Аноним

В тот день Михаил Сергеевич проснулся с ощущением, что должно случиться что-то важное. Солнце светило как-то особенно, птицы пели громче обычного, даже старая яблоня под окном, казалось, тянула к нему ветки с особой почтительностью.

Шестьдесят лет. Солидная дата.

Он поднялся с кровати, покряхтел, поразминал поясницу — давала знать о себе молодость, проведённая на тракторе. Прошлёпал босыми ногами по холодному полу на кухню, поставил чайник. За окном деревенское утро только начиналось: где-то замычала корова, залаяла собака, затарахтел мопед соседа дяди Гриши, вечно куда-то спешащего.

Михаил Сергеевич улыбнулся сам себе. Шестьдесят лет — это вам не шутки. Полвека с хвостиком позади, и почти вся жизнь — здесь, в этой деревне, которую он знал как свои пять пальцев. Каждую тропинку, каждый дом, каждую собаку. И каждую собаку — по имени.

Он не спеша собрался, надел свою любимую клетчатую рубашку (дочь из города привезла, говорила: «Пап, ну что ты как старик ходишь, надень что-то приличное»), причесал остатки седых волос перед мутным зеркалом в прихожей. Потом открыл холодильник и окинул взглядом припасы.

Пироги с капустой — вчерашние, но ещё ничего. Пирожки с картошкой — Зина из соседнего дома принесла, спасибо ей, добрая душа. Солёные огурцы, квашеная капуста, сало, нарезанное тонкими ломтиками. А в морозилке — бутылка коньяка, «пятизвёздочного», которую он берёг аж с Нового года. Специально для такого случая.

— Красота, — сказал он вслух и принялся накрывать на стол.

К двум часам стол ломился. Пироги румянились на блюде, сало таяло во рту от одного взгляда, огурцы хрустели мысленно, а коньяк поблёскивал янтарём в графине, который Михаил Сергеевич достал из серванта — парадный, ещё от родителей остался, с позолотой по краям.

Он зажёг свечи. Три штуки, для красоты. Поставил в центр стола. Отошёл, полюбовался. Идеально.

Осталось только дождаться гостей.

Время тянулось медленно. Михаил Сергеевич сидел у окна, смотрел на улицу и ждал. Вон баба Нюра пошла с коромыслом к колодцу — наверное, скоро зайдёт поздравить. Вон пацанва местная гоняет мяч — наверное, их родители скоро соберутся и придут. Вон Витька, племянник, вечно голодный и вечно без денег — этот точно не пропустит халявное угощение.

Четыре часа. Пять. Шесть.

Баба Нюра прошла обратно с полными вёдрами, даже не взглянув в его сторону. Пацанва разбежалась по домам. Витька не появился.

— Ну ничего, — бормотал Михаил Сергеевич, отходя от окна и снова к нему возвращаясь. — Мужики на работе, наверное. Смену задерживают. А бабы с ужином возятся. К семи подтянутся.

Семь часов. Половина восьмого.

Коньяк в графине не дрожал. Свечи оплавились наполовину. Пироги начали черстветь.

В восемь вечера в доме царила гробовая тишина. Михаил Сергеевич сидел за столом, смотрел на пустые стулья и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое и обидное. Не на них — на себя. Неужели он так никому и не нужен? Шестьдесят лет прожил, а поздравить некому?

— Может, дату перепутал? — спросил он у кота Васьки, который дремал на печи.

Васька даже ухом не повёл.

Михаил Сергеевич вздохнул, потянулся к свечам, чтобы задуть их, и в этот момент на крыльце скрипнула доска.

Он замер. Сердце ёкнуло.

— Кто там? — крикнул он в сторону двери.

Тишина.

Он подождал минуту, другую. Потом встал, накинул тулупчик и вышел на крыльцо. Никого. Только ветер гонял сухие листья по двору да где-то вдали лаяла собака.

И конверт.

Белый, обычный, без марки и обратного адреса. Валялся прямо на половичке.

Михаил Сергеевич поднял его, повертел в руках, занёс в дом. Внутри что-то лежало — тонкое, бумажное. Он разорвал конверт и вытряхнул содержимое.

Листок отрывного календаря.

Обычный такой листок, с сегодняшней датой — 14 сентября. Такие календари висели в каждом втором доме деревни, и у него на кухне тоже висел, над столом, там, где он каждый вечер отрывал прожитый день.

Михаил Сергеевич перевернул листок. На обороте корявым почерком, будто левой рукой или специально изменённым, было выведено:

«Я видел, как ты сидишь один. Я знаю тебя. Я рядом. Скоро ты исчезнешь — навсегда.»

У него похолодело внутри. Сначала он подумал, что это чья-то глупая шутка. Витька, наверное, развлекается. Или молодёжь местная решила пошутить над стариком. Но потом пришла другая мысль: а если это всерьёз?

Он перечитал записку раз пять. Почерк был незнакомый. Никто в деревне так не писал. И откуда этот человек знает, что он сидел один? Следил? Подглядывал?

Всю ночь Михаил Сергеевич не спал. Сидел на кухне с включённым светом, слушал каждый скрип, каждый шорох. Кот Васька, почуяв неладное, тоже не спал, сидел на подоконнике и таращился в темноту. Пару раз Михаилу Сергеевичу казалось, что за окном мелькает тень, но когда он подходил, никого не было.

Утром он вышел во двор — и обомлел.

На крыльце лежал второй конверт.

Руки дрожали, когда он его открывал. Внутри — снова листок календаря, снова сегодняшняя дата, снова тот же почерк:

«Ты не спрячешься. Я везде. Я всегда рядом.»

Михаил Сергеевич понял, что ему нужна помощь.

Через полчаса вся деревня столпилась у его дома. Пришли все — и баба Нюра, и дядя Гриша, и Витька с опухшим со вчерашнего лицом, и даже бывший учитель Геннадий Петрович, который обычно никуда не выходил, сидел дома и писал мемуары, которых никто не читал.

— Показывай, что там, — сурово сказал Геннадий Петрович, нацепив очки на самый кончик носа. Он был самым грамотным в деревне, когда-то в школе работал, литературу преподавал, и к его мнению прислушивались.

Михаил Сергеевич протянул обе записки. Геннадий Петрович долго их разглядывал, вертел так и сяк, нюхал даже, будто это могло помочь.

— Это его календарь, — наконец изрёк он, поднимая голову. — Тот самый, что висит у тебя на кухне.

— Как ты понял? — ахнула баба Нюра.

— Смотрите, — Геннадий Петрович ткнул пальцем в край листка. — Здесь типографский брак. Краска чуть смазана. Я такой же в прошлом году в сельпо покупал. Точно такой. Это твой календарь, Миша.

Народ ахнул. Кто-то перекрестился. Витька побледнел и отодвинулся от дяди подальше.

— Значит, тот, кто это писал, был у тебя в доме? — спросил дядя Гриша.

— Или заходил, когда меня не было, — ответил Михаил Сергеевич. — Дверь я редко запираю. У нас тут все свои.

— А если не свой? — пискнула баба Нюра. — Если маньяк какой? Я вон в программе смотрела, по ящику, про маньяков. Они сперва записки пишут, а потом убивают!

— Не паникуй раньше времени, — осадил её Геннадий Петрович, но голос его дрогнул.

В этот момент Витька, который шарил по карманам в поисках сигареты, вдруг замер и вытащил из штанов... ещё один листок.

— А это что? — спросил он, разворачивая. — Я утром нашёл. У себя в сарае. Думал, мусор какой...

Все уставились на листок. Это был тот же календарь, та же дата, тот же почерк:

«Я рядом. Я смотрю. Вы все в опасности.»

Деревня взвыла. Баба Нюра села на завалинку и заплакала. Дядя Гриша побелел как мел. Витька выронил листок и перекрестился, хотя в бога не верил. Геннадий Петрович снял очки и протёр их дрожащими руками.

— Это конец, — прошептал кто-то.

— Надо уезжать! — закричал Витька. — Прямо сейчас! Пока он не пришёл!

— Куда уезжать? — спросил дядя Гриша. — У нас тут хозяйство, скотина, огороды...

— К Федотычу! — вдруг осенило Геннадия Петровича. — У него же бункер! Он сам говорил, на случай войны построил. Там и отсидимся, пока всё не утихнет!

— А если не утихнет? — всхлипнула баба Нюра.

— Тогда тем более в бункере безопаснее!

Идея понравилась всем. Федотыч, местный кулибин и изобретатель-самоучка, славился на всю округу своими странными, но иногда полезными изобретениями. Говорили, у него во дворе стоит настоящий бункер на колёсах — капсула, в которой можно хоть на Луну ехать, хоть под землю прятаться.

Мужики окружили Михаила Сергеевича плотным кольцом и повели к «Ниве», которая стояла у калитки. Дядя Гриша сел за руль, Витька прыгнул рядом, остальные втиснулись на заднее сиденье и в багажник.

— Гони! — заорал Геннадий Петрович.

«Нива» взревела и рванула с места, поднимая клубы пыли.

Федотыч жил на отшибе, у самого леса. Его участок был заставлен всякими железками, механизмами, колёсами и непонятными агрегатами. Посреди всего этого великолепия возвышалось главное его детище — огромная металлическая капсула на восьми колёсах, похожая на гибрид автобуса и подводной лодки.

— Залезайте все! — скомандовал Федотыч, когда процессия вывалилась из машины. — Быстро, быстро! Времени мало!

— Откуда ты знаешь? — спросил запыхавшийся дядя Гриша.

— Чуйка! — ответил Федотыч и подмигнул.

Деревня, как сельди в бочку, забилась внутрь капсулы. Там было тесно, душно, пахло металлом и соляркой, но никто не жаловался. Страх был сильнее дискомфорта.

— Дверь завариваем! — объявил Федотыч, и его помощник, молодой паренёк Колька, ловко орудуя сваркой, намертво заделал вход.

— А как мы выйдем? — пискнула баба Нюра.

— Потом вырежем! — отмахнулся Федотыч, пробираясь к кабине. — Поехали!

Капсула дёрнулась, заскрипела, затарахтела и покатилась. Куда — никто не знал, но Федотыч уверенно крутил штурвал, поглядывая на самодельные приборы.

— К реке держим курс! — крикнул он. — Там, если что, уплывём!

В тесном металлическом коконе было душно и темно. Свет давали только пара тусклых лампочек, работающих от аккумулятора. Люди сидели на скамейках вдоль стен, прижавшись друг к другу, и молчали.

Михаил Сергеевич сидел в углу, смотрел на свои руки и чувствовал себя последним идиотом. Из-за него все эти люди сейчас трясутся в железной банке, неизвестно куда едут, неизвестно от кого бегут.

— Эх, — вздохнул он. — А торт-то остался на столе. Коньяк непочатый. Пироги пропадут.

— Не переживай, дядя Миша, — раздался голос Витьки из темноты. — Я его прихватил.

Все обернулись. Витька, красный и счастливый, достал из своего безразмерного рюкзака половину помятого торта. Тот самый, который Михаил Сергеевич утром поставил на стол, — со сливочным кремом и надписью «С юбилеем!», которую тортовая фабрика нарисовала кондитерским шприцем.

— Вот это да! — ахнул кто-то.

— Витька, ты гений! — засмеялся дядя Гриша.

И вдруг Михаил Сергеевич замер.

Он смотрел на торт. На свою надпись. На крем, которым было выведено «С юбилеем!». И в голове у него что-то щёлкнуло.

Похожий почерк? Нет. Точно такой же.

Торт заказывала его дочь из города, но надпись делали на местной фабрике, где работала женщина, которая... которая писала точно так же, как он сам. Потому что он сам учил её писать. В школе. Когда работал учителем труда.

— Так это... — медленно начал Михаил Сергеевич, поднимая голову.

— Что? — спросил Геннадий Петрович.

— Я сам...

— Ты?! — хором рявкнула вся капсула.

— Я... перепутал даты... — голос старика дрожал от стыда. — Вчера было 13-е. Сегодня 14-е. А я думал... я думал, что сегодня 15-е. Что вы все меня игнорируете, забыли про юбилей...

— И написал сам себе угрозы?! — заорал дядя Гриша.

— Ну... да... — Михаил Сергеевич сполз по стенке. — Я вечером, после того, как никто не пришёл, написал первую. А утром, когда вышел во двор, испугался сам себя и написал вторую. А потом, когда вы все пришли, я испугался ещё больше и как-то... сам не заметил, как подбросил третью Витьке в сарай. Я же знаю, где он прячет заначку, я туда за сигаретами заходил...

В капсуле повисла мёртвая тишина. Слышно было только, как грохочет снаружи гравий под колёсами и как Федотыч в кабине напевает что-то себе под нос.

— То есть, — медленно произнёс Геннадий Петрович, — мы все сейчас трясёмся в этой консервной банке, едем неизвестно куда, запертые намертво, потому что ты, старый пень, перепутал числа в календаре?

— Ну... в общем, да, — прошептал Михаил Сергеевич.

— Ах ты... — дядя Гриша вскочил, но баба Нюра вовремя схватила его за рукав.

— Сиди! Не греши! Человек испугался, с кем не бывает!

— Я тебе покажу «с кем не бывает»! — бушевал дядя Гриша. — У меня корова недоена! Куры некормлены! А я тут с этим... этим...

— Тихо! — заорал вдруг Витька. — Вы чего? Дядя Миша виноват, да, но что теперь? Орать друг на друга?

— А что ты предлагаешь? — спросил Геннадий Петрович.

— Торт есть, — пожал плечами Витька. — И коньяк, если я его тоже прихватил.

Он полез в рюкзак и с гордостью извлёк бутылку «пятизвёздочного».

Народ заулыбался. Даже дядя Гриша смягчился.

— Ладно, — вздохнул он. — Давай сюда. Хоть помянем нашу глупость.

Капсула тем временем выехала к реке, и Федотыч, не заметивший всеобщего разговора, продолжал уверенно вести своё чудо-транспортное средство прямо в воду.

— Эй, Федотыч! — заорал дядя Гриша, когда в иллюминаторы плеснула вода. — Ты куда?!

— Вплавь! — донёсся бодрый ответ. — Я эту штуку как амфибию проектировал! Должна держаться!

Капсула покачивалась на волнах, медленно отплывая от берега. Внутри было темно, но тепло. Пахло коньяком и тортом.

— За нас, — поднял стакан Михаил Сергеевич. — Идиотов.

— За нас, — ответили все хором.

Рыбаки нашли их через три дня. Капсула мирно дрейфовала по течению, застряв в камышах у противоположного берега. Внутри было тихо — все спали, убаюканные покачиванием и выпитым коньяком.

— Живые? — спросил первый рыбак, заглядывая в иллюминатор.

— Храпят, — ответил второй.

Пришлось вызывать МЧС, чтобы вырезать дверь. Деревня высыпала наружу, щурясь на солнце и отплёвываясь от металлической пыли.

— Ну что, мужики, — сказал дядя Гриша, разминая затёкшие ноги, — домой?

— Домой, — согласился Геннадий Петрович.

Михаил Сергеевич плёлся позади всех, красный как рак. К нему подошёл Витька, хлопнул по плечу:

— Дядь Миш, не переживай. С кем не бывает.

— Со мной вот бывает, — вздохнул старик. — Идиот я старый.

— Идиот, — согласился Витька. — Но торт был вкусный.

Они засмеялись и пошли в сторону деревни, которая виднелась на горизонте — такая родная, такая обычная, такая безопасная.

С тех пор Михаил Сергеевич дважды проверяет календарь, прежде чем писать кому-то записки. А капсулу Федотыча оставили на берегу — так, на всякий случай. Вдруг опять кто-то перепутает даты?