Антропология потерянного носка

Случилось это в среду, или, если быть точнее, в ту странную, ничейную временную зону между вторником и четвергом, когда вселенная, по-видимому, перезагружает свои настройки. Леонид Петрович, человек строгого ума и такого же строгого распорядка, стоял перед развешанной на сушилке партией свежевыстиранного белья. В руке у него был носок. Правый. Темно-синий, с едва заметной серой полоской у резинки. Он был теплым, пушистым и глубоко, бесповоротно одиноким.

Леонид Петрович медленно опустил руку. Левого носка не было.
Первой пришла мысль простая и бытовая: упал, закатился под стиральную машину. Он встал на колени – поза, унизительная для заведующего архивным отделом областной библиотеки, – и заглянул в пыльную тьму. Там обитали три монетки неопределенного достоинства, скрепка и настроение легкой безысходности. Носка не было.

Он проверил барабан стиральной машины с тщательностью сапера, перетряхнул корзину для белья, прошелся взглядом по полу вдоль всего маршрута. Ноль.
И тут Леонид Петрович замер. Ладонь, сжимающая теплый носок, стала влажной. Под ложечкой похолодело. Мир, такой прочный еще минуту назад, качнулся, как полка с плохо закрепленными книгами. Если материя бесследно испаряется здесь, в святая святых быта, то где гарантия, что завтра не испарится что-то посерьезнее?

Он отложил правого изгоя на отдельную полку в шкафу. Но с этого дня ритм его жизни дал сбой. Утренний кофе он пил, уставившись на сушилку, словно ожидая, что она сознается. В архиве, раскладывая книги, он ловил себя на мысли: «А где же вторая?» Коллеги стали замечать его новую привычку – в разговоре он вдруг замолкал и водил взглядом по полу. Молодая практикантка как-то спросила: «Леонид Петрович, вы что-то потеряли?» Он вздрогнул и ответил слишком уж громко: «Нет! То есть… да. Но это неважно». Девушка смущенно улыбнулась и быстро отвернулась, оставив его наедине с его неважной, всепоглощающей тайной.

Через неделю на дверце холодильника, рядом со списком продуктов, появилась первая схема. Нарисованная от руки стрелочная диаграмма: «Стиральная машина → Корзина → Сушилка → Шкаф». Путь носка. Место пропажи было помечено жирным знаком вопроса. Как-то раз, заваривая вечерний чай, он поймал на себе взгляд жены. Она молча смотрела на эти схемы, на графики, заполнявшие дверцу. Не сказала ничего. Просто вздохнула – не раздраженно, а как-то устало, будто увидела нечто давно и хорошо знакомое, – и вышла из кухни. Этот беззвучный вздох прозвучал для него громче любого упрека.

Потом схемы множились. На одной была изображена квартира в разрезе с гипотезами о «точках перехода». На другой – временная шкала с отметками «стирка №1 (пропажа полосатого)». Это была работа архивариуса, пытающегося каталогизировать хаос.

«Антропология, – подумал он однажды за ужином в гордом одиночестве. – Да. Необходима инвентаризация».

На следующее утро он совершил раскопки в глубинах гардероба. Стул к шкафу. Охапки «на всякий случай» — на пол.
На диване вырос курган. Леонид Петрович отступил на шаг. И ахнул.
Их были десятки. Пестрое, молчаливое сборище неудачников. Полосатый из нового комплекта — пропал после корпоратива. Серый, стоптанный на пятке — верный солдат трех зим. Он сортировал их, создавая свой личный архив потерь. Это был некрополь. Маленькие саркофаги из байки и акрила.

В порыве он позвонил Семену, физику.
– Алло, – раздался сонный голос. На фоне орал телевизор.
– Семен, это Леонид. Скажи, как ученый: существует ли теория, объясняющая спонтанное исчезновение носков в замкнутом пространстве?
Пауза. Фоновая какофония притихла.
– Леонид, ты бухой?
– Я совершенно трезв. Это вопрос принципиальный.
Еще пауза. Послышался звук потирающего лоб.
– Гм… Если отбросить шутки… В рамках квантовой механики, теоретически… Но носок, брат, это макрообъект. Увы. – Семен вздохнул. – Моя гипотеза проще: они сбегают. От скуки. Попробуй не искать. Может, и выйдет из укрытия. Как кошка.

Но Леонид Петрович не мог не искать. Он начал замечать их повсюду: на улице, в метро, в кадре рекламного ролика. Вселенная оказалась гигантским приютом для одиноких носков. Ровное урчание стиральной машинки теперь слышалось ему как бесконечный, вопросительный монолог.

И финал наступил через полгода, когда он уже почти смирился. Он доставал с антресолей зимние вещи. Из глубины кармана старого пальто, которое не надевал с той самой вечеринки, пальцы нащупали что-то мягкое и спутанное.
Он вытянул.
На ладони лежал смятый, но узнаваемый левый темно-синий носок. Он пролежал в темноте полгода.

Воздух выдохнул из его легких коротким, резким звуком. Рот скривила не улыбка, а гримаса — будто он отпил молока, которое скисло. В голове щелкнуло, холодно и ясно: Не исчез. Забыл. Сам.
Не носок был потерян. Полгода он, как сумасшедший архивариус, составлял каталог апокалипсиса, подозревал в измене саму материю. А «пропажа» все это время мирно спала в кармане его же прошлого, в кармане того небрежного Леонида Петровича, который еще позволял себе лишний бокал и не проверял трижды, пуст ли барабан.
Мир стоял, непоколебимый и равнодушный. Шатался, задыхаясь от выдуманной катастрофы, только он один.

Он надел носки. Оба. Они были теплыми и чужими после долгой разлуки.
А потом подошел к дивану, к пестрой толпе одиноких носков. Взял самого жалкого, иронично помятого, полосатого неудачника и надел на левую ногу. На правую — ярко-розовый, с помпонами. Они спорили друг с другом яростно, на языке дерзкого диссонанса.
Леонид Петрович посмотрел на свои ноги и тихо рассмеялся.

На следующее утро он аккуратно свернул желтеющие листки со схемами и, не глядя, отправил их в мусорное ведро. Носки с дивана он собрал не в пакет, а в большую плетеную корзину, в которой когда-то хранились старые журналы. Поставил ее в угол кабинета, рядом с книжной полкой.
Это был не архив. И не некрополь.
Это был резервный фонд. Наглядное пособие по теории хаотических сочетаний. Напоминание на черный день, что целостность — это часто всего лишь скучная договоренность, и что настоящая свобода начинается там, где надеваешь на ноги два носка, которые в глаза друг друга не видели.