Антиколонизатор

Конго встретило нас запахом гниющей зелени и железа. Мы шли по реке Касаи уже четвёртый день, и джунгли с каждым часом становились гуще, темнее, враждебнее. Пароходы «Занзибарская роза», «Лобенгула» и три новых — «Нтонга», «Мабунда» и «Князь Хьюстон» — тащились против течения, и их колёса месили коричневую воду, поднимая со дна ил, который пах тысячелетиями разложения. За кормой, на плотах, связанных из брёвен акации и лиан, плыли копейщики. Их было две тысячи. Ещё тысяча двести стрелков и три сотни артиллеристов шли по берегу, по дороге, которую мы прорубили за три месяца взрывами динамита и потом тысяч рабочих. Впереди, за поворотом реки, лежала Катанга. Я стоял на мостике «Князя Хьюстона» и смотрел в бинокль, подаренный Мендешем. Берега были пусты — ни деревень, ни лодок, ни дыма. Бельгийцы знали, что мы идём. Они угнали людей в глубь территории, сожгли запасы, отравили колодцы. Они готовились к обороне.

— Следы, — сказал Мабунда, появившийся за моей спиной бесшумно, как призрак. — Отряд конницы, человек пятьдесят. Прошли здесь вчера к вечеру. У них были винтовки и, кажется, одно лёгкое орудие.

— Пулемёт? — спросил я, не опуская бинокля.

— Не знаю. Может быть. Мои люди не видели таких машин. Но слышали, как стреляет быстро — много пуль за раз.

— Пулемёт «Максим», — сказал я. — Четыреста выстрелов в минуту. Косит траву быстрее, чем серп. Мы должны быть осторожны.

Мабунда кивнул. Он не боялся ни львов, ни людей, но пулемёты вызывали в его глазах тот холодный, тяжёлый блеск, который я научился распознавать как страх.

— Мы можем обойти, — сказал он. — Там, где река делает петлю, есть старая тропа. Ею давно не ходили, но мои разведчики прошли. Бельгийцы не ждут нас с той стороны.

— Сколько времени займёт обход?

— Два дня.

— У нас нет двух дней, — сказал я. — Через неделю Леопольд перебросит с востока ещё наёмников. Мы должны взять Катангу быстро, пока они не успели окопаться.

— Тогда мы пойдём прямо, — сказал Мабунда. — И потеряем много людей.

— Люди — это ресурс, — сказал я, и голос мой прозвучал жёстче, чем я хотел. — У нас есть добровольцы. Тысячи добровольцев. Они знают, на что идут.

— Знают ли? — спросил он и исчез в дымке, не дожидаясь ответа.

Я остался один. Внизу, на палубе, солдаты чистили винтовки, пересчитывали патроны, молились своим богам. Белые наёмники, которых я нанял за золото, стояли у пушек, покуривая сигары, и их лица были спокойны, почти скучающи. Они уже видели это. Джунгли, реки, дикарей с копьями. Для них это была работа. Для нас — свобода. Я не знал, кто из нас прав.

---

На рассвете пятого дня мы вышли к медным рудникам Катанги. Горные выработки простирались на мили — рыжие пятна обожжённой земли, кучи пустой породы, деревянные вышки, похожие на виселицы. За ними, на холме, стоял форт. Деревянные стены, обмазанные глиной, две башни с пулемётами, частокол. Над фортом развевался бельгийский флаг — чёрный, жёлтый, красный, цвета, которые в этом контексте казались не символами королевства, а предупреждением.

— Гарнизон, — сказал Ндлову, который поднялся на мостик. — Человек двести. Может быть, триста. У них пушки — две, может быть, три. И пулемёты. Мы не можем штурмовать в лоб.

— Не можем, — согласился я. — Но можем заставить их выйти.

— Как?

— Мы будем жечь рудники.

Это была грязная тактика. Рудники принадлежали не бельгийцам — они принадлежали конголезцам, которых согнали на работу, которые умирали под землёй от обвалов и лихорадки. Но если мы сожжём выработки, бельгийцы потеряют свой главный актив. А без актива им не за что будет держаться.

— Ты хочешь уничтожить то, зачем мы пришли, — сказал Ндлову.

— Мы пришли не за медью, — сказал я. — Мы пришли за землёй. Медь останется в земле. Бельгийцы уйдут. Мы построим новые рудники. Свои.

Он не спорил. Он спустился с мостика и начал готовить людей к атаке.

---

Атака началась в полдень. Сначала артиллерия. Десять пушек Армстронга, расположенных на плотах и на берегу, открыли огонь по форту. Ядра ложились с неумолимой точностью — стены крошились, башни рушились, земля вздыбливалась фонтанами грязи. Бельгийцы ответили из своих пушек, но их ядра падали в сотне шагов от наших позиций — у них были старые орудия, с короткими стволами, с истёртыми нарезами. Они не могли достать до нас.

— Прекратить огонь! — приказал я, когда форт превратился в груду щебня и обгоревших брёвен.

Тишина. Потом из форта донёсся слабый ответ — несколько винтовочных выстрелов, беспорядочных, испуганных.

— Первая волна, — сказал я Ндлову. — Добровольцы.

Тысяча человек, вооружённых копьями, мачете и луками, поднялись с земли и побежали к форту. Они не кричали — это было не то наступление, о котором пишут в романах. Они бежали молча, пригибаясь, перепрыгивая через воронки, падая, поднимаясь снова. Из форта ударили пулемёты. Я смотрел в бинокль и считал. Первая очередь скосила три десятка человек. Вторая — ещё двадцать. Третья — пятнадцать. Добровольцы падали как трава под косой, но остальные бежали дальше. Они знали, что умрут. Они знали, что их смерть — это цена, которую мы платим за победу. Они шли на пулемёты, потому что верили, что я, Великий Князь, не брошу их. И я не бросил.

— Вторая волна, — сказал я. — Стрелки.

Пятьсот стрелков с винтовками открыли огонь по пулемётным гнёздам. Они стреляли залпами, прикрывая наступающих. Пулемёты замолкали один за другим — то ли кончились патроны, то ли расчёты были убиты. Добровольцы ворвались в форт через проломы в стенах. Началась рукопашная. Я не видел её — только слышал крики, выстрелы, звон металла. Потом тишина. Потом над фортом поднялся флаг матабеле — тот, который я приказал сделать ещё в столице. Три копья, скрещённые над щитом. Символ нашей земли, нашей воли, нашей победы.

— Потери, — сказал Ндлову, когда я спустился с мостика.

— Триста добровольцев убитыми, сто ранеными. Стрелки потеряли двадцать человек. У бельгийцев — двести пятьдесят убитых, тридцать пленных.

— Триста, — повторил я. — Стоило ли это трёхсот жизней?

— Они знали, на что идут, — сказал Ндлову.

— Знали, — сказал я. — Но это не делает их смерть легче.

---

Пленных мы допрашивали три дня. Их было тридцать — бельгийцы, итальянцы, скандинавы, даже один русский, который служил в Иностранном легионе и завербовался к Леопольду, потому что некуда было идти. Они рассказали о гарнизонах на востоке, о планах контратаки, о том, что Леопольд отправил телеграмму с приказом: «Руки не нужны. Нужен каучук. Пусть платят жизнями».

— Вы слышали? — спросил я русского на его родном языке.

Он побледнел.

— Вы говорите по-русски? Откуда?

— Я историк, — сказал я. — Историки знают много языков. И много историй. Например, историю о том, как Леопольд II убил десять миллионов конголезцев. Вы участвовали в этом?

— Я просто стрелял, — сказал он. — Мне приказывали.

— Вы стреляли в безоружных, — сказал я. — В женщин. В детей. В стариков, у которых отрезали руки за то, что они не принесли каучук.

— Я не знал, — сказал он. — Мне сказали, что это война.

— Это была бойня, — сказал я. — И вы были палачом.

Я отпустил его. Не потому, что был милосерден — потому, что хотел, чтобы он вернулся в Европу и рассказал там правду. Или неправду. Мне было всё равно. Его совесть — не моя забота.

---

Следующие три недели мы занимали территорию. Рудники переходили к нам один за другим. Бельгийские гарнизоны бежали, не принимая боя — они слышали о разгроме форта и не хотели умирать за каучук. Местные племена встречали нас с цветами и песнями. Они приносили еду, воду, рассказывали о зверствах колонизаторов. Женщины показывали свои культи — искалеченные руки, отрубленные кисти. Дети, которые не знали отцов, потому что отцов убили. Старики, которые видели, как их деревни сжигали дотла.

— Вы освободили нас, — сказал один вождь, старый, седой, с лицом, изрезанным шрамами. — Мы будем помнить вас вечно.

— Не меня, — сказал я. — Помните себя. Вы сами освободили себя. Я только дал вам оружие.

— И вы дали нам надежду, — сказал он. — Это дороже оружия.

Я не знал, что ответить. Надежда — это опасный подарок. Она может вдохновить на подвиги, но может и убить, когда рушится. Я не хотел быть тем, кто разрушает чужие надежды.

---

К концу месяца мы заняли всю Верхнюю Катангу и вышли к реке Луалаба. На карте, которую я чертил ночами, это выглядело внушительно: сотни миль территории, десятки деревень, тысячи людей, перешедших под нашу защиту. Но я знал, что это только начало. Бельгийцы не простят потери рудников. Леопольд II поднимет наёмников со всего Конго. Начнётся контратака.

— Мы должны остановиться, — сказал Ндлову. — У нас кончаются патроны. Люди устали. Добровольцев почти не осталось.

— Мы не можем остановиться, — сказал я. — Если мы остановимся сейчас, бельгийцы перегруппируются и ударят снова. Мы должны идти дальше. До Луалаба. До Стэнли-Пуля. До океана.

— Ты хочешь взять всё Конго? — спросил он.

— Я хочу, чтобы Леопольд понял: его время прошло, — сказал я. — Африка больше не его игрушка.

— Это безумие, — сказал он.

— Война всегда безумие, — сказал я. — Но мы уже в нём.

---

В тот вечер я сидел у костра, глядя на звёзды. Они были такими же, как в саванне, но казались ближе, будто джунгли давили на небо, пригибая его к земле. Рядом со мной сидел русский наёмник, которого я отпустил. Он не ушёл. Он попросил остаться.

— Зачем? — спросил я.

— Я хочу искупить, — сказал он. — Я убивал невинных. Я видел, как отрезают руки. Я ничего не делал, потому что боялся. Теперь я не боюсь.

— Вы боитесь, — сказал я. — Вы всегда будете бояться. Вопрос не в страхе — в том, что вы делаете, несмотря на него.

— Что я должен делать?

— Сражаться, — сказал я. — Не за меня. За себя. За тех, кого вы убили. Может быть, тогда вы сможете посмотреть им в глаза на том свете.

Он кивнул и ушёл. Я остался у костра один. Вокруг спали солдаты, наёмники, добровольцы. Они пришли из разных мест, говорили на разных языках, молились разным богам. Но их объединяло одно: они верили, что я смогу привести их к победе. Я не знал, смогу ли. Я был историком, который знал прошлое, но не умел читать будущее. Я знал, что Леопольд II умрёт в своей постели, что Конго станет независимым только через семьдесят лет, что миллионы людей погибнут в этой борьбе. Я не мог изменить историю. Я мог только попытаться. Я подбросил ветку в костёр, и искры взлетели к небу, растворяясь в темноте. Где-то там, за горизонтом, в Европе, люди в сюртуках пили портвейн и решали судьбы Африки. Они не знали, что в джунглях Катанги чёрный профессор строит государство, которое бросит им вызов. Они узнают. Скоро. А пока — я смотрел на огонь и думал о завтрашнем дне. О Луалаба, о Стэнли-Пуле, о войне, которая только начиналась. И о том, что каждый шаг вперёд приближает нас не только к победе, но и к пропасти, из которой нет возврата. Но выбора не было. Мы пошли вперёд. И я пошёл с ними.