Антагонистка

У нас с девчонками есть традиция: загадывать желание на новый учебный год перед каждой перекличкой.

В седьмом классе я мечтала встретить любовь всей своей жизни, как настоящая диснеевская принцесса. В восьмом просила о первом поцелуе, какие показывают в подростковых мелодрамах. В девятом – о пылких чувствах…

«Хочу, чтоб все было как в…» – И тут место на сигарете решительно закончилось. Черт!

«…в романе», – дописала я супермелкими буквами, посчитав, что «любовный роман» и просто «роман», в принципе, одно и то же. А потом прикурила, затянулась – и тут же закашлялась.

Настоящие табачные сигареты мы с девчонками не курили, но, посовещавшись в свое время, пришли к выводу, что на «ашкудишке» магический обряд, скорее всего, не сработает. И, как следствие, смиренно терпели сухость во рту, тошноту и горячее пощипывание в легких.

– Опять попросила себе рыцаря на белом коне? – усмехнулась Алиса, делая шаг назад, дабы проверить, не идет ли кто в сторону нашего укромного уголка.

Именно она когда-то, в преддверии седьмого класса, выкрала у старшей сестры четыре сигареты и принесла их в нашу маленькую девичью компанию, а затем объяснила суть также подслушанного где-то ритуала. И хоть в магию никто из нас особо не верил, идеей мы все же загорелись. Во-первых, а вдруг сработает? Во-вторых, сами сигареты несли вместе с собой возможность совершить нечто, как нам тогда казалось, по-настоящему безумное – опасное, дерзкое, взрослое, – и таким образом будто бы повысить собственный статус в глазах сверстников и друг друга.

Сейчас, наработав приличный стаж на ананасовых, яблочных, ванильных и всякого рода других электронках, мы, конечно, вспоминали себя прежних со смесью смеха и стыда, но от ритуала почему-то не отказывались до сих пор. Возможно, сказывалось то самое пресловутое «а вдруг сработает?» Ведь у каждой из нас было сокровенное желание.

– Загадала, чтоб у тебя язык отсох, – улыбнулась я Алисе с легко читаемой фальшью, чтобы та не вздумала развивать тему: мою маленькую слабость к красивым историям любви она зачем-то постоянно выставляла за тупость, что заканчивалось плохо в первую очередь для нее самой.

И то, что в данный момент я также не собиралась отступать от канона, Алиса по моей улыбке определила без труда, а потому ничего не ответила – лишь чмокнула тонкими губами, покрытыми рыжеватым тинтом, и послала мне воздушный поцелуй.

Разумеется, в сопровождении ледяного взгляда.

– Не поможет, – с деланой обреченностью вздохнула Лизка, продолжив нашу тему. – Я уже который год это загадываю, а язык у нее все на месте.

– Ой, да кому ты лечишь! – хохотнула Ева, четвертая из нашей компании. – Алиску она загадывает. У тебя все желания только об Антипенко!

– Егорушка то, Егорушка се, – поддержала ее подружка, охотно переключившись на жертву послабее, и принялась якобы изображать Лизку: жеманничать, опахивать себя ладонями, закатывать глаза в манере светских барышень восемнадцатого века, но, как по мне, пародия не удалась.

В нашей четверке Лизка была, пожалуй, самой неженственной: рослой, угловатой, с четко отрезанной линией каре, окрашенного в строгий пепельный блонд, и глубоким тембром голоса. Она не пользовалась косметикой, не вылезала из джинсов и брюк и была прямолинейна, как железнодорожный рельс, поэтому никаких женских ужимок за ней не водилось отродясь. Да и «Егорушкой» Лизка Антипенко не называла никогда.

– Такой красивый, такой смешной, такой обаятельный… – не унимались меж тем девчонки, загоняя подругу в краску все сильней.

Если бы дело не касалось Егора, то Лизка без труда осадила бы обеих – или даже сама над собой поржала, – но прямо сейчас девки били по больному. Фактически лежачего. Отчего ситуация, на мой взгляд, переставала быть забавной.

– Алис, тебе, может, таблеточки какие-нибудь попить? – прервала я их раздражающий балаган, выдохнув струйку дыма вверх. – Что-то седативное желательно.

Ева запоздало хохотнула еще раз, но поймав взгляд подружки, тут же осеклась.

Где-то вдали наперебой завыли две машины, как пара огромных железных котов, случайно повстречавших друг друга на нейтральной территории. Однако дальнейшего развития конфликта из-за угла того дома, где мы прятались, видно не было.

Алиса насилу выдавила из себя улыбку:

– Я просто прикалываюсь, чего ты. Смешно же.

Я стряхнула пепел с кончика сигареты так резко, что в повисшей тишине щелчок ногтя по бумажному фильтру расслышали все.

– Я скажу тебе, когда будет смешно. Но это будет не сейчас.

Еще несколько секунд мы буравили друг друга взглядами, пока в конечном итоге Алиса не сдалась: обиженно сдула упавшую на глаза темную прядь-пружинку, мотнула всей своей химической гривой в сторону и, будто бы потеряв интерес ко мне и Лизке одновременно, обратилась к Еве:

– У тебя есть что-нибудь попить? Так горло сушит, не могу…

Ее подружка, кажется, немало обрадованная тем, что перепалка не затянулась дольше, немедленно полезла в сумку, а я повернулась к Лизке:

– Ты как? Нормально?

Та немного поколебалась, но потом все же кивнула:

– Да. Нервничаю просто немножко. – И затянулась так глубоко, что у меня никаких сомнений не осталось: кое-что иное заботит Лизку намного сильнее, нежели выходка этих двух дур, а озвученное «немножко» на самом деле возведено в степень бесконечности.

Вариантов не было вовсе – дело в Егоре.

По Антипенко Лизка сохла уже года три, пройдя практически все стадии безнадежной влюбленности от экзальтированного воодушевления и сталкинга до темных глубин самобичевания. На первых порах одно то и дело сменялось другим, изматывая и истощая девушку досуха. Но со временем крайности стали встречаться реже – подруга немного пообвыклась в статусе сторонней воздыхательницы, которой не суждено будет и парой фраз перекинуться с возлюбленным никогда – не говоря уж о чем-то большем, – и, кажется, смирилась со своим печальным положением.

Сейчас она балансировала где-то между стыдом и тихой радостью просто видеть Антипенко каждый день. И с последним теперь могла выйти накладка.

– Да не парься ты, все нормально с твоим Антипенко. – Нужно было попытаться Лизку приободрить. – По-любому его взяли в десятый. Как иначе-то?

– Я в середине июля списывалась с Чухрай…

– Фу, – скривилась я в смеси омерзения и сочувствия, будто подруга только что сообщила мне, что все каникулы волонтерила, кормя и подмывая бомжей.

Лену Чухрай никто не любил: она была стукачкой, уродиной и постоянно воняла потом. Но общаться с ней приходилось, так как та знала много инсайдов от матери, которая работала в нашем лицее завучем.

– Она сказала, – продолжила Лизка, выдохнув дым густым облаком, – что списки классов до сих пор… точнее, на тот момент еще не были утверждены. А потом пропала.

– Толку от нее, что от… – цыкнула я раздраженно, но не договорила, так как не смогла придумать продолжения фразе. – А чего сама не написала?

– Неудобно как-то, – пожала подруга плечами и снова ткнулась в сигарету.

В десятый класс у нас брали очень неохотно. Чтобы удержать высокие показатели ЕГЭ и вместе с ними престиж лицея, в конце девятого класса, сразу после получения результатов ОГЭ, начиналась священная жатва.

Просто хорошей успеваемости было недостаточно – Администрация лицея отбирала лишь лучших, проводя внутренние вступительные экзамены и требуя безукоризненного «портфолио учащегося». А новеньких и подавно брали только в тех случаях, если претендент успешно проходил все уготовленные ему круги ада.

Лизка, например, выехала на том, что единственная из всей школы брала олимпиады по китайскому языку, которому училась по собственной инициативе на стороне, а еще стабильно выходила на город по английскому.

Алиска с Евой были чуть ли не отличницами и с этого года вступали в ожесточенную битву за золотые медали.

Я же ничем подобным похвастаться не могла, так как училась одинаково сносно по всем предметам: не плохо, но звезд с неба не хватала. Зато была правой рукой завуча по воспитательной работе. Ничуть не преувеличу, заявив, что стопкой из моих грамот и благодарностей можно было какое-то время поддерживать хороший костер.

С Лизкиным Антипенко, за которого та тряслась все лето, дела обстояли сложнее. Он был спортсменом, но занимался мотокроссом, и к школе это не имело никакого отношения. Блистал на олимпиадах по физике и математике, но едва дотягивал до тройки по химии, истории, литературе и русскому языку. Последний на ОГЭ и вовсе чуть не завалил. Однажды писал работу для НОУ, но дальше района не прошел. Принимал участие в общественных мероприятиях, но только если было вдохновение или достаточная мотивация.

А еще в прошлом году он загремел в «обезьянник» за распитие алкогольных напитков в общественном месте, будучи, конечно же, лицом, не достигшим совершеннолетия. Скандал стоял на всю школу!

Честно говоря, Антипенко был весьма и весьма спорным персонажем. Но Лизка его любила, а значит, и мне было не все равно.

– Лизок, ну брось, – продолжала подбадривать я подругу, – сколько нас выпустилось из девятого? Человек сто пятьдесят? А остаться должно сколько?

– Около шестидесяти.

– Ну вот! Сорок процентов вероятности! Не знаю, как ты, а я думаю, что это очень оптимистичный расклад. – И кивнула, словно подтверждая свою напускную уверенность.

Ведь, по правде говоря, шансы Антипенко были гораздо скромнее, так как ему требовалось не просто поступить в абы какой десятый класс, а втиснуться именно в физмат. В лицее-то.

Наверняка, Лизка понимала, что я нагло преувеличиваю оптимизм, но все-таки улыбнулась. Бледно очень, больше из благодарности, чем с надеждой, однако улыбка была улыбкой. Всяко лучше, чем вот эта вот беспросветная хмарь на ее лице.

– Без десяти двенадцать, – сообщила Ева, заглядывая в экран своего мобильника. – Пойдемте уже. – И затушила бычок об оцинкованную водосточную трубу.

Сделав по последней затяжке и убедившись, что все-все буквы написанных желаний истлели до конца, мы последовали ее примеру.

– А с остатками чего делать? – уточнила Алиса, которая по случаю ежегодного ритуала была вынуждена купить целую пачку. – Я не буду это курить.

– Давай мне, – закатила глаза Лизка, выдергивая синий «Вог» у нее из пальцев, и покинула курилку. – Я добью.

Погода на улице стояла отличная, и даже извечные оживленность и загазованность центра города совсем ее сегодня не портили. Августовское солнце не липло к телу, не палило и не резало глаз, как было на протяжении двух предыдущих месяцев, а лишь ненавязчиво касалось кожи, тепло и немного печально – как прощаются друг с другом любовники в самом конце курортного романа. Непременно обещая помнить и скучать, но если и встретиться вновь, то не раньше следующего лета.

На асфальтированной пришкольной площадке вокруг своих классных руководителей уже кучковались несколько групп десяти- и одиннадцатиклассников. Лизка, постоянно озирающаяся по сторонам, первая нашла взглядом Мацкевич:

– Нам туда, – кивнула она в сторону пары грустных березок, росших из одного корня, и ускорила шаг.

Возле невысокой полной женщины с седой косой, уложенной вокруг головы в дурацкий рогалик, переминались с ноги на ногу больше десятка девушек и всего пара парней. Никого из них, кроме вонючки Чухрай, я не знала лично. Или знала?..

Все девчонки выглядели до тупого одинаково, как серийные поделки с фабрики: в безразмерных футболках, широких джинсах и с отросшими выпрямленными патлами, непременно поделенными на прямой, идеально ровный пробор – точь-в-точь как у Евы. Последнюю, правда, выгодно отличали от этого однообразия стать, холеность и дороговизна регулярных бьюти-процедур.

Кто-то из девиц пытался краситься, но, честное слово, лучше бы они утюжками себе не волосы выпрямляли, а руки. Некоторые даже тонировали пряди в болотно-зеленый или землисто-бурый – оригинального цвета, увы, было не угадать, потому что по нынешним заплесневелым пятнам можно было с уверенностью сказать лишь то, что головы всех этих кукол долго-долго лежали в каком-то общем темном и влажном помещении. И уж только потом отправились на конвейерную сборку.

Одна из овечек Долли, завидев меня, вдруг приветливо помахала ладошкой. Я же, хоть и понятия не имела, кто это, ответила ей самой теплой улыбкой из всего своего арсенала, как бы говорящей: «Да-да, я тоже тебе рада! Мы обязательно станем лучшими подружками. Вот только перекличка закончится – и сразу же побежим покупать парные браслетики».

– Пиздец тут институт благородных девиц, – хохотнула тихо Алиса, оглядывая будущих одноклассниц.

– Как пафосно ты называешь обыкновенный курятник, – хмыкнула Ева.

– С главной курицей во главе, – вполголоса поддакнула я, имея в виду класснуху, и уже громче защебетала: – Ольга Юрьевна! Как мы рады вас видеть! Прекрасно выглядите! Хорошо отдохнули летом?

– Прекрасно, Настя, спасибо, – отрезала Мацкевич: я старой грымзе никогда не нравилась. – Лиза, как ты изменилась! Похудела как! – А вот Лизку она обожала.

Та и правда менялась буквально на глазах. И несмотря на то, что на строжайшей диете девушка сидела весь девятый класс, после лета ее исхудавшая и к тому же вытянувшаяся фигура смотрелась особенно контрастно по сравнению с той румяной булочкой из прошлого.

– А я, Ольга Юрьевна? Я изменилась? – Я продолжала широко улыбаться и излучать доброжелательность. Мама утверждала, что нелюбовь старой мегеры ко мне была исключительно женской, из зависти к моей молодости и красоте, но портить с ней отношения запрещала: слишком большой властью та обладала касательно моей судьбы.

– Да не особо, – брякнула класснуха и поставила четыре галочки в распечатанном списке класса.

Я мысленно выматерилась на ее бестактность, желая всего самого плохого, как вдруг до меня донесся смешок. Причем такой, словно относился он не к неловкой ситуации, в которой столь бесцеремонно осадили мое добродушие, а напрямую к моим мыслям. К их лицемерной сути.

В следующее мгновение я уже смотрела на того самого весельчака. Некрасивый, длинный, непропорциональный, похожий на неловкого кузнечика, да еще и с угревой сыпью на лбу и щеках, он стоял немного поодаль ото всех и разглядывал меня без какого-либо стеснения.

Мне стало очень не по себе.

Все некрасивое я не любила, поэтому сразу же восприняла парня в штыки, как нечто чуждое, с чем даже рядом находиться было в высшей степени дискомфортно. Да и было в этом его взгляде что-то такое… То ли раздевающее, то ли обличительное – неприятное. Так что мне инстинктивно захотелось прикрыться, и я обняла себя руками, немедленно отвернувшись.

«Очередной поклонник, что ли?» – пришла ко мне первая мысль, когда затылок и спину перестало припекать.

Не скажу, что чужое внимание было для меня чем-то новым и необычным. Давно и безнадежно я погрязла в творческой самодеятельности лицея: организовывала мероприятия, выступала на каждом внутреннем концерте, ездила на районные и городские певческие конкурсы, – так что по всем меркам считалась местной знаменитостью.

В коридорах со мной здоровалось больше людей, чем я знала по именам. А Лизка время от времени кивала мне на какого-нибудь нелепого воздыхателя, которого я, разумеется, сама ни за что бы не отследила в толпе. Все эти прыщавые, лохматые, абсолютно неказистые романтики банально сливались для меня в одну серую массу. Каждый из них был до идиотизма робким и немедленно вспыхивающим ярким румянцем, если посмотреть в глаза прямо.

Так что насчет этого кузнечика-переростка я тоже не смогла бы сказать наверняка. С одной стороны, взгляд он мой пережил спокойно, хотя вполне возможно, что…

Лизка оборвала мои молчаливые рассуждения, внезапно придвинувшись чуть ли не вплотную:

– Егор здесь, – прошептала она одними губами и многозначительно вцепилась в рукав моей толстовки.

Выражение ее лица и тон голоса даже меня заставили взволнованно встрепенуться и отбросить все прочие мысли в сторону. Я осторожно повернулась.

К группе десятиклассников, столпившихся вокруг математички гордо вышагивал тот самый Антипенко, улыбаясь друганам во все двадцать восемь.

Он был настолько худым, высоким и бледным, настолько это полагалось всякому объекту романтических воздыханий юной девы. Свои русые волосы он, разумеется, носил безалаберно отросшими и небрежно растрепанными. Этот совершенно обычный цвет волос никак не мешал всем знакомым называть его «рыжим» из-за наличия задорной россыпи веснушек на носу и щеках. А еще он умел ставить наимилейшим домиком свои длинные и темные брови, что окончательно подкашивало ноги каждой встречной и поперечной.

Я бы, наверное, тоже могла им увлечься, но против этого было два фактора: во-первых, женская солидарность, а во-вторых, сам Антипенко. Не было в нем никакой загадки, никакой интриги, опасности, обещания невероятных приключений – ничего. Словом, простой как три рубля.

– Ну что, – я нежно погладила Лизкины пальцы, по-прежнему стискивающие мой рукав. – Поздравляю. Еще два года мозгоебства.

– Угу. – Она была счастлива, светилась и грела, как настоящее солнышко, хотя руки ее были холодны.

Несколько мгновений спустя Лизка все же отошла от меня и встала так, чтобы можно было украдкой поглядывать на толпу «ашек», к коим присоединился Антипенко. Мне пришлось последовать за ней.

Девушка все смотрела и смотрела на возвышавшуюся лохматую макушку и даже не заметила, как к нам подошли последние двое: очередная девица, лицо которой встречалось мне лишь в школьных коридорах, и наш бывший одноклассник, Никита Сергеевич, или просто Хрущ.

Называли мы его то так, то эдак. По имени и отчеству – оттого, что ходил он всегда исключительно в строгом сером костюме с отливом прямиком из девяностых, а еще с кожаным портфелем – короче, как сорокалетний. Хрущем его называли, собственно, из-за имени и отчества и политических взглядов: Никита Сергеевич позиционировал себя как коммуниста и собирался идти в политику. Словом, странный тип.

– Так, – пресекла общий гул Мацкевич, настраивая нас тем самым на серьезный лад. – Раз все в сборе, я, пожалуй, начну. – И выждала красноречивую паузу.

– Для тех, кого я не учила раньше, сообщаю: меня зовут Ольга Юрьевна Мацкевич, я буду вашим классным руководителем до самого выпуска, если, конечно, милостивый Господь не приберет мою душу до срока. – Это она паясничала. Вечно больше других учителей жаловалась на нагрузку, учеников-дебилов и «нищенскую» зарплату. – О чем это я… Так. Класс у нас, как видите, маленький, в этом году набралось только восемнадцать гуманитариев, со всей параллели по чуть-чуть, но надеюсь, что любовь к литературе нас быстро сплотит.

Я взяла Лизку под руку и устало положила голову ей на плечо: какая же это все была чушь.

– Завтра отдыхаете, а первого сентября жду вас в десять утра прямо здесь, у этих самых березок, потому что именно это место нам выделили на линейке. Приходим без портфелей и сумок, так как сразу после торжества лицей отправляет старшие классы в театр. – В толпе раздалось протяжное и разочарованное «у». – Так, потише! Вам, вообще-то, следует уважать театр, гуманитарии, и благодарить Бога за то, что нам выпадет такое удовольствие! Потому что седьмые, восьмые и девятые классы идут в аквапарк. Вот это настоящее «у»!

За нашими с Лизкой спинами что-то неразборчиво проговорил тихий баритон, а второй мужской голос низко посмеялся в ответ. Тем временем Мацкевич продолжала:

– Мальчики приходят в костюмах и галстуках, помытыми и причесанными, Огарков, к тебе обращаюсь! – Класснуха метнула строгий взгляд к кому-то из шутников позади. – Девочки – в белых блузках и юбках, минимум, я повторяю, ми-ни-мум до середины бедра! От бижутерии и яркого макияжа, Шилова, попрошу воздержаться.

Я лишь закатила глаза на это, так как не практиковала экстремальный мейк с конца восьмого класса. Бижутерию и вовсе не носила – только драгметаллы, которыми одаривал отец. Но Мацкевич не прекращала время от времени выставлять меня какой-то уличной девкой.

– Уроки начнутся со второго сентября, равно как и школьное питание. Расписание и всю информацию я скину позже. Вы уже взрослые, поэтому попрошу вас самостоятельно организовать группу в соцсетях. Девочки, займитесь, будьте добры.

Мацкевич передала Лизке в руки список класса, хотя и она, и мы обе прекрасно знали, кто именно будет заниматься всей организационной херней отныне и навсегда – я.

Необъяснимой костью поперек горла Мацкевич я встала с самого начала, когда в седьмом классе перевелась из другой школы в лицей под ее руководство, хотя вроде бы ничего плохого не сделала. Как бы там ни было, усидеть сразу на двух стульях – и тихо недолюблювать меня, и нагружать делами – класснухе помогала моя дружба с Лизкой. Все поручения Мацкевич давала ей, ну или нейтральным «девочкам», как сейчас. Именно поэтому подруга даже взгляда не задержала на распечатке и тут же сунула ее мне в руки.

– Так. Вопросы? – Ожидаемая тишина. Всем хотелось побыстрее отсюда смыться. – Хорошо. Тогда Шилова, Преображенская и все мальчики – за мной. Остальные свободны.

– Да ну нахуй… – тихо выпалил кто-то из парней, а мы с Лизкой лишь обреченно переглянулись.

– Лохушки, – прошептала одними губами Алиса и показала нам язык.

– Пошла ты, – передразнила ее Лизка, которая, несмотря на предстоящую работу по заданию Мацкевич, заметно повеселела.

– Тогда прям в кафешке увидимся? – уточнила Ева, когда мы уже побрели в сторону школьного крыльца вслед за класснухой.

– Да, давайте.

– Так, мальчики, вы сейчас пойдете в библиотеку, – командовала грымза тем временем, ни на кого конкретно не глядя, – представитесь там десятым «б», вам выдадут учебники на класс, и вы перетаскаете их ко мне в кабинет. Знаете какой? Четыреста девятый, это на четвертом этаже. А девочки помогут мне с уборкой, я только позавчера вышла из отпуска и ничего толком не успела…

В школе пахло краской. Заново вскрытый лаком паркет бликовал на солнце, как озерная гладь, и приятно поскрипывал под ногами. Пустые коридоры разносили по своему протяженному нутру наши шаги.

Все здесь останется в первозданной чистоте еще несколько дней, а потом толпы школьников в классических костюмах заполнят каждый прохладно пустующий ныне уголок и вдохнут тем самым в здание саму жизнь.

Совершенно незаметно трое парней, все это время шедшие позади, отделились от нас на лестнице в районе второго этажа: именно там находилась школьная библиотека. Мы же, дыша громче и медленнее из-за долгого непрерывного подъема, следовали за Мацкевич.

Она отперла классную дверь ключом и впустила нас первыми. В кабинете было хорошо. Из-за внезапно ворвавшегося через приоткрытые окна сквозняка широкие вертикальные жалюзи раздулись с таким знакомым, мягкими звуком, будто взлетела стая крупных птиц. Часть секций зацепилась за спинки поднятых еще в мае стульев, деревянных, характерно желтоватых, на черных железных ножках – как в каждой второй школе страны. В три идеально ровных ряда дремали двухместные парты. Их рыжие спины уютно грело августовское солнце, которое в этом кабинете жило всегда. Мацкевич постоянно ругалась, что из-за него совершенно невозможно показывать учебные презентации или фильмы, часто стояла духота, но лично мне все нравилось: и бледно-розовые стены; и умные дядьки на портретах, развешанных по периметру; линолеум со старомодным орнаментом и потрепанным стыком, проходившим под партами второго ряда; цветы в глиняных горшках, тесно расставленных на шкафу в самом конце кабинета; толстые словари на открытых полках – все мне казалось каким-то бесконечно уютным, ламповым, почти домашним.

Все, кроме Мацкевич, разумеется.

Та же сейчас оглашала список дел, которые нам с Лизой требовалось провернуть: разложить учебники комплектами каждому на парту, намыть подоконники и батареи, смахнуть пыль с поверхностей и растений, перетереть книги на полках, отделить мак от проса… Ладно, ладно, последнего она не говорила, но легче от этого не становилось.

Мы с Лизкой решили начать с учебников и дождаться, когда парни все их поднимут в кабинет, а сами сели за списки, из которых нужно было собрать групповой чат в Телеграме и дать Мацкевич права администратора. Первым делом я добавила Лизку, Алису, Еву, Никиту Сергеевича и Чухрай – словом, всех, с кем вместе училась до девятого класса и потому имела в контактах.

«Дорогие одноклассники! – написала я первое сообщение. – Давайте оперативно подтянем народ, кто кого знает!» – И закрепила запись, чтобы ее могли видеть вновь прибывшие. Потом сфотографировала список класса и прикрепила следом, подписав: «Для самопроверки».

Пару минут мы созерцали пустой чат, потом постепенно начали появляться имена. Ко второму шагу я была намерена приступить, когда соберутся все участники.

Парням потребовалось сделать ходок по пять, мы с Лизкой тем временем стали спускать стулья с парт, чтобы было удобнее раскладывать комплекты.

– Насть, сходи лучше за водой пока. Я тут сама справлюсь, – попросила подруга, время от времени поглядывая в телефон и что-то отписывая, видимо, в классный чат.

Мне было не принципиально. Я молча вытащила из-под швабр и тряпок в шкафу большое пластиковое ведро и вышла в коридор. Навстречу по-дедовски шаркал раскрасневшийся Хрущ с высокой стопкой учебников по обществознанию.

– Много вам еще? – чисто из вежливости поинтересовалась я.

– Эта последняя, – пропыхтел Никита Сергеевич. – Парни уже ушли.

– Даже не попрощались?

Хрущ не ответил, удаляясь, да я это и не ему, собственно, говорила: так, сама с собой возмущалась неотесанной грубости новых одноклассников.

Туалеты, как назло, находились ровно в противоположном конце длиннющего коридора. Туда я шла почти вприпрыжку, легкомысленно раскачивая ведро в руке. На месте решила не таскаться два раза и наполнить его сразу доверху, чтобы уже в кабинете разделить воду по другим емкостям: для цветов и пыли, для книг, для подоконников и батарей.

Холодная струя из-под крана характерно ударила по пластиковому дну, и вода начала медленно набираться: напор на четвертом этаже всегда был ни к черту. Я же скоротала время у зеркала на кафельной стене: завязала волосы в гульку, без резинки, за счет их собственной длины, засучила рукава толстовки, выдернула парочку наращенных ресниц, которые за лето поредели настолько, что конкретно эти две подружки выглядели ужасно нелепо. Мысленно поставила себе отметку записаться к мастеру как можно скорее.

Кажется, спустя целую вечность я взвесила наконец-то наполнившееся ведро в руке и тут же пожалела о собственной лени – слишком тяжело. Но не выливать же теперь все обратно, а потом тащиться вновь и ждать! Пришлось нести, как есть.

Пластиковая ручка больно давила на пальцы. Метров через десять я подумала, что надо было все-таки не дурить, а отлить часть и просто сходить потом еще раз, как вдруг мой не до конца созревший порыв остановил незнакомый голос:

– Тебе помочь?

Я даже не успела толком обернуться, проверить, мне ли это вообще было сказано, как из моей руки, не дожидаясь согласия или любой другой реакции, легко и быстро выхватили ведро. Я лишь тихо охнула да так и застыла на месте, провожая взглядом широкие плечи, обтянутые черной футболкой.

Еще через несколько шагов парень остановился и все же посмотрел на меня:

– Куда нести-то?

А я пропала. Прямо на этом месте, посреди пустого коридора, окутанная запахом свежей краски и бархатистым голосом. Простреленная навылет слегка озадаченным выражением будто бы совсем черных глаз. Я никогда, никогда не встречала этого парня в стенах лицея. И вообще таких, как он, видела лишь в кино.

– Я… я… – Мне было очевидно, что нужно что-то ответить, но все мысли предательски разбежались, напуганные грохотом встрепенувшегося сердца.

– Ну? – Идеально ровные, слабо изогнутые брови вопросительно поползли вверх.

– Илюх, ты идешь? – снова раздалось из-за спины.

Антипенко я узнала не глядя.

– Да! – немного повысил голос рыцарь, не отрывая взгляда от моего лица. – Пара минут.

– В четыреста… – А вот собственный голос был мне совершенно не знаком и не свойственен: такой тихий, сдавленный, будто кто-то с силой схватил меня за горло. Пришлось откашляться. – В четыреста девятый.

– Точно? – Уголки его губ едва заметно изогнулись в старательно подавляемой улыбке. – Это твой окончательный ответ или на всякий случай воспользуешься звонком другу?

Я кивнула, потом, испугавшись, что он не так поймет, замотала головой. А после, едва сдержавшись от того, чтобы не залепить себе ладонью по лбу, ощутила, что щеки мои пылают: божечки, только бы не раскраснеться!

– Ну хорошо. – Парень все-таки широко и белозубо улыбнулся, после чего крутанулся на пятках и зашагал в обозначенном направлении.

Я семенила следом, совершенно не понимая, как себя вести и что говорить. Кровь шумела в ушах, коленки дрожали, руки заледенели, нос улавливал тонкий аромат мужского парфюма, очень взрослого, почти агрессивного, но невероятно подходящего ему… Илье.

Я произнесла это имя одними губами, чтобы он не слышал, дабы попробовать на вкус, потрогать языком, принять его в себя и вечность проносить внутри. Имя оказалось мягким, ласковым, теплым, совсем не таким, как его парфюм. И этот контраст меня заинтриговал. Будто дал слабый намек на некий затаенный конфликт в душе прекрасного рыцаря. И непременно волнующую истину, которую ужасно захотелось постичь.

– А налила-то сколько, – проворчал он тем временем, перехватывая ведро другой рукой. Мышцы на его предплечьях красиво напряглись. – Девушкам нельзя такие тяжести носить, не знаешь, что ли? У вас в классе парней совсем нет?

– Трое, – пролепетала я, специально отставая на пару шагов, чтобы лучше разглядеть его высокую и крепкую фигуру. – Но все ушли.

Мне отчаянно хотелось, чтобы коридор никогда не заканчивался. Чтобы парень снова посмотрел на меня, пригвоздил к месту своим пронзительным, темным взглядом, приблизился почти вплотную, вызывая в теле волнительное оцепенение. А я бы изучала каждую черточку его красивого лица и всей грудью ощущала, как тяжел и сладок сгустившийся меж нами воздух. Как бежит с тихим потрескиванием искра.

– Здравствуйте, Ольга Юрьевна, – учтиво проговорил он, ставя ведро посреди класса.

Я маленькой птичкой впорхнула следом.

– Здравствуйте, – отозвалась Мацкевич безэмоционально.

Лизка подняла удивленный взгляд на моего героя, осмотрела его с ног до головы и повернулась ко мне. На это я только и смогла что пожать плечами. Мы с подругой поняли друг друга без слов.

Тем временем рыцарь направился к выходу, но задержался возле меня на мгновение и, чуть склонившись, строго погрозил пальцем:

– Не делай так больше, договорились?

Сглотнуть сухой ком в горле и снова начать дышать я смогла лишь после того, как парень покинул кабинет. Все произошло так быстро…

– Мамочки, – проскулила я себе в ладони, которыми закрыла наверняка красные щеки.

– Что, Настя, учебный год еще не успел начаться, а ты уже кавалеров вокруг себя собираешь? – гаденько ухмыльнулась класснуха, не отрываясь от монитора рабочего компьютера.

И я четко решила брать быка за рога, раз уж речь зашла:

– А вы его знаете? – Я как смогла сделала непринужденный вид, опасаясь, что грымза из вредности ничего не расскажет, если увидит мою сильную заинтересованность.

– Да приходил тут пару раз на каникулах, сдавал русский и литературу для приема в лицей. – И отмахнулась, всем своим видом демонстрируя, что тема закрыта.

Но помощь пришла откуда не ждали.

– Как его зовут? – вдруг подключилась Лизка, зная, что уж ей-то Мацкевич не откажет.

Та вздохнула и поправила на переносице очки, которые носила только при работе за компьютером.

– Так… Имени не помню, если честно. А фамилия Казанцев. Сынок чей-то из кремля. – Она имела в виду наш кремль, нижегородский, администрация города сидела там.

Илья Казанцев. Я произнесла это прекрасное созвучие в голове медленно, по слогам, и снова ощутила приятный трепет в области живота.

С Лизкой мы ничего не обсуждали при мегере, но обеим жизненно необходимо было поговорить. Поэтому уборка у нас прошла в экстраускоренном режиме. Не более чем через полчаса мы выбежали из классного кабинета опрометью, вниз по лестнице, через гулкие коридоры, с крыльца – и прямиком в курилку. А оттуда в близлежащее кафе, чтобы самозабвенно предаться сплетням и восхитительно-наивным мечтам о ближайшем будущем.