паспорт, а у вас нет?

— Соображаешь.

— Но я не могу сгонять за ним на Землю. Это месяцы.

— Гонять и не надо. Внутренние законы работают лишь внутри пузыря. Пространство же за орбитами… угадаешь чья юрисдикция?

Вадим вскочил и ударился о ветку.

— Тс-с. Не так громко, громила. Верно. Там, где твои родители въездные получали — и ты можешь оформить свои отношения со взрослым миром, по праву рождения. Причем в течение суток. Только добраться придётся самому. Есть идеи?

— Экскурсии! Туда шатлы летают экскурсионные!

— И правда соображаешь. Но обратного хода не будет. Это на Землю можно слетать и вернуться, в детство уже не получится. Паспорт не просто карточка. Это твой первый договор с обязательствами. Ты это понимаешь?

— За поступки придётся отвечать.

— Ага. Если нарушишь что-то по пути туда — взятки гладки, спросят с родителей. Но по пути обратно… ты против планеты один.

— А разве я сейчас не один?

— Ты — нет. А вот они…

На крыльцо исследовательского корпуса в поисках Макса вышел Аркадий, а за ним Сэм.

— Я хочу себя проверить. — Глядя на них, задумчиво произнес Вадим. — Я и скафандр уже надевал. Я почти летел. Короче, теперь это надо МНЕ.

— А если тебе не понравится? То, что ты узнаешь?

— Я уже справлялся, и справлюсь снова. Как с тем, что мне не бегать с мячом. С ребятами. Вообще бегать. И да, я подумал о родителях. Подумал о себе таком, какой им действительно нужен. Какой я сейчас — я не нужен даже себе.

— Ну. Ты еще никто. Не обольщайся.

— Вы правда решили, что я смогу вернуться домой и писать? Да я разнесу там всё. Не сегодня, так… Правильно говорят, одна удача — ещё не успех. У меня было время поразмыслить. Выставка у мэра? — да, круто, если не думать, что будет за ней. Сможешь ли переплюнуть себя же. Или хотя бы повторить. Я — не уверен.

— Зря. Мэр твои картины оценил. Будет скучать.

— А когда завтра ему надоест? Или всем. А я не смогу ничего такого же уровня дать?

— Значит отдохнёшь — и что сказать найдётся. Ты же не учишься ходить каждое утро заново? Просто встаёшь и идёшь. С ремеслом так же. Просто берёшь и делаешь. Будильник прозвонил — и вперёд. Когда у тебя полторы секунды на всё — не до вдохновения.

Он встал. Потому что Аркадий на крыльце отделался от Сэма — заставил вернуться в корпус, и сейчас шел навстречу франкенштейну.

— Письмо напиши. Традиция. Поможет родакам справиться, в случае сам понимаешь чего. Потому что это важно — знать всё то, что ты сейчас наговорил — о человеке, которого они считали своим маленьким мальчиком. Может, перестанут. Но я б не надеялся. Просто такой шанс каждый раз… всякий раз — как окно Овертона. Понял?

Аркадий приближался стремительно. И Макс, прежде чем шагнуть к нему, уже «беспалевно» прикрыл нос и рот пальцами.

— Напиши Сэму, как поднимешься на Орбис. Я встречу.

Бездна была на месте.

Ждала.

Трал дернул челнок и тот остановился. Если что-то вообще можно остановить в космосе. Буксир остался позади, а впереди — гигантский, неведомый и невидимый колодец притягивал к себе маленький челнок с двумя людьми.

С заднего кресла вылетел свёрток, пилот словил, отогнул уголок.

— Это твоё.

Вадим забрал не глядя. Не мог оторваться от бездонной пасти абсолютно черного космоса впереди.

Перевел взгляд вниз — в руке обнаружился пенал-скрутка с кистями и красками из «Космического магазинчика».

— Док... — улыбнулся Вадим, вспомнив Макса, и отстегнул перчатку.

— Закрепи где-нибудь, — скомандовал пилот. — Ничего нельзя оставлять, дырка в обшивке лечится, а в голове… Решай проблему.

«Это не я» — сейчас бы уронило его в глазах командира и в своих собственных. Даже ниже, чем «ху-у-дожники!». И Вадим промолчал.

— Что видишь, сынок?

Пилот показал палец вверх: главный на связи.

— Пока ничего. Ну, то есть… звезды вижу.

— Я тебе дам, «ничего»! — голос сменился на сварливый.

— Дед?!

— Я тоже думал, что тебя, паршивца, картинки малевать оставил! За то, что матери не сообщил, я с тебя… дома поговорим. А сейчас глазелки-то свои алмазные напряги!

— Напряги… — Вадим вдруг понял, что не так. — Точно. Можно выключить свет?

Стало оглушительно темно. И он увидел.

Сперва только тонкую нить. Вроде перистых облаков, когда они только нарождаются. А затем… В объеме — будто занавес, лежащий на боку. Наплывающий на тебя занавес…

— Вижу линию.

ЦУП:

— У нас ничего… «Парус», линии не видим. Дайте координаты.

— Рукой покажи, — подсказал пилот и выбрал точку на радаре. — Передаю.

Снимки ничего не фиксировали.

— Вы там хорошо себя чувствуете? Пальцев на руке не семь?

Вадим с хрустом отодрал перевязь с красками от стены.

— Есть какая-нибудь…

— Пойдет? — пилот уже откручивал панель, передал.

Вадим в возбуждении надавил на тюбик слишком сильно. Непривычно было делать это при нулевой гравитации. Капли полетели веером.

— Ох и красивые выйдем... ЦУП, если что, я граффити не заказывал.

Но Вадим приноровился. И фиксировал слой за слоем всё, что мог различить. А затем заметил отсвет на внешней обшивке. Забыл, как дышать.

Пилот проследил направление взгляда и стравил чуть маневровыми. Челнок закрутило.

— Что там? Какого размера?

— Покажи руками, — попросил пилот. — ЦУП, наблюдаем объект 40 градусов на 45.

Он был огромен.

— Материал? У нас по нулям.

— У меня тоже. Но мальчик… простите, Вадим видит что-то интенсивное.

Вадим уже малевал картинку на другой стороне пластины. И использовал флюоресцентные цвета.

— Возможно, ультрафиолет, но я не понимаю, какой…

Нос челнока дважды клюнул. Теперь что-то разглядеть пытался пилот.

— Похоже на… Куда?!

Но Вадим уже отстегнулся. Приник к лобовым окнам, так что те сразу запотели. Его осенило.

— Краски!

Тот подкинул.

И Вадим стал рисовать прямо на стекле. Переводя узоры в цветные линии. Очерчивая всё новые и новые уровни, наслоения, а, вернее — вложения.

— Надо посмотреть верх!

— Не верх. А зенит. Или надир. В крайнем: «над головой», «под ногами».

Пилот задирал нос плавно, оберегая трос, и не просто следил, а вел счет, в какую сторону сколько тот закручивался. Сверхкороткими импульсами приближал край Аномалии. Поднимал настолько ювелирно, что аэрозоль не успевавшего прогореть топлива мгновенно замерзала, и бисеринки отскакивали от стекол снаружи.

Вадим просиял.

— А больше можно?! И в обратную сторону! — В надир!

— Он что-то увидел! — доложил пилот.

— Преломления в каплях! Молекулы топлива, дед! Запах космоса!

— Даю больше.

Челнок балансировал как левитирующий волчок, отклоняясь во всех направлениях и не летя ни в одном. Снежный бисер стучал по обшивке и закручивался вокруг корабля.

— Дмитрий, больше нельзя, — встревожился ЦУП.

Но тот управлялся с ручкой ориентации так ловко, так легко, совсем как Вадим с аэрографом дома, только ёмкость тут была покруче. И полотно — о каком можно было только мечтать.

— Надир, — огласил пилот.

Облако бисеринок влетело «под ноги» — и Небо ослепило.

Вадим, зажмурившись, парил над головой пилота. Свет был повсюду.

Сердце бешено стучало. В ушах, в горле.

Вспомнил врача из детства… «Никаких нагрузок. Особенно в области груди и шеи…»

«Плевать», — он открыл глаза.

— Дед, ты меня слышишь? Аркадий?! Это стоило увидеть. Космос во всех направлениях как слоистый студень. Глубоко. Полей на двадцать. Я уже видел такие. В старом фильме… Не помню название. Что-то про первую визуализацию дыр и неурожай кукурузы. Его фрагменты крутят в планетарии! Там ещё музыка такая... фантастическая. И сейчас это всё — здесь. Или — всегда было…

Топливо рассеивается. Картинка меркнет.

— Нет. Не сейчас!

Пилот поддает еще «молекул».

— Я, кажется, сжёг сетчатку. И глазное дно горит. Но я… вижу корабль.

Все подались вперед. Пилот. Люди в ЦУПе.

— Он мигает прожекторами.

— Сигналит? — голос руководителя впервые смягчился. — Дмитрий?

— Я нет. Визуальный контакт не подтверждаю. Простите.

Но его осеняет.

— Точки и тире!

— Как мазки подлиннее — и вдвое короче.

— Да! Но я не знаю морзе!

— Коротко или длинно. Говори голосом!

— Длинно. Длинно. Коротко. — Нет, не получается.

— Жужжи! Мухой!

— Жжж-жжж ж ж жжж ж ж жжж ж ж жжж ж ж-ж-ж… –– · ·–·· –··– · ···…

— «Ме…» Нет. «Ме-ль… ес». «Мельес»! Это «Мельес»! «Ви… Видим вас». «Кто вызывает?!»

И пилот сигналит в ответ в темноту:

— «ЦУП»… «вас слышит»… «Мельес»… «Идите»… «на нас».

Нет ответа.

Глянул на Вадима. Отчаянно.

Что теперь?

— Снова сигнал! Тот же! «Мельес». «Видим вас». И… цифры?

— …«Дайте отзыв», — закончил пилот.

Неприятный холодок тишины вклинился в воздух кабины как нож.

Дымка с кодом растворялась — пока окончательно не исчезла.

Впереди — только космос. Непроглядная сажа циклопических размеров пятна, которое всё еще притягивало к себе, но больше с ними не говорило.

Вадим думал, что не знает ничего, что могло бы помочь. И что лететь надо было Аркадию.

Пилот думал: не пускают в эфир SOS, хотят сперва убедиться — кто ответит. Скверно. На 9 из 10 сквернее, чем хотелось бы. И как-то давно не было слышно деда мальчика…

В ЦУПе группы и правда разрабатывали прямо в этот момент версии одна другой хуже. И деда, как специалиста по самому передовому виду связи, включили в самую горячую: с чем столкнулись там ученые, если при критическом состоянии энергии позволяют себе играть в «марко поло»?

Руководителя полетов сейчас слушали даже спиной. Ему же хотелось надеяться, что команда научной станции просто старается не совершить ошибку путника, роковую в пустыне или для корабля в море — пойти на остатках топлива на ложный свет. Что он и озвучил командам в руме. А в гарнитуру спросил:

— Какого цвета свет? Которым сигналят?

Пилот тут же сориентировался.

— Выбери! — повернув ручку, он показал принцип работы шкалы прибора, что располагался между ними: всю возможную палитру частот.

У Вадима будто выросло еще по паре глаз за своими собственными. Или это краска залила единственные, он уже не отличал. Но самый обычный спектр на цифровом рулоне и без подсветки пылал под защитным стеклом как неоновая вечеринка в киберпанк-клубе.

Пришлось «приноровиться» — не то слово, чтобы описать, сколько информации пришлось отфильтровать «в видимом диапазоне», чтобы просто унять панику. Разложить все эти «плывущие картины мира», как он умел, увидеть систему — проблемы не было, он кучу лет учился видеть в целом частное, то самое главное, иногда чтобы просто перейти улицу, и готов был сделать это и сейчас. Но если раньше он делал это для себя, от скуки, из любопытства, или для необычной игры полутонов в слоях намагниченной эмульсии, то сейчас от его выбора зависела жизнь. Матери друга. Целого экипажа. А может, и его собственная… «Спорт научил меня терпеть, парень, поле — выживать: и ты — уже делал это тысячу раз, еще один точно не спасуешь — так что поднялся и помчал вперед ко всему, что тебе уготовано жизнью! Вот так! Да! Мой форвард!!». И Вадим уверенно вывел ползунок в невидимую часть спектра.

— …Это же черный, «Парус». Вы там надышались?

Голос руководителя раздался как будто рядом. Здесь, в тесной кабине. Улей у него за плечами никуда не делся, просто смолк. Затаил дыхание.

— Сколько пальцев на руке?

— Нормальные у нас перчи, — пилот смотрел на Вадима не отрываясь. — Человеческие.

Паузу он сделал едва заметную, но Вадим понял: то был условный знак. Шефу. Перчи. Перчатки. Неформальное общение в критической ситуации таким не свойственно.

— Черный он для нас… — сказал он как будто для Вадима, — Не для них.

И стравив целое облако топлива перед машиной, выдал в указанном диапазоне по памяти:

«Видим вас "Мельес"». «Мы спасательный шлюп "Орбиса"». «Парус 19-04». «Идите на нас».

— Ж-жжжж! — взорвался Вадим, заметив ответ.

Пилот перехватил карандаш:

— Вы… ис… чо? …че-заете. — Нет-нет! Только не сейчас!

— Дмитрий? — ЦУП отследил действия пилота. — Вспыхнете как факел! Запрещаю!

Но пилот видел то, чего ЦУП не видел. Как Вадим изменился в лице и вдавился в кресло…

Пробивая слои застывшего стекла вокруг себя, в глубине аномалии, «Мельес» нёсся навстречу.

— Есть визуальный контакт! «Мельес» — …

— …приближается! — договорил Вадим. — Растет в размерах. Быстро!

— Слышите?! — Дмитрий откинул крышки с тумблеров сброса троса.

Вадиму указывали на эти крышечки особо. «А вот это — ваша последняя надежда на спасение. Если та штука вас затянет — мы вас вытащим. Потеряете сознание — мы вас вытащим. Никогда! Запомни! Ни при каких обстоятельствах. Эти замки не должны быть сброшены». Но у Дмитрия на их счет были явно другие указания.

— Приказываю оценить состояние мальчика. Что?.. — руководителя полетов отвлекли.

— Всё в порядке, — Дмитрий переключил еще несколько тумблеров под крышками и подкачивал что-то под пультом. — На «Мельесе» нас услышали. Готовьте плюшки и одеяла, База.

— Дмитрий, сброс не разрешаю! Перекрыть подачу.

Но щелчок уже прошел и челнок закрутило. Целое облако мелкого бисера засветило обзор перед кабиной. И в тонких стенах стало подозрительно глухо. Как в пустой канистре.

Дмитрий потолкал джойстик в стороны, машина не слушалась, остановить вращение было нечем…

Тут испарения и вспыхнули.

Вадим вскинул руки отгородиться. Кабину залило светом.

— Вытягивайте их!

— Трос в свободном! Беру управление…

— Нет! Вижу «Мельеса»! Я вижу. Желтый, на ходу, с огнями!

Ожило радио.

«…Ц… УП… Научная… ст… ст… толк… столк… Столкновение».

— Уводите челнок!

Станция с учеными стремительно неслась навстречу уже в видимом космосе.

Пилот резко подтянул и застегнул его в кресле, закрыл шлем, вернул на руку и закрыл перчатку. Вадим успел лишь заметить, как станция с учёными прорвала еще один топливный барьер, совсем близко, уже в нашем свете, и тот тоже вспыхнул. Но уже позади желтой астроамфибии.

Толчок — и перегрузка пошла расти. По нарастающей. Без пропусков.

Сетчатка быстро разогрелась и отдавала образы слоями. Как отклеивала их, начиная с ближних, пока следующие фотоны добирались от глубин. Фотоны. Он начал различать фотоны? — Челнок резко дернуло, и еще — в обратном направлении, и сфера обзора залепилась обедом.

— Терпи, — крикнул пилот. — Продолжай дышать носом!

Совсем не победный «пунш», как это мило называли техники на инструктаже, занял не только нос, но и мысли. А волшебные глубины — снова неизведанного космоса — остались где-то в стороне.

Космоса.

Вот когда бы оценить, куда тебя занесло. И куда еще занесет.

Заполнить себя в нем. Несмотря на обед. Я был здесь, — мелькали фотонами мысли в голове Вадима, пока челнок изо всех сил пёр к «надиру».

База перехватила-таки контроль, заработали двигатели со стороны Вадима. Ускорение начало снижаться с каждым впрыском. Поплыли кисти и тюбики по кабине. И частички обеда — тоже поплыли.

Картинка вложенного один в другой явно непустого мира все еще стояла в голове, а глаза он решил не открывать. Не протрёшь же. Без команды. Вадим улыбнулся, всхрюкнул, и расхохотался в шлеме. Добро пожаловать во взрослую жизнь. Так будет теперь все время? Он закашлялся. Не зря же говорили, не открывать рот. Но смеяться так и не прекратил.

— Вадим?! — встревоженный голос деда.

— Вадим, ответь, — встревоженный голос Аркадия.

Вадим рассмеялся сильнее, чтобы запал скорее закончился.

Пилот похлопал его по предплечью и нажал какую-то кнопочку на нарукавной панели. Обед осел. Вадим повернул к командиру замазанный шлем. И глаза невольно блеснули. Адреналиновый коктейль сделал своё дело, пошла следующая фаза.

— Живой, — доложил пилот. — Празднует.

В ЦУПе заржали.

Вот просто грохнули всё напряжение разом.

И блестящие глаза Вадима тоже поучаствовали. Тренер бы гордился.

Всё получилось. «Мельес», корабль родителей Сэма, бесшумно фыркая остатками топлива, сбрасывал скорость за ажурной фреской.

— Мне же за это ничего не будет?

— Шутник, значит? Шлем не открывай. Дотерпишь до трубы?

— Дотерплю.

Теперь он его видел. Космос. Ощущал всю бездонность. Держал на кончиках пальцев. Как держал краску, которой пытался запечатлеть его слои. Высокий борт станции. С десяток палуб зажигали огни. Всё, можно было не экономить. Спасённые люди наверняка обнимаются в коридорах. Представил лицо Сэма и встречу с матерью. И момент — когда тот перестанет выдыхать дважды.

Еще никогда Вадим не писал столь грандиозной картины. И точно не писал ее из неё. Находясь внутри. И потому сегодня он понял про себя еще кое-что.

Он сюда вернётся.