Ансельм и хлороформ

С каждым днем мне все больше и больше нравилось работать с Ансельмом. Я даже привык к его услужливой неуклюжести и к громкому безмолвию, а порой заставлял его подавать голос, устраивая проверочки на знания. Он отвечал спокойно, кратко и, главное, по существу, без всякой там воды и витиеватого увиливания от заданного вопроса, что не могло не радовать.

Правда, он поражал до глубины души своими «нечаянностями», хотя я быстро свыкся с то и дело разбиваемым шприцами, разливаемыми кастрюльками, выпадающими из шкафа книгами, зачастую вместе с самим шкафом впридачу, однако пару раз неуклюжие действия моего «громкого безмолвия» возымели крайне пренеприятнейшие последствия.

Однажды по утру, я решил, поручить Ансельму много большее, чем просто варить, стерилизовать и подавать.

Во время утренней планерки озвучиваю своему маленькому ассистентику, что с сегодняшнего утра в его прямые обязанности будет также входить и работа анестезиолога! Ансельм откликнулся смущенной улыбкой и пожиманием плеч, но мне того было более чем предостаточно.

Viamsupervadet vadens(лат. Дорогу осилит идущий). Распластав на столе пациентика, киваю своему «громкому безмолвию». Тотчас же Ансельм услужливо кивает в ответ и вооружившись марлевым платком устремляется к шкафчику с медикаментами, щедро поливает хлороформом марлю, громко чихает, а далее… Далее вытирает себе нос тем самым платком с хлороформом, делая пару глубоких вдохов, после чего рухается без чувств… Совершенно присыпленный.

Мы с пациентиком боязливо переглянулись. Тот попросил отцепить его правую руку, я машинально это выполнил. Пациентки перекрестился. В это время с пола раздался громкий храп Ансельма.

Переглянувшись еще раз с пациентиком, мы нервно хихикнули, затем я прицепил его руку обратно к столу, присыпил, оприходовал должным образом и стал приводить в чувства.

Поначалу пациентик вяло реагировал на мою упорную настойчивость, но тут с пола раздались нечленораздельные звуки…

Вдруг о железный стол уперлась дрожащая рука, затем вторая… То был приходящий в себя Ансельм!

Мне стало не по себе, ведь это надрывно стонущее «громкое безмолвие» вовсю карабкалось на операционный стол, и никуда угодно, а прямо на только что проопериванного пациентика! К счастью, оно также стремительно пало, громко выругавшись заплетающимся языком и вновь захрапело.

Тут-то мой пациенткизаливисто расхохотался, выражая полную ясность сознания. Я же, в свою очередь, был готов сгореть со стыда.

Сто раз извинившись за эту возмутительную оказию, я отвез пациентика в палату, следом прикатил каталку и взгромоздив на нее лениво трепыхающееся тело Ансельма, отвёз это храпящее недоразумение в палату к прооперированным, где, вопреки довольно сильным сопротивлениям, кое-как переложил на койку и, от греха подальше, крепко-накрепко пристегнул. Далее приступил к оприходованию остальных ожидающих.

Закончив с последним, готовый рухнуться без сил, захожу в палату к «утренникам» и что же я там вижу? Едва вставшие на ноги, полуживые оказывают заботливую помощь моему ассистентику!..

Впрочем, вид у Ансельма был такой, словно ему только что сделали прижизненное вскрытие… С надрывными стонами принимал он промакивание губ и все тяжко рвался из тугих оков кожаных стяжек.

Готовый провалиться во второй раз со стыда, немедля подбегаю к нему и начинаю стремительно приводить в должные чувства, да тут понимаю, что напрочь забыл имя этого зеленоглазой катастрофы, ведь с первого дня, он отзывался и на «Ансельм» и на все то, на что хватало моего воображения.

В общем, в чувства так и не привёл... Пришлось дежурить подле постели этой бестолочи истерической, то и дело промакивая раз за разом сухие губы, да утирать ледяной пот с безжизненно-бледного лица.

Так и так пришлось бы дежурить, ведь количество прооперированных который день зашкаливало, а оставить их на волю случая, то есть на ночь, в отличие от других хирургов, я не мог, ибо проникшись заботой о каждом, не мог уже спокойно спать по ночам, а в случае с Ансельмом, то не знай я истинной причины его теперешнего состояния, сразу бы погрешил на послеоперационную горячку, проявившую себя в самой тяжкой форме.

Промыкавшись таким образом до утра, незамедлительно принимаюсь оприходовать вновь поступивших срочников и лишь к обеду иду навещать своего Ансельма.

Впрочем, мои опасения оказались напрасны, потому как я застал его уже в полном здравии и даже в частичном уме.

Несказанный обрадованный, отстегиваю свою бестолочь истерическую от койки, даю вдоволь напиться, а после кормлю пресным бульончиком.

Ансельм все давился и благодарил, благодарил и давился, а заглотив всю кастрюльку, немедля погрузился в храпловатый сон.

Проснувшись по вечеру, эта трагическая клоунада абсолютно внятным голосом попросила поехать к нему домой, дабы объяснить его весьма престрогим родителям, что эту ночь он провел не в каком-то злачном заведении, а на работе. В тот момент изумрудно-зеленые глаза его с такой преданной надеждой смотрели на меня, что я не был в силах отказать.

Закончив смену, сажусь вместе с Ансельмом в битком на битый вечерний дилижанс дальнего следования.

Ехали долго-предолго, приехали в какую-то тьмутаракань, представляющую собой некую помесь Крайних Плаклей, Нижних Верклей и самую злощастную трущобу. Короче, очутились за тридевять земель от цивилизации.

Постучали в какой-то мрачный дом на отшибе, открыла какая-то неказистая худосочная женщина тифозного вида, скорее всего, то была горячо любимая маменька моего горе-ассистентика.

Завидя меня, гордо возвышавшегося за спиной ее маленького, плюгавенького сына, молодая старушка испуганно дрогнула и размашисто перекрестилась, после чего, зябко кутаясь в свой замшевелый платок, опасливо кивнула мне в знак приветствия.

Тотчас же выражаю свое искреннее почтение и заявляю, что ее горячо хранимый сын провел эту ночь со мной.

Подтолкнув от чего-то боязно дрожащего Ансельма поближе к стенам родного дома, я поспешно раскланялся и с чувством выполненного долга преспокойненько ушел обратно на остановку, где часа через два все ж таки укатил восвояси.

На следующее же утро мой горе-ассистентик заявился сильно прихрамывая и со смачным синяком под левым глазом, а на протяжении последующих трех дней упорно уклонялся от предложения присесть, даже ел стоя у подоконника, давая нам обоим преобидненький повод для язвительных насмешек со стороны коллег и прочего больничного персонала.

В какую заварушку он умудрился угодить, будучи доставлен в стены родного дома в полнейшей целостности и сохранности это расчудеснейшее чудо так и не признался, навевая на себя ореол таинственности в виде усердного пожимания плеч и виноватой улыбки. Зато теперь это громкое безмолвие начало постоянно шарахаться от меня, всякий раз осеняя себя размашистым крестным знаменем и шепча какую-то молитву, якобы обегавшую его от Лукавого. Ну, что ж… У каждого свои причуды!..

От автора

Дополнение к роману "Запретные дали".