Аномалия (Новогодняя сказка)

Каждый раз, когда Мишке попадался фильм, где сюжет крутился вокруг людей, отставших от группы и забытых в пещере, в лесу или вообще под водой, он возмущался и искренне не понимал, как такое возможно. Это же элементарно делается: «Посмотрите, кто справа, кто слева – все ли на месте?», и даже в разномастной компании этого будет достаточно. И он продолжал считать это всё преувеличениями и неумелыми попытками выстроить красивый сюжет, пока не обнаружил себя на пустой платформе посреди леса. Тридцать первого декабря. В три часа дня. И никаких следов «Лыжной стрелы».

– Ой, – пискнул рядом тоненький голос, – и что теперь будет?

В первую секунду Мишка не почувствовал ничего, кроме раздражения: они опоздали именно из-за этой дуры. Классическая цивильная девочка из серии «у меня лапки». И что ж тебя в лес-то зимой понесло? «Крепление сломалось, вы мне не поможете?» И смотрит глазами кота из «Шрека»...

Спас. Молодец. Ещё и проконтролировал, чтобы она до места добралась. И дальше что?

А с другой стороны, не останься он с этой... как же её?.. Катей… Светой... Алёной! – и для той всё обернулось бы совсем плохо. Мишка отчётливо представил, как эта кукла в ярком, как с витрины, лыжном комбинезончике уже в сумерках ковыляет до платформы, волоча на себе лыжи, и видит, что электричка ушла. А ведь это – минуточку! – и не электричка вовсе, а дизель, и следующий поезд будет здесь, дай Бог, часа через четыре. А то и все пять.

Ноги после долгой ходьбы на лыжах были словно деревянные, но Мишка тяжело потопал вдоль короткой платформы в надежде найти расписание. Он почти не рассчитывал на успех, но к его удивлению, малюсенький стендик обнаружился на одном из двух фонарных столбов. И оказалось, что Мишка был оптимистом. Следующая электричка должна прийти только в десять двадцать вечера. Если она вообще придёт.

Мишка огляделся, словно надеялся, что где-то в зарослях у дороги прячется тёплый зал ожидания. Или трасса с активным движением. Или вдруг рядом появится компания на снегоходах, у которой найдётся парочка свободных мест. Или случится ещё какое-нибудь чудо. Потому что дело было дрянь.

За спиной скрипнул снег.

– Электрички не будет, да?

– Не будет, – отрезал Мишка и полез за телефоном.

Спросите у любого городского жителя: можно ли замёрзнуть насмерть под Питером? Скорее всего, собеседник покрутит пальцем у виска. В лучшем случае добавит: «Наверное, только по пьяни. Ну, или бомж какой-нибудь». И кукла эта в своём красненьком комбезике тоже, наверное, думает, что ничего страшного не случится, если они опоздали. Потому что скоро придёт следующая электричка. А если не придёт, то можно вызвать такси, которое приедет и заберёт. Или... Да мало ли есть вариантов! Вот только всё упиралось в один принципиальный момент: в наличие связи. Которой, как убедился Мишка, у них не было. И это меняло всё.

– Сеть не ловит, – сообщила Алёна, которая тоже вытащила маленький смартфончик и с умным видом смотрела на экран.

– Вижу, – ответил Мишка, просто для того, чтобы что-то сказать. – В этом году снега полно, если провода порвались и питание на вышку не подаётся... – он замолчал, понимая, что для Алёны это всё – пустой звук. Снова нахлынуло раздражение: будь он один, просто надел бы лыжи и пошёл вдоль железки к городу. Но с обузой в виде сестрицы Алёнушки это был уже вариант отчаяния. – Телефон спрячь под одежду, ближе к телу. Так заряд дольше продержится.

– Это айфон, – пискнула Алёна, но послушно завозилась с застёжкой комбеза. Мишка, глядя мимо неё, пытался сообразить, что делать.

– У тебя кто-нибудь знает, куда ты поехала? –спросил он, опять-таки больше для очистки совести. Одного взгляда на эту девчонку хватало, чтобы понять: для её окружения слова «контрольный срок» – пустой звук.

– Нет, – помотала головой Алёна. В её взгляде появилось что-то похожее на испуг: похоже, до девочки начало доходить, что они влипли.

– Так, ладно. Меня в разумное время тоже никто не хватится. Значит…

Мишка начал вспоминать, что у него с собой. Запасная тёплая одежда, топорик, мультитул, карта, компас, фонарик, шоколадка, термос с чаем – вроде там ещё много осталось, бутерброды... Он бросил взгляд на пижонистый городской рюкзачок за спиной Алёны. Практически пустой. Да-а... Хорошо хоть, комбез на этой фифе яркий. Впрочем, Мишка готов был поклясться: она выбирала цвет исключительно из соображений «что актуально в этом сезоне», а не потому, что такой в зимнем лесу проще увидеть.

– И... И что нам делать?

– Оставаться нельзя: за пять часов мы тут просто замёрзнем. Но можно попробовать выйти куда-нибудь, это же не сибирская тайга, а Ленобласть, пусть и почти на границе с Карелией.

– Я уже подумала, – Мишка еле удержался от ехидного «Ну надо же!», – Но тут же сеть не ловится. Карты...

– Вот именно, – с долей удовлетворения Мишка полез в рюкзак и зашуршал извлечённой на свет бумажной картой. – Так. Мы вот здесь. Поблизости... Да-а...

Мишка ожидал, что рядом непременно обнаружится какой-нибудь населённый пункт: ведь не просто же так посреди леса появилась эта платформа с замечательным названием «сто тридцатый километр»[1]. Но если здесь что-то когда-то и имелось – пусть даже какая-нибудь воинская часть – то сейчас, если верить карте, ближайший посёлок был в семи километрах от платформы. А в их ситуации это всё равно, что в пятьсот семи. Конечно, поначалу они с немалыми шансами найдут ведущую в нужном направлении лыжню, но потом придётся идти по целине. Понятно, что торить[2] предстоит Мишке, но второму идущему это мало поможет: снега, особенно на открытых местах, будет очень много. Мишка критически оглядел Алёну. Не дойдёт. Без вариантов. Но и сидеть здесь – при том, что сейчас-то они разогретые после перехода, а скоро начнут остывать и замерзать – тоже нельзя.

Мишка снова бросил взгляд на карту – и решился:

– До ближайшего населённого пункта чуть меньше десяти километров. Один я бы дошёл. С тобой – нет, – жалеть эту фифу Мишка не собирался. – Но там, – он махнул рукой через пути, – относительно недалеко проходит шоссе. Даже если не поймаем попутку, связь, скорее всего, будет. А здесь нам высиживать нечего.

– Но как же без навигатора?..

Мишка в очередной раз вздохнул и застегнул на запястье ремешок старого компаса. Алёна посмотрела на него как на супергероя.

***

Они заблудились, причём очень странно, и винить за это Мишка мог только себя. Почему он не остановился и не повернул в тот момент, когда понял, что по всем расчётам они уже должны были выйти на шоссе, а никаких признаков цивилизации нет, и не предвидится? Почему попался в классическую ловушку: «Ну, ещё метров сто пройдём, и точно выйдем в нужную точку»? Но продолжал упрямо ломиться вперёд, и остановило его только жалобное: «Я больше не могу» за спиной. И вот тут Мишка замер, оглянулся и выругался.

Поначалу Алёна трындела постоянно. Мишка останавливал её – береги дыхание, мол, и та замолкала, но потом начинала трещать снова. Он слушал в пол-уха, но понял, что был прав, оценивая её возможности. Эту абсолютно цивильную девочку понесло в лес «назло». Назло матери и отчиму, которые улетели на Новый год в Испанию, а она со скандалом осталась дома. Потому что, как понял Мишка, это был уже четвёртый отчим за последние шесть с небольшим лет, и Алёну достало. И девочка решила, что этот новый год встретит одна, даже без компании приятелей, с которыми тоже что-то не поделила. Что погуляет по зимнему лесу – и это при том, что на лыжах она последний раз ходила в одиннадцатом классе. Потом дома закажет что-нибудь вкусненькое и будет смотреть аниме. От последнего откровения Мишку передёрнуло, и он только рад был, когда эта балаболка наконец-то заткнулась. Но сейчас он смотрел на белеющую в сгустившихся сумерках несчастную мордашку и понимал, что совершил ошибку. Задал слишком высокий темп. И завёл их куда-то не туда.

Алёна повторила:

– Я больше не могу. Можно... Можно мы немножечко отдохнём?

– Да, конечно, – прозвучало это зло и раздражённо, но сейчас Мишка злился уже на себя. Алёна немедленно согнулась, тяжело опираясь на лыжные палки, почти повисла на них. Мишке самому хотелось жадно втянуть ртом холодный воздух, пахнущий примороженной берестой и трутовиками. Последние минут сорок им пришлось жутко петлять, и Мишка замучился искать проходы в ветровале и обходить заросли крушины и орешника. А каким чудом они не поломали лыжи о скрытые в снегу упавшие стволы, он вообще не понимал.

Мишка заставил себя сделать несколько медленных, глубоких вдохов, успокаивая дыхание – через нос, как положено. Скинул рюкзак, вытащил термос и шоколадку. Отломил небольшой кусочек себе, остальное протянул Алёне.

– Спасибо, – благодарно пискнула та и зашуршала фольгой. А Мишка стоял, медленно рассасывая приторно-сладкий кусочек, и пытался сообразить, как такое в принципе возможно.

Получался какой-то бред.

Они шли по азимуту. Практически не отклоняясь. Почти два часа, при этом первые полчаса – по лыжне. Правда, потом та начала слишком круто забирать влево, и они сошли на целину. Но Мишка прекрасно знал, как просто потерять направление, выбирая дорогу в лесу, поэтому на компас посматривал каждые пять минут. И, по всему, они давно должны были выйти к дороге, но никаких признаков того, что где-то впереди – шоссе, не наблюдалось. Зимой, да ещё в тишине, шум даже легковушек можно услышать за пару километров. Вот и получалось, что или за последние полчаса по дороге не проехала ни одна машина... или впереди никакой дороги нет. А ведь судя по карте, там был не просёлок, а вполне себе трасса, пусть и, как это говорят, регионального значения. По ней должны были ездить машины. Даже во второй половине дня. Даже тридцать первого декабря.

Чувствуя себя полным идиотом, Мишка развернул карту, включил фонарик. Да, от платформы до шоссе всего-то три километров, ну ладно, три с половиной. Даже если они ковыляли по два километра в час... Нереально.

Так почему же они ещё не на месте?

Мишка огляделся, словно засыпанные снегом деревья могли подсказать, что произошло, и понял, что ещё, помимо мёртвой тишины вокруг, было не так. Лес. Лес казался слишком дремучим, слишком запущенным. Конечно, дикие, заросшие участки можно найти где угодно, но именно что – участки. А они шли по такому лесу уже... давно. Минимум полчаса, а то и больше.

Мишка снова уткнулся в карту – и с очень нехорошим чувством понял, куда, скорее всего, они забрели. Но это означало, что он накосячил так, как не косячил со средней школы. Рассудок категорически отказывался признавать, что Мишка умудрился, во-первых, отклониться почти на пятьдесят градусов вправо. А во-вторых – и это было ещё веселее – что они отмахали не несчастные три с половиной километров, а все десять. Но как такое могло случиться? В аномальные, геопатогенные и прочие паранормальные зоны Мишка не верил, про обычные магнитные аномалии в Ленобласти слышал, но не такие же мощные! И – самое главное! – они никак не могли идти по лесу без лыжни на узких беговых лыжах с нужной скоростью, чтобы попасть... сюда.

Одно он знал точно: куда бы их ни занесло, идти дальше – самоубийство.

– Так, Алёнушка, – заговорить удалось не с первого раза, горло саднило, да и признаваться в собственном идиотизме – то ещё удовольствие. – Не спрашивай, как, но мы сильно забрали в сторону и впёрлись в заказник. К тому же, похоже, в зону покоя[3], и...

Он уже собрался объяснять, что это такое, но Алёна, похоже, знала: нахмурившись, глянула на Мишку и хихикнула, напрочь сбив весь пафос момента:

– Остаётся надеяться, что нас не съедят голодные волки.

Алёна храбрилась, но получалось у неё не очень. Мишка фыркнул:

– Да нужны мы им... Зато встретим новый год в зимнем лесу. А завтра, в самом крайнем случае, по своим следам вернёмся. Смотри на это, как на приключение, – он сам не верил своим словам.

***

Поначалу Мишке казалось, что всё обойдётся. Конечно, о правильной нодье[4] можно было только мечтать – в одиночку, да ещё без пилы, это была практически безнадёжная задача. Алёна честно пыталась помочь, хотя толку от неё было... Но в итоге какое-то подобие долгоиграющего костра, да ещё и с отражателем, они соорудили. Мишка приволок толстый ствол, очистил от снега и застелил дождевиком, ещё с осени болтавшимся в рюкзаке – чтобы было, на чём сидеть. Под нависшими лапами огромной старой ели обустроил неплохое укрытие: натащил туда лапника, завалил им положенные на землю лыжи – получилось, на его взгляд, вполне тепло и мягко. Он даже вовремя заметил, что Алёна начала замерзать, всучил ей своё запасное термобельё и свитер, и потребовал, чтобы она немедленно переоделась. На его взгляд, всё было логично, но девчонка почему-то заупрямилась, и вот тут Мишка чуть не сорвался и не высказал всё, что думает об этой цивильной кукле: и о том, какой безмозглой курицей надо быть, чтобы, не имея опыта, отправиться зимой в лес. И о том, что именно из-за неё они опоздали на электричку, и что если бы не она, он, Мишка, давно был бы дома... Остановила его только мысль, как это будет выглядеть со стороны: опытный походник, будущий профессиональный спасатель – через год диплом получит – орёт на неопытную девчонку. Так что Мишка вдохнул, выдохнул – и спокойно объяснил, что Алёна вспотела, и если не переоденется, то может замёрзнуть, пусть не до смерти, но до пневмонии точно. И помощь он предлагает только потому, что так получится быстрее. Алёна прониклась, ойкая и трясясь от холода, влезла в предложенные шмотки, застегнула комбез и с благодарным изумлением посмотрела на Мишку:

– А ведь так и вправду теплее...

Тот кивнул, отстранённо обдумывая очень важный факт: когда Алёна переодевалась, то сняла плотно прилегающую к голове шапочку, и оказалось, что она вовсе не блондинка, как уже решил для себя Мишка, а тёмно-русая. Или тёмно-рыжая – в свете фонарика не разобрать. Он уже нарисовал у себя в голове классический образ блондинки из анекдота, а оно вот как, оказывается...

Они сидели у костра, пили чай, разъели половину Мишкиных бутербродов и мармеладных змей из Алёниного рюкзака. Мишка время от времени подбрасывал в огонь сухой лапник – благо, толстенных елей, с которых его можно было нарубить, имелось предостаточно; поглядывал за девочкой на случай, если та опять начнёт замерзать, да рассказывал байки из своего походного опыта. В горы Мишка ходил с пятого класса, так что за десять лет забавных историй у него накопилось много. Алёна отогрелась, успокоилась и даже начала смеяться, восхищённо вертела головой, но отходить от костра не спешила. Девочку можно понять: здесь было удивительно хорошо, очень тихо и красиво – застывшей, сказочной красотой. Высоченные деревья, проступающие из темноты заснеженными громадинами, тающие в звонком морозном воздухе искры костра, покой и странная безмятежность... Но Мишка ни на миг не забывал, что на самом-то деле он не знает, где они находятся. И успокоительные объяснения про ошибку на карте, магнитную аномалию и потерю ориентации от усталости на деле притянуты за уши. Он вообще был недоволен собой, потому что только сейчас понял, что наделал кучу ошибок. В том числе нарушил одно очень важное правило: не уходить от цивилизации, и не важно, что выступает в роли этой самой «цивилизации» – железнодорожная платформа или обломки самолёта. Вот кто мешал ему разжечь костёр прямо там, у «железки»? И почему, если уж так приспичило переться через лес, он не связал снегоступы? Ведь он знал, пусть в теории, как это делается, и это было бы куда лучше и удобнее, чем, проваливаясь по колено в снег, ковылять между ёлками на беговых лыжах... Так что Мишка всё время ждал очередной гадости и даже не удивился, когда в какой-то момент Алёна вдруг зябко поёжилась и спросила:

– Я не понимаю, мне кажется, или стало холоднее?

Мишка вскинул голову, внезапно осознав, что она права. В принципе, в том, что температура упала, не было ничего удивительного: всё-таки зима, ночь – но Мишке казалось, что есть в этом что-то неправильное. Он огляделся, словно рассчитывал найти подсказку, ответ на вопрос: какого лешего происходит? Вокруг был всё тот же лес – глухой, заснеженный и… зловещий. Тишина перестала быть умиротворяющей, стала мёртвой, стылой, и Мишка неожиданно подумал, что костёр – это, конечно, хорошо, но ночью, в темноте, даже нодью видно издалека. И неизвестно, кто на этот огонь выйдет из окружающей их темноты.

Конечно же, Алёна уловила, что его настроение изменилось, и тоже начала оглядываться, ещё ничего не понимая, но уже готовясь испугаться – на всякий случай, как маленький ребёнок. И, словно отвечая её желанию, откуда-то издалека донеслись жуткие, ни на что не похожие звуки: не то крики, не то смех. Алёна подпрыгнула на месте, пискнула и вцепилась в Мишкино плечо.

– Это филин. Просто филин, – Мишка почувствовал облегчение: хоть что-то он мог сказать уверенно.

– А-ага, – кивнула Алёна. Она разжала пальцы, но отодвигаться не спешила. – Я знаю. Просто очень неожиданно.

Тут Мишка был согласен – у него самого в первый момент сердце в пятки провалилось. А Алёна, видимо, на нервах, продолжала тараторить:

– Знаешь, как они по латыни называются? Bubo bubo. Смешно, да? Я, когда маленькая была, думала, что филины зимой на юг улетают, а на самом деле им здесь мышей хватает, птичек мелких, да они и зайца поймать могут... – Мишка кивал, не особо вникая в этот словесный поток, пока не услышал: – А этот «хохот» типичный очень, это крик тревоги...

Алёна продолжала рассказывать, уже что-то про то, что она думает специализироваться на орнитологии, и, наверное, после сегодняшнего приключения ей любая полевая практика на третьем курсе шуткой покажется, но Мишка совсем перестал её слушать. Алёна, похоже, не поняла, что сказала. А ведь если это был крик тревоги, то вставал вопрос: кто или что спугнуло филина?

«Это что, "Ведьма из Блэр" карельского разлива?» – Мишка вовремя прикусил язык. Он мог только гадать, знает ли девочка-анимешница классику фильмов ужасов, но пугать её без нужды не хотелось. Вместо этого он, надеясь, что голос звучит спокойно и уверенно, предложил:

– До полуночи ещё далеко, давай в нору залезем. Там теплее будет.

Мишка надеялся, что ничем не выдал своего настоящего мотива. Да, тепло – это было важно, но куда сильнее ему хотелось спрятаться. Логика подсказывала, что это бессмысленно, может быть, даже опасно – забравшись под ёлку, он лишится обзора, к тому же засыпанный снегом лапник – вовсе не защита от хищников (или ещё кого-нибудь?), но иррациональное желание забиться в нору оказалось сильнее. И ведь там действительно будет теплее...

В убежище вроде стало поспокойнее. Они свернулись на лапнике, Мишка обнял Алёну, прижал к себе. Девочка сначала напряглась, но потом, видимо, поняв, что он не собирается делать гадости, упокоилась, завозилась, устроилась поудобнее, и очень быстро засопела носом. Как ни крути, но вымоталась Алёна за этот день изрядно.

А вот у Мишки расслабиться не получилось – лежал, вслушиваясь в тишину, ожидая неизвестно чего. Он прекрасно знал, что так лучше не делать, что желание услышать хоть что-нибудь может породить самые настоящие слуховые галлюцинации, вот только остановиться не мог. Но ничего не происходило, и Мишка постепенно начал проваливаться в дрёму, наполненную пугающими звуками – волчьим воем, криками филина, скрипом снега под чьими-то шагами... Но сил не осталось даже на то, чтобы всерьёз испугаться. И он уснул.

***

– Уйди.

В первый момент Мишке показалось, что его разбудил тихий голос Алёны, но уже в следующий миг – он ещё глаза не успел открыть – пришло понимание: в убежище было холодно. Очень холодно. А такого просто не должно было быть. Даже если температура снаружи упала, здесь, под засыпанными снегом еловыми ветками, они вдвоём должны хорошо надышать. Но воздух вокруг был стылым до озноба.

– Что? Ты чего?

– Уйди, не хочу тебя слушать, хватит, – повторила Алёна. Мишка приподнялся на локте, включил фонарик. Свет был тусклым – батарейка практически села, но Мишка разглядел бледное, почти белое лицо девчонки, и понял, что говорит Алёна не с ним. Она не спала, смотрела в сторону, неестественно скосив глаза. Мишкино сердце ухнуло куда-то вниз, но он решительно тряхнул Алёну за плечи: вдруг та просто спит с открытыми глазами. Вроде помогло – взгляд девчонки сфокусировался, и она с удивлением и какой-то обидой посмотрела на Мишку:

– Что он тут ходит? Скажи ему, чтобы уходил...

– К-кто?

– Ну, он, – Алёна скованным движением замерзающего попыталась махнуть рукой. – Вон же он, видишь? Снаружи.

– Я никого не вижу, – да и как, если подумать, можно было увидеть что-то снаружи сквозь засыпанные снегом еловые лапы? Мишке стало ещё холоднее, словно в желудок налили стылой тёмной воды, а Алёна устало и спокойно объяснила:

– Ну, дедок этот маленький. Ходит и бормочет что-то. Надоел. Я его не понимаю, а он всё уговаривает, всё бубнит...

–Тебе приснилось, наверное...

Мишкина голова стала абсолютно пустой, и в этом вакууме одиноко крутились обрывки мыслей. О том, что Алёна сошла с ума – или у неё из-за усталости и стресса случился нервный срыв, а он понятия не имеет, что делать с психами. Что ей просто что-то приснилось, и это очень хорошо, что она проснулась и разбудила Мишку, потому что он сейчас вылезет наружу и подстегнёт почти погасший костёр. И о том, что он ни за что не выберется из укрытия – потому что снаружи действительно кто-то был. Скрипнул снег – вроде как под чьими-то шагами, потянуло холодом – хотя, казалось бы, куда сильнее? С шуршанием съехала куча снега с какого-то деревца поблизости... Чувствуя, что он делает страшную, потрясающую глупость, но одновременно понимая, что иначе нельзя, Мишка потянулся за топориком, который оставил под лыжами – и застыл, обнаружив, что топора на месте нет. Но он ведь специально положил его так, чтобы можно было одним движением подхватить... Мишка понял, что ещё секунда – и это он, а не Алёна, сойдёт с ума, но, к счастью, пальцы нащупали обтянутую резиной рукоятку: топор оказался просто чуть дальше, чем Мишка рассчитывал. И это было таким облегчением, что страх отступил на ту пару секунд, которые потребовались, чтобы вылезти наружу.

И, как Мишка и ожидал, он никого и ничего не увидел. Вроде бы никаких новых следов в глубоком снегу, и деревья стоят нетронутые, а вот костёр потух. Наверное, поэтому в убежище и стало холодно. «Ну да, вот и объяснение», – мысль принесла такое облегчение, что Мишка даже повторил её про себя несколько раз. Значит, надо просто залезать под ёлку и снова засыпа́ть, а сидеть у костра в ожидании полуночи по такому холоду просто глупо.

Мишка уже полез было обратно, но так и застыл, согнувшись у лаза в убежище. Потому что погасшая нодья была плохим объяснением. А мысль лечь спать дальше – плохой мыслью. Это были вообще не его мысли, как внезапно понял Мишка. Совсем не его.

Мишка словно повис в холодной и гулкой пустоте, а потом в нём что-то перевернулось – и пришло странное, какое-то обречённое спокойствие. Потому осталось всего два варианта: или он сошёл с ума, или они действительно оказались в какой-то аномальной зоне. И если первый не оставлял ни единого шанса – псих в зимнем лесу не выживет, – то второй не только объяснял, что случилось, но и давал реальную надежду. Насколько знал Мишка, с собственным безумием бороться бесполезно. А вот противостоять внешним угрозам он пока, слава Богу, мог.

Мишка подошёл к костру, пошевелил брёвна. Огляделся, выискивая, откуда бы добыть сухого лапника. Ближайшие ёлки он уже ободрал, надо было лезть в снег, и Мишка задумался: а стоит ли вообще? Сейчас ноги у него более-менее сухие и почти тёплые, а соваться в сугробы – это намокнуть и снова замёрзнуть. А нодья, скорее всего, сама разгорится заново – после того, как он дровины повернул. Так что можно спокойно сесть и подождать, пока между толстыми стволами снова запляшут мелкие язычки пламени и от костра потянет теплом...

Мишка поймал себя на том, что собирается присесть к костру, и выматерился. Ругаясь на каждом шагу, вломился в сугроб и принялся остервенело рубить сухие, звонкие ветки, не позволяя себе остановиться и задуматься. Он завалил почти погасшую нодью лапником, долго искал приготовленные заранее кусочки бересты, рылся по карманам в поисках спичек, пока не вспомнил, что они в баночке из-под витаминов, и коробок нащупывать бесполезно... Лапник полыхнул, как порох, в небо взметнулся сноп искр, пламя осветило ближайшие деревья, в лицо пахнуло жаром. Темнота словно отпрыгнула от костра, и Мишка увидел – или ему показалось? – что какая-то из отступивших теней была чуть более плотной, чуть более материальной, чем остальные...

– Алёна...

Мишка кинулся к убежищу, сунулся внутрь, обрушив на себя гору снега. Он был готов к тому, что девчонка исчезла, но она была там: лежала, свернувшись клубочком, маленькая и несчастная. Щека, к которой он прикоснулся, обожгла неестественным холодом, и Мишке показалось, что Алёна не дышит.

– Алёна!!!

Она шевельнулась, пробормотала что-то, и Мишка потянул её из убежища:

– Просыпайся! Просыпайся, давай. Нельзя спать...

Алёна что-то возмущённо бурчала, хныкала, отбивалась, но Мишка вытащил её к костру, растормошил, заставил сесть поближе к разгоревшемуся огню:

– Не спи!

Наконец, Алёна вроде проснулась – по крайней мере, уже не пыталась упасть с бревна. Постоянно оглядываясь на девчонку, Мишка пошёл за очередной порцией лапника. Он не понимал, что происходит, но в одном не сомневался: им нужны тепло и свет. Но что они будут делать, когда он обломает весь лапник в округе?..

С каждым разом отходить от костра приходилось всё дальше, и было это всё тяжелее. Ноги как будто свинцом налились, и Мишка буквально за шиворот поднимал себя и тащил к очередной ёлке сквозь звенящий от холода воздух. Шатаясь, брёл по колено в снегу, и главное было – удержаться на ногах, потому что Мишка понимал: упади он – и уже не встанет. А потом надо было возвращаться, хотя больше всего хотелось сесть прямо там, под деревом, привалиться спиной к шершавому стволу – и отдохнуть. Но вместо этого Мишка брёл к нодье, бросал принесённый лапник в костёр, тормошил Алёну – «Не спи, не спи!»... Он уже не понимал, что делает и зачем, и каждый вздох огнём жёг лёгкие, а любое движение причиняло боль, но он упорно бродил туда-сюда, пока в очередной раз просто ни сел у костра – и не смог встать. То есть Мишка знал, что встанет, точно встанет, но не сейчас, а ещё через минуточку. Или две. Он просто устал, замёрз, и ему надо отдохнуть. Вот сейчас он чуть-чуть посидит – и пойдёт...

– Да зачем, милок? Зачем кудай-то идтить? Вишь, оно и здесь хорошо, у костерка...

Мишка с трудом разлепил веки: оказывается, он уже закрыл глаза, и даже ресницы смёрзнуться успели. Толком не понимая, что видит, он смотрел на стоящего на границе неровного светового круга старичка: низенького, в огромных валенках, нелепой ушанке и не по размеру длинной – полы снег подметали – дублёнке, подвязанной верёвочкой. Почему-то старик не проваливался в сугробы, и какой-то частью себя Мишка понимал, что это ненормально, но при всём желании уже не мог ничего сделать. А старичок, довольно потирая руки, пошёл вокруг костра, и Мишка откуда-то знал, что нельзя позволить ему замкнуть круг, и даже попытался встать, а когда не получилось – махнул на старика рукой: «Убирайся!» Но тот не послушался Мишки и всё ходил и ходил вокруг, сужая круги, и огонь потихоньку угасал. Старик подошёл к огню, присел на корточки, подался вперёд, словно собирался раздуть пламя. Он действительно дунул, и костёр погас, на глазах подёргиваясь пеплом. Стало темно и тихо. Алёна не то вздохнула, не то всхлипнула, а старик оказался совсем рядом, остановился, приплясывая и что-то бормоча, явно выбирая, рядом с кем сесть. Мишка попытался прижать к себе девушку, но сил не осталось. Старик с противной улыбочкой уже потянул руки к Алёне... и замер, прислушиваясь к чему-то. Недовольно заворчал – и исчез, словно растворился в темноте под деревьями.

Мишка с трудом повернул голову. К ним, проваливаясь по брюхо в снег, нёсся оскаленный волк. Конечно, это была очередная галлюцинация, бред умирающего – ведь ему неоткуда было здесь взяться, как и этому непонятному старику, но тут огромная сибирская лайка промчалась мимо, обдав Мишку вполне материальным горячим дыханием и снегом из-под лап. Собака кинулась туда, где исчез противный дедок, и намерения у неё были самые недобрые. Она почти скрылась за деревьями, но остановилась, шумно втянула воздух – и вернулась к Мишке и Алёне. Сунулась к ним лобастой головой, начала лизать девушку в лицо, тыкаться носом в Мишкины руки. А потом по снегу заметался луч фонарика, собака радостно гавкнула, и к погасшему костру вышел человек – самый обычный: на снегоступах, в короткой куртке и тёплых штанах. Он вытащил откуда-то из-под одежды фляжку, влил пару глотков в рот Алёне, потом передал флягу Мишке. Тот послушно начал пить; внутри оказался не спирт, как он ожидал, а... чай, наверное. Нечто горячее, сладкое, пахнущее малиной, солнцем и мёдом. Мишка буквально присосался к фляге, но неожиданный спаситель решительно отобрал вкусняшку и сварливым старушечьим голосом поинтересовался:

– Ты встать-то сможешь, герой? Вот молодёжь пошла: до жилья двести метров, а они тут помирать удумали...

***

Сколько Мишка ни старался, он так и не смог вспомнить, как они дошли до дома. Травяной чай придал сил, но в голове яснее не стало. В памяти сохранились только разрозненные куски: как они шли по непонятно откуда взявшейся тропе через лес, его поддерживала старуха, оказавшаяся неожиданно сильной, а Алёну везла на спине лайка... но ведь этого не могло быть? Между деревьями появился дом: длинный, приземистый, под заснеженной крышей, и жёлтые квадраты света падали из окон. И Мишка как-то вдруг оказался в тепле и ждал, что сейчас начнёт отогреваться, и у него заболит всё, что только можно, но ему снова дали глотнуть из фляжки, и боль так и не пришла. А потом он понял, что сидит за старым деревянным столом из потемневших досок, и рядом Алёна – в огромном свитере с оленями, явно с чужого плеча, она казалась удивительно маленькой и хрупкой. На столе перед ними стояли тарелки с борщом, и блюдо с пирожками, и чугунок – чугунок! – с кашей... И всё это пахло так одуряюще, что у Мишки немедленно заурчало в животе.

– Кушайте, гости дорогие. Как говорится, чем богаты... Этого вашего шампанского нет у меня, – старуха уселась напротив, – только бражка домашняя, но оно и не надо вам сейчас ничего такого. Да и полночь прошла уже.

Мишка в жизни не пробовал такого борща – горячего, острого, наваристого. И таких тающих во рту пирогов. И гречневая каша с грибами и сметаной оказалась вкуснее всего, что он ел раньше. Он опьянел от еды, не замечая ничего вокруг, и к действительности его вернул совершенно неожиданный вопрос Алёны:

– А вы нас потом не съедите?

Мишка вздрогнул, поднял глаза: старуха улыбалась, глядя на девушку, и улыбка её... пугала.

– Нет, не съем, – выдержав паузу, которой позавидовал бы сам Станиславский, качнула головой старуха. – Но и бани не будет. Топить долго, кто же знал-то, что ко мне гости такие пожалуют.

– К-какой бани? – не понял Мишка. Ему было неловко: похоже, он так увлёкся едой, что упустил начало разговора.

– Как положено, – непонятно объяснила Алёна. – Гостей надо накормить, напоить, в бане помыть...

– А-а, – Мишка кивнул с умным видом. Признаваться, что он ничего не понял, не хотелось, и он начал потихоньку изучать хозяйку лесного дома. Бабка была эпическая: лицо сморщенное, тёмное, нос крючком, как у классической ведьмы, а глаза – светлые, ясные. Волосы – да, седые, но заплетены в косу длиной – минуточку – до пояса, и толщиной с Алёнино запястье. И не было в хозяйке ни болезненной медлительности, ни старческой мелкой суетливости, и уж совсем не соответствовала «бабушкиному» статусу одежда: свитер и брюки от НПО «Спецматералы». И комната, в которой они сидели, не походила на старушечью: просторная, не захламлённая, очень чистая. Под потолком висели пучки корешков и веники из каких-то цветов и веточек, и, наверное, они вкусно пахли, вот только всё забивал запах пирогов и травяного чая... Но чем больше Мишка рассматривал комнату, тем сильнее нарастало ощущение какого-то несоответствия. Что-то здесь было не так, неправильно, он не сразу понял, а когда сообразил, не успел прикусить язык:

– Хозяйка... А электричество здесь откуда?

– Да дизель у меня в сарае стоит. Не вышла бы его проверять, Серого не выпустила бы – он бы вас не учуял, так и замёрзли бы...

Мишка прислушался – действительно, на грани слуха можно было уловить характерное постукивание. Правда, Мишке казалось, что ещё минуту назад ничего такого не было, но, с другой стороны, он уже не очень-то ручался за свои ощущения. Еда, тепло, безопасность – хотя бабка была странная и местами жуткая, – разморили и Мишку, и Алёну. Они начали засыпать на ходу, и бабка, незлобно ворча, скорее, воркуя – всплыло полузабытое слово – уложила обоих спать. Мишку на широкую лавку, Алёну – на печку, на лежанку. Невесть откуда взявшийся чёрный кот с белой грудкой и в аккуратных белых «носочках» немедленно устроился в ногах девушки, а Серый улёгся под Мишкиной лавкой. «Словно охраняют» – сквозь сон подумал Мишка – и провалился в уютную темноту.

***

А утром начался кошмар. Потому что старуха вызвала МЧС. И они прилетели. На вертолёте. За ними двоими. Сначала Мишка схватился за голову, представив, какой им выкатят счёт. Потом – когда бабка сказала, что денег с них не возьмут, потому что так положено. Объяснять, что положено и кем, она отказалась категорически. Но венцом всему было появление в группе спасателей Петра Геннадиевича, Мишкиного руководителя практикой. Генадич ничего не сказал, но посмотрел так, что Мишка понял: в конце следующего семестра с него не то что семь, а семьдесят семь шкур спустят. И хорошо, если с первого раза зачёт поставят... И только в вертолёте, обнимая бледную Алёну – девочка, как оказалось, боялась летать, – он вспомнил, что они даже не спросили, как зовут их спасительницу. Поколебавшись, Мишка крикнул, с трудом перекрикивая шум двигателей:

– Пётр Геннадиевич! А эта бабка – она кто?

– Ядвига Иоанна-то? Инспектор лесохраны. Заслуженный. Ушла на пенсию – и осталась здесь. За заказником приглядывает – да ещё за теми, кто заблудиться в трёх соснах умудряется. Хотя здесь места такие... странные. Бывают, теряются люди, кругами ходят. Даже из Академии наук умники какие-то приезжали, но не нашли ничего, – что-то в тоне Петра Геннадиевича навело Мишку на мысль, что старый спасатель, в отличие от академиков, знает, в чём дело. Так ведь не расскажет! А Генадич помолчал и добавил, – Отчёт напишешь. Пошагово. С разбором ошибок и рекомендациями, как надо было поступать.

Мишка вздохнул: он знал, что такое подробный отчёт в представлении Генадича. Алёна, сидевшая, вцепившись в Мишкину руку, почти ткнулась тёплым носом ему в ухо:

– Я тебе помогу с отчётом, если хочешь.

Мишка кивнул. Вчерашний день отступал всё дальше, и его нереальность стиралась, превращая кошмар в обычную историю: заблудились, испугались, с перепугу навоображали невесть чего. Бывает. «Надо будет как-нибудь взять Алёну и нормально на лыжах выгулять. А весной и с ночёвкой в лес на выходные рвануть, если она захочет...» Но это потом. А пока его ждал отчёт... Который он будет писать вместе с Алёнушкой.

***

Вертолёт скрылся из вида и Яга, взмахнув рукой, стянула Завесу. Вертящийся рядом Серый немедленно распустил колечко хвоста, позволяя ему упасть привычным волчьим «поленом», а из-под ближайшей ёлки выбрался недовольный Карачун:

– Совсем, старая, из ума выжила? Закон забыла? Мои они были! Почему не отдала? Тебе-то что до людишек до этих?

– Ой, на себя посмотри, добрый молодец отыскался! Помнишь, как говорят: вырос, да ума не вынес? Не понял ничего? Они же Завесу прошли. Сами. Много ты таких видел, по нонешним-то временам? То-то же. Мне, может, тоже мяска от потомков-то богатырских отведать хотелось, да где там! – старуха прищурилась, глядя туда, где скрылся вертолёт. – Пока такие, как они, по земле ходят, не разойдутся миры, наш да людской, вместе останутся. А это, сам понимаешь... И детишки у них славные будут...

Она задумалась, встряхнулась и сделала приглашающий жест:

– Ладно, молоденький ты мой. Пошли, что ли, чайку попьём. С пирогами. Новый год всё-таки.

______________________________________

[1] Не ищите такую платформу ни по выборгскому, ни по приозёрскому, ни по каким другим направлениям на север от Питера. Её там нет. Если что, она сама вас найдёт.

[2] Тори́ть (лыжню, тропу) – протаптывать дорожку (обычно в глубоком снегу).

[3] Зона покоя, рекреационная зона – специально охраняемые территории в заказниках или рядом с ними, выделенные для размножения диких животных.

[4] Но́дья - слабо, но долго горящий костёр из толстых брёвен.