Аньке бы не понравилось

— Бальзак крут. Определенно крут. Мне по нраву, хоть я читала только «Гобсека» из школьной программы, и тот второй рассказ. — Анька поправила наушник с микрофоном, придвинув его ближе к губам. От этого скрипа я поежился.

— Что-то про потерянный портрет. Утерянный, затерянный, потерянный… — она перебирала варианты, силясь вспомнить название рассказа. Её огромные глаза чуть прищурились и глядели в потолок. В такие моменты я представлял, как наблюдаю за её живой мимикой, затаив дыхание, а в темной комнате танцует пыль на свету солнечного луча, пробивающегося сквозь мутное окно. Чертовски камерная обстановка. Даже интимная.

— Не переживай, интернет есть, поищу — опомнился я.

— Так вот там про мужика, который охеренный художник, и уже много лет пишет портрет женщины невероятной красоты. Но показывать никому не хочет, ибо это его вайфу! — она сама усмехнулась с того, что применила это задротское словечко в отношении произведения почти полуторавековой давности. — И дальше варианты: спойлер, или ты сам прочтешь, и мы обсудим, есть ли предел совершенству.

— Хорошо, я прочту, и мы обсудим. Кстати, это «Неведомый шедевр», — я вглядывался в ее лицо через старый монитор с кинескопом, жадно глотал каждое слово, которое она произносила, и спустя минуту уже нашёл рассказ, о котором шла речь. Я предвкушал занимательный диалог.

— Там на вечер прочесть, так что жду — Анька подмигнула мне в камеру. По крайней мере мне хотелось так думать, ведь монитор и разрешение её веб-камеры не всегда позволяли разглядеть мелкие движения лица. — Позже созвонимся!

— Неведомый шедевр… — вполголоса повторил я вдогонку. Только эти слова теперь не связаны с рассказом. Эх, такой комплимент упустила.

Я откинулся на спинку стула, которая ответила тяжелым скрипом, закинул руки за голову и погрузился в мечты, где я кружусь с ней на вытянутых руках у набережной, которую она обещала мне показать, когда приеду к ней. И вот мы лежим в кровати, её белокурые локоны ниспадают на мое плечо, огромные зеленые глаза вглядываются в бездну моей души и распаляют ее жарче доменной печи.

Каждый вечер перед сном я старательно сохранял её образ в памяти, так было после каждого видеозвонка. Мне нравилось в ней решительно всё: длинные ресницы, подчеркивающие неестественно большие глаза, выражающие даже мельчайшее изменение настроения аккуратные брови, губы, которые всегда складываются в очаровательную улыбку — какая живая мимика! Будто лучшие небесные ремесленники корпели над этим удивительным лицом. И даже нос, который казался чуть великоват, лишь добавлял шарм всему этому великолепию. Да, я определенно был влюблен. Она была прекрасна всюду: внешностью, речью, манерами, идеями. Никак не отпускало ощущение, что моя душа резонировала с ее душой, что мы были созданы друг для друга. Пик юношества служил катализатором чувств, и вся палитра была ярче в десятки и сотни раз. Боги, как же хорошо!

Грезы прервал трескучий разрыв артиллерийского снаряда, упавшего на соседней улице. Снова начался обстрел.

—-----------

Мы познакомились в социальной сети, куда обоих привели скука и любопытство. Я просиживал штаны в своей комнате в родительском доме. Двадцатилетнему юноше было накладно упорхнуть из гнезда. Особенно учитывая брошенный университет, где оставалось доучиться всего один курс, и низкооплачиваемую работу, куда я пошел больше из безысходности и желания хоть немного облегчить жизнь семье. После очередной такой смены я уселся на ветхий офисный стул, который ответил почти предсмертным скрипом — газлифт был неисправен. Придвинувшись ближе к монитору, я проехался по брошенным на пол штанам. В комнате определенно стоит убраться.

Кинескоп пискнул, и спустя секунду свет залил комнату. Со скуки я вошел в социальную сеть полистать ленту перед сном и с удивлением обнаружил уведомление о непрочитанном сообщении. Оно было от Аньки.

Анька так же скучала, прокручивая колесом мыши полотно страниц и ссылок, и ей понравился один мой комментарий. Впоследствии то ли скука победила, то ли я вызвал неподдельный ее интерес, но она изучила мою страницу и решилась написать.

Я прочел несколько дерзкое: «Привет. Го знакомиться: 3» — и согласился. Так я обрел самого дорогого мне человека.

Переписка лилась так естественно, будто знакомы мы были не первый день, а всю жизнь. Будто гадкие хирург с акушером в сговоре разделили сиамских близнецов и швырнули их в этот мир в разные стороны. Постепенно переписка становилась более камерной, мы обнажали свои души друг перед другом в ночных текстах, делились сокровенным, делились собой. Мы доверяли друг другу то, что можно доверять только самым близким людям. И однажды, когда Анька не была в сети почти сутки из-за проблем с интернетом, я чувствовал натуральную ломку. Жаждал общения с ней так, словно никто в этом мире более не способен утолить это желание. Неужели я влюбился в текст?!

И в этом было что-то интимное. Каким блаженством было вернуться в наше маленькое убежище, где меня всегда ждали теплое приветствие и занимательные разговоры. А снаружи оставались война, бедствия и прочие проблемы. Особым удовольствием для меня было то, что она называла «перебрасывать из руки в руку»: один из нас предлагал тему, второй подхватывал ее, выражал свое видение — и вот на плоскости уже не точка зрения, а целых две. Мы тянули к ним линии, и порой линии эти переплетались дивными узорами идей и домыслов, что ввергало юные сердца в восторг. Но самый восторг был в том, что, как позже оказалось, влюбился не я один!

—-----------

— В друзья добавляем друг друга или оставляем все как есть? — на третий день знакомства я решился на маленький, но серьезный для меня шаг.

— Хе-хе, серьезный выбор. А че. Ты мне по нраву. — У Аньки была ничуть не раздражающая привычка разбивать одно сообщение на несколько. Конкретно это было из четырех частей. За моим окном громыхнуло.

— Дай пять, ты мне тоже по нраву, — мои щеки едва вспыхнули румянцем. Ее легкая дерзость была мне по душе.

— Отлично, вопрос решен, — два сообщения. Столько же залпов послышалось чуть ближе. Наши отвечают.

— Замечательный исход, — моя радость могла показаться суховатой, но я поторопился отправить как есть. На всякий случай.

Мать облокотилась о дверной проем и, скрестив руки на груди, смотрела на мою ссутуленную фигуру у монитора.

— Сынок, пойдем на кухню, там хоть окон нет, — ее голос был необычайно усталым. Я кивнул, попросив пару минут, и снова вернулся к Аньке. От нее уже были непрочитанные сообщения. Семь.

— Ну, это еще не конец… Вот… Это только начало конца. Боже… Впервые думаю о чем-то как о начале конца, полностью представляя, как туда все валится. Фееричное зрелище.

Признаться, я недоумевал. Мать звала из кухни, вся семья уже собралась там.

— Меня бы несколько огорчило, если бы это действительно был конец. Или ты о самом Конце? Который вообще Конец? — слишком уж быстро я перенял ее манеру делить сообщение на несколько.

— О нет, я не об апокалипсисе, Кали-Юге и прочем. Лишь о моменте, когда люди вдруг стираются из жизни друг друга.

— А ведь такой конец неизбежен. — Я нажал «отправить» и встал из-за стола.

Такой конец неизбежен.

—-----------

— Сидела в четвёртом ряду, отличный вид. — Анька резюмировала свой поход в театр, вид ее был несколько растерян и смущен.

— Что за постановка? — Я никак не мог отделаться от мысли, что слишком прост для походов в театр или музей, но интерес был настоящим.

— «Забыть Герострата». — Голос ее был сухим.

Я побоялся показаться дураком, не разбирающимся в искусстве, и рискнул ткнуть пальцем в небо.

— Античность? — всё, что я выпалил.

— Угу. — всё, что она ответила. Взгляд ее устремился куда-то сквозь. Я забеспокоился.

— Аньк, ты что-то недоговариваешь. Все в порядке? — я старался прочесть ее эмоции, но паршивая связь то и дело смазывала картинку, что меня раздражало, ведь я не мог увидеть Аньку в достаточном разрешении. Только я об этом подумал, связь наладилась.

— В порядке. Просто знаешь… хороши те произведения, осколок которых ты уносишь в себе. Будь это впечатление или мысль, идея… — она слегка нахмурила брови.

Я предвкушал очередное «перебрасывание из руки в руку», и уже не стеснялся того, что не знаю ни пьесы, ни самой истории. Мы всегда подкрепляли свои слова и идеи достоверными фактами или цитатами, если доводилось, и кругозор качественно расширялся, что не могло не радовать. Уже не смущали меня ее нахмуренные брови и отстраненный вид — она облекала хаос мыслей в слова, придавала им форму и смысл, чтобы передать мне. А я жаждал каждый звук, оброненный из ее уст.

— Это нечто. — голос ее стал живым, — Мысль жуткая и притягательная.

Интернет-соединение порадовало, и картинка была максимально отчетливой. Я нежился в глубине изумрудных глаз, но нити разговора не терял.

— Делай что хочешь, богов не боясь и с людьми не считаясь! — нарочито театрально она процитировала пьесу. — Или вот еще: «Кто? Кто построил этот храм?! Признайся, не помнишь. А кто сжег? Герострат!»

Мои пальцы быстро набрали ключевые слова, и уже спустя полминуты я был готов поддержать разговор и культивировать свое видение замысла произведения. Однажды мы с ней пришли к мысли, что интеллект — это не про зубрежку и бесполезную (именно бесполезную) эрудицию. Это про умение работать с материалом, навык оперировать данными в любом их виде и, как было сказано, «ваять бриллианты мыслей из породы слов и образов». Таким образом мы могли говорить буквально о чем угодно.

— Последняя цитата и правда наводит на интересное. — я бросил поиски исторических сведений и вырезок из произведения, ухватившись за эту фразу. — Мужик ворвался с двух ног в историю, не создав совершенно ничего. Даже разрушив.

— Дурная слава тоже слава — заключила Анька.

— Вот да. И ведь правда, созидателям нужно гузно порвать, чтобы запомниться хотя бы своему поколению, а кто-то — р-раз! И в истории. Как мразь, но в истории ведь! Что хотел — то получил… — я умолк, задумавшись об именах командиров, отдающих преступные приказы. Они известны здесь каждому. Те, чьими руками были разрушены дома и жизни. А ведь я не знаю тех, кто возводил наш дом и города, которые подвергаются бомбежкам! Мои мысли прервал смех в наушниках.

— Гузно! Ну ты выдал, конечно, дед! Таблетки свои выпить не забыл? — Анин смех был искренен и заразителен, и в жилах моих теплом разлилась радость, когда я его услышал. Услышать бы вживую…

— Ну погоди, мы тут добротную идею обсуждаем вообще-то! — я деловито скрестил руки на груди, но ее смех стал только громче.

— Добротную! Ты бы еще берестяную грамоту соколом мне отправил с этими словами! — она внезапно улыбнулась так, словно действительно хотела получить что-то, чего касались мои руки. Хоть какую-то частичку меня. Улыбка получилась с налетом скорби.

— А ведь неплохая мысль, но я лучше сам приеду, как только удастся выбить пропуск и убедить мать…

— Не начинай снова, пожалуйста. — отрезала Аня. — Давай вернемся к теме.

Я молча кивнул, опустив глаза. Мы не первый раз касались этого разговора, и каждый раз было больно обоим. За окном уже светало, щебет птиц возвращался вместе с первыми лучами солнца.

— Руки опускаются. — сухо произнесла она. Я застыл, думая, что мы снова вернемся к теме месячной давности об отношениях на расстоянии, но тут же она добавила — От мыслей этих всех. Быть творцом или уничтожить нечто великое. Его имя, между прочим, стало крылатым. Фраза «Геростратова слава» встречается часто. Сам понимаешь, какая это слава…

Я догадывался, чем Анька была обеспокоена. Студентка второго курса, архитектор, сама посещает кружок в театре, и артистичности у нее хоть отбавляй. Грациозная, утонченная, потрясающая. Я бы хотел видеть ее славу, ее расцвет. А кто-то оставляет след в истории грязным сандалем, измазанным сажей и копотью, будучи практически никем.

Тогда я не думал, что досадовало ее другое. Я не мог приехать к ней просто так, ведь мы находились по разные стороны баррикад.

—------------

Почти год длилось наше с Анькой общение. Мы слишком быстро привязались друг к другу, вспыхнули как спички. Было страшно, что, подобно их короткому пламени, так же быстро все это могло погаснуть.

Она мысленно поддерживала меня во время артиллерийских обстрелов, хоть я старался лишний раз не говорить ей об очередных прилетах неподалеку. И действительно большой удачей было, что многие дома в относительно небольшом радиусе от меня пострадали и даже сгорели, а наш дом был цел. Я же старался поддерживать ее во всех ее начинаниях и творческих идеях. Особенно хорошо она рисовала, я восхищался. Восхищался ее работами и ею самой. Ее фантастические персонажи с несколько угловатыми чертами, казалось, были вдохновлены творчеством Бертона, прослеживалось влияние готики. Но это были ее персонажи, лоскут ее души. Однажды она нарисовала нас — две фигуры, склонив головы, прислонялись друг к другу, и ладони соприкоснулись бы, если бы не стена между ними. Собственно это и описывало происходящее.

Сколько раз я воображал себя эдаким принцем, который на коне врывается в ее замок. Сколько раз представлял, как стучусь в ее дверь, пряча букет цветов за спиной. Сколько воображаемых чашек кофе было выпито с ней на пару. А рассветов, которые я мечтал встречать в ее объятиях! Но этого не случилось.

Аньке было тяжело, я тоже был на пределе. Мать наотрез отказывалась пускать меня на ту линию, я же твердил ей, что с оформленным пропуском мне, как гражданскому, не грозило ничего. Бесполезно. Духа не хватало перечить родительнице, как и не хватало средств для поездки. Ситуация патовая — и это стало первой выпавшей палочкой в дженге наших с Анькой отношений.

Анька ждала достаточно долго, стоит отдать должное, но когда отношения на расстоянии доводили до хорошего? Нервы сдавали у обоих, и мы вздорили по любым мелочам. Однажды маленькая ссора переросла в скандал с истериками, и в сердцах мы разошлись. С одной стороны это было правильно, ведь нет ничего хуже для женщины, чем неопределенность. Худой конец был лучше томительного ожидания непонятно чего, и я мог ее понять. Плох тот мужчина, чья женщина бьется в подвешенном состоянии, но выхода не было. В пылу ссоры я выбрал покой своей семьи, а она — себя.

—------------

Удивительным образом подсознание шутит на больные темы. Арахнофобу подбросит огромного паука в сон, сделав его кошмаром. Матери-паникерше приснится маленький закрытый гроб, и она точно будет знать, что в нем. Интересно, корило ли подсознание Герострата за его поступок? Или он решительно верил в то, что это было правильным? Цель ведь достигнута.

Мысли о Герострате перетекли в мысли об Аньке. Уже несколько лет прошло с тех пор, как мы с ней повздорили последний раз, и общение прекратилось. Я вспылил и тысячекратно пожалел об этом, но было поздно. У нее теперь другая жизнь, и я не имел права вмешиваться в нее, а приближаться на правах друга по переписке мне не хватало духа, особенно после ссоры. Так и слонялся я по жизни, держа лишь образ, запечатленный в душе. Но и была отрада — я видел ее во снах. Подсознание либо пошло навстречу больному сердцу, либо снова играло по своим жестоким правилам. Но радует, что только я усну, мне снова повстречается Она.

Первый сон оказался кошмаром.

Почему-то естественным кажется все, что происходит во сне. Не насторожил абсолютно пустой автобус, грузно стоящий в ожидании единственного пассажира. Не насторожила неестественная освещенность ночных трущоб, ведь небо было абсолютно черным. Нормальным показалось то, что из салона ничего не было видно, так как все окна были заколочены фанерой. И когда двигатель взревел, а автобус тронулся, до меня дошло, что я еду в другую сторону от места, куда мне нужно. Но я понятия не имел, куда вообще собирался.

Опомниться не успел, как оказался стоящим у террасы большого здания, похожего на особняк или загородный ресторан. Липкий воздух тянулся через ноздри, обдавал их прохладой, и даже слышался шелест ветра, переплетающийся со стрекотом сверчков. Низкие фонарные столбы освещали ночной двор по периметру, каменные плиты отражали холодный свет, а в центре этого великолепия стоял белый фонтан. Между панорамными окнами была дверь нараспашку, и оттуда струилась по ветру белая занавеска, словно шлейф свадебного платья. За ней стояла Она. Анька…

— А чего ты ожидал? — ее слова грозным колоколом ударили в уши. Я оробел, поспешил объясниться, попросить прощения за былые обиды и невыполненное обещание. Ватные ноги увязли в землю, каждый шаг был невероятно тяжелым, сердце затрепетало. Она стоит в пяти метрах от меня! Я вижу ее силуэт! Только бы коснуться ее руки, совершить то, что было невозможным долгие годы!

Анька стояла неподвижно, и ткань нежно облегала ее всю, скрывая лицо и тело. Я же протягивал руки, напрягая даже кончики пальцев, стараясь как можно скорее дойти, но увязшие ноги отказывались передвигаться. Сверчки прекратили свою трель, все звуки замерли, оставив только редкий звук падающих капель в фонтане. Гнетуще громкий звук. Жгучее желание заговорить, исповедаться, коснуться и обнять, чтобы больше не отпускать — и против этого свинцовые ноги, шум капель и ее пронизывающий взгляд, от которого стыло сердце. Взгляд, который не смогла спрятать ткань. Когда я все же сумел приблизиться на расстояние вытянутой руки, капель вдруг сменилась ревом воды, будто тысяча водопадов с чудовищной силой била над моей головой. В следующий момент я, липкий от пота, распахнул глаза в своей кровати.

—--------------

Весь следующий день я был разбит. Вернувшись домой после рабочей смены, я снял обувь и отряхнул ее от снега. Прошел в гостиную и застал отца спящим в кресле. На его груди размеренно вздымалась и опускалась книга в такт дыханию. Стараясь не издавать лишнего шума, я прошел на кухню и подбросил уголь в печь.

Электричества не было вторую неделю, все улицы умолкли, и редкая метель завывала между домами. После последнего обстрела мать с сестрой уехали в соседний город, где хоть немного безопаснее. Туда, где есть свет с водой, где можно принять душ и смыть с себя гнет действительности. Дома же остались только мы с отцом. Война войной, а поддерживать порядок в доме и дворе нужно было постоянно. Особенно зимой, поэтому мы дежурили у печи, убирали снег во дворе и занимались прочими бытовыми задачами.

Я тихонько переоделся и умылся теплой водой из таза, стоявшего на печи. Снаружи быстро стемнело, и я рад бы уснуть, но что-то не давало этого сделать. Я прошел на кухню и зажег импровизированную свечу — хлопковый фитиль, пропитанный растительным маслом и протянутый через небольшое отверстие в жестяной крышке от банки. Сама баночка была наполовину заполнена маслом. Коптило ужасно, но зато это очень доступный источник света. Я решил почитать перед сном.

Спустя полчаса глаза болели и слезились от неравномерного света свечи, и я решил принять пару таблеток снотворного, чтобы поскорее уснуть. Отец уже перекочевал с кресла в кровать, хрипло поздоровавшись по пути, и я подумал, что у меня не было сил даже перекинуться парой слов. Тут же вспомнил, как с Анькой мы могли ночи напролет говорить абсолютно обо всем и ни о чем. Я ужасно скучал по ней.

С этими мыслями я накрылся тяжелым ватным одеялом и провалился в сон.

Весеннее солнце грело макушку, повсюду слышалось щебетание птиц, легкий ветер разносил лепестки абрикосов по улицам. Я стоял по колено в воде и, виделось, во всем городке не было места, где был бы сухой тротуар. Почти что венецианские каналы, только вода была прозрачной и теплой. Место было похоже на парковую зону: под водой колосилась зеленая трава, деревья высажены в ровные линии и образовывали своеобразные коридоры. Совсем неподалеку были ряды пятиэтажных жилых зданий, у крылец которых стояли утопающие скамейки. Из окон тут и там свисали белые простыни вперемешку с сушившейся на балконах одеждой. Поодаль виднелся центр с высотками. Небо было голубым и безоблачным. Ко мне подошла гондола с людьми на борту, я залез в нее. Гондольер оттолкнулся от бордюра, и мы неспешно отправились вдоль парка в сторону центра. Где-то вдалеке слышалась капель, я поежился.

С интересом я вглядывался в лица пассажиров и заметил, что никак не мог запомнить их. Будто эти лица были нарисованы масляными красками и потерты неаккуратным мазком художника. Но было одно, которое я узнал сразу. Под почти белыми локонами сияли два изумруда глаз. Губы были чуть сжаты, а скулы слегка поблескивали на солнце. Анька…

Я тотчас оторопел, не веря своим глазам. Она со скучающим видом провожала стволы деревьев, мимо которых шла гондола. Жемчужного цвета сарафан прикрывал ее голени наполовину, и подол его заигрывающе плясал на легком ветру. Будто не видя меня или не желая видеть, она обхватила своими маленькими руками одну ногу, согнутую в колене, и отвернула голову сильнее. Локон упал ей на лицо, закрыв его. Аня поправила его пальцами, обнажив свое аккуратное, слегка оттопыренное ухо, в которое я когда-то мечтал шептать нежности. Спустившись взглядом по тонкой шее, я остановился на выразительных ключицах, которые когда-то приковывали мой взор к экрану. И без того миниатюрная, в такой позе она казалась совсем крошечной. Хрупкая лебедь, утонченная и обаятельная.

Я сглотнул и попытался позвать ее, но голос предательски пропал. К тому времени мы остановились у какого-то подобия причала, все начали выходить. Я же вышел вслед за Анькой, которая так и не одарила меня взглядом, пока я бесстыдно блуждал по ней глазами, не в состоянии сказать и слова.

Здесь уже была полноценная суша. Брусчатые тротуары опоясывали фундаменты домов, первые этажи которых были сделаны под кафе и магазины. Каблуки цокали по кладке, пассажиры разбредались по переулкам.

Капель слышалась более отчетливо, и с каждым шагом, где я догонял ее, звук становился сильнее. Живот свело от переживаний, а макушка вспотела. Но тем не менее я приближался. Я должен был ее коснуться. Солнечный блик вспыхнул в витрине лавки неподалеку, я на мгновение остановился и зажмурился. Открыв глаза, я обнаружил, что Анька пропала. Шум капель стал еще громче и сводил с ума. Неужели упустил? Досада и горечь вновь накрыли меня словно штормовые волны — незадачливого рыбака на дряхлой лодчонке. Внезапно я почувствовал, как маленькая ладонь коснулась моей и легонько сжала пальцы. Чуть дрогнув, я повернул голову и остолбенел — Анька держала меня за руку. Я чувствовал тепло кожи, ее бархатистую нежность. Лицо ее все так же отказывалось повернуться ко мне, и смотрела она куда-то в сторону, не дрогнув ни единым мускулом. Капель прекратилась.

— Не тормози. — Анькин голос звучал с ноткой обиды.

Я не мог сдвинуться с места, тело не слушалось. Даже моргнуть оказалось неподвластным действием. Кое-как я справился с шоком и чуть сжал ее руку в ответ. Кожа была теплой и бархатистой — настоящей.

В ответ удалось только робко промычать, на что Анька рассмеялась:

— Эй, мне всегда нравились наши разговоры, но вот этот! Ты превосходишь сам себя! — ее непосредственность и искренний смех вернули мне волю над телом.

— Прости, ты меня ошарашила, — взгляд упал на ее губы, — И я… Я… — глаза блуждали по ее лицу, и тут я заметил, что она наконец-то смотрела на меня. Щеки покрылись румянцем.

— Пойдем, скоро начинается! — Анька потащила меня за руку, и я, спотыкаясь, пошел за ней быстрым шагом. Для девчонки на голову ниже меня она передвигалась на удивление юрко.

Мы подошли к площади, в центре которой была доска объявлений, обклеенная афишами предстоящего спектакля. Во мне была уверенность, что идем мы именно на него. Сама площадь представляла собой эдакий брусчатый островок, вокруг которого возвышались здания с сияющими вывесками. Архитектурой они напоминали доходные дома начала прошлого века. Одно из них выделялось: массивные мраморные колонны обрамляли лестницу, ведущую к крыльцу, у которого стояли люди в строгих костюмах. Слышался смех взрослых мужчин, дамы выпускали клубы дыма из сигарет на длинном мундштуке. Над огромной двустворчатой дверью была надпись: «ТЕАТР» — мы направлялись туда.

— Ты здесь занималась? — Это все, что я смог произнести за все это время.

— Да… Скучаю по этим временам. — Анька была задумчивой.

— Я тоже скучаю. — я хотел сказать: «по нам». Или: «по временам, когда мы созванивались после твоих занятий», и Анька тут же понимающе посмотрела на меня, словно знала, что у меня на душе. Из открытой двери в помещение раздалось три звонка. Мы поторопились.

На входе стоял турникет, где нужно было вставить билет в приемник, Анька легонько толкнула меня в локоть:

— Ну, доставай. Или почетный зритель забыл билет?

— Почетный зритель? — я переспросил, удивленно подняв брови.

— Этот спектакль поставлен для тебя, разве ты не получал приглашение?

Я впервые посмотрел на себя. Строгий костюм: лакированные туфли, черные брюки, рубашка, пиджак с карманами, а на шее был галстук-бабочка. Из кармана я выудил два билета и по одному протянул в приемник. Нас пропустили.

Войдя в зрительный зал, до меня дошло, что я не посмотрел, какие у нас места.

— Четвертый ряд, идем. — Анька будто мысли читала.

В зале не было абсолютно никого, и я втайне надеялся, что так оно и будет.

Сцена была поделена на две части стеной. Ту, что справа, я узнал сразу — это моя комната. Несложно было догадаться, кто должен был проживать в левой комнате. В оркестровой яме свет сделался тише, заиграла музыка. Альты и виолончели нагоняли напряжение, духовые целыми нотами подчеркивали сильную долю, где-то затесался клавесин. Два прожектора — голубой и фиолетовый, — были направлены на нас, после чего плавно потянули свет на сцену. Анькин цвет был фиолетовый. Я посмотрел на свою спутницу, но кроме дрожи ресниц на остекленевших глазах ничего не заметил — она была поглощена предстоящим выступлением.

Аплодисменты заполонили зал, но нас было всего двое. «Возможно, запись» — подумалось мне. Когда свет прожекторов достиг комнат, музыка стала тише, мягче.

Актеры показались мне карикатурными. Аньку играла очень уж худощавая дылда с орлиной горбинкой на носу. Парик на ней держался так плохо, что черные волосы топорщились и выпирали, но вот кремового цвета футболка, в которой она часто выходила на связь, выглядела очень естественно. Мой же «двойник» более походил на забулдыгу за тридцать с проплешинами и животом, нависающим над протертыми спортивными штанами. И сидел он у монитора слишком уж ссутуленный. Предчувствую сатиру. Мое место стало каким-то тесным и неудобным, зал наполнился духотой. Откуда-то послышался зычный низкий голос:

Нет повести печальнее на свете

Чем повесть о влюбленных этих!

Исход трагедии известен.

Ну а вы на ус мотайте, дети!

Голубой свет усилился, «я» встал со стула и повернулся к сцене:

Тоскливо мне было жить эту жизнь

Ничто не имело ни радость, ни вес

И чудо! Взмываю я легко ввысь

За руку с ангелом, сшедшим с небес

Украдкой я взглянул на Аньку — ноль эмоций. Послышались торжественные ноты, занавес. Странно, что «ей» реплик не досталось. Погас свет, через минуту занавес открылся, снова зажглись прожекторы. На этот раз вся сцена была залита красным. Комнаты были намеренно разрушенными, актеры были всклокочены. Они склонились к разделяющей их стене, упершись кулаками. Было видно, как тяжело они дышали.

Незаметны года, где любимые рядом

Что значит для них это время?

Минуты же режут любую отраду

Раздора посажено семя

В чем разница? Ведь время и там

И здесь течет неизменно

Заметьте! Увидьте! Меж ними стена!

Не случилось локации смены

Мне стало чертовски жарко и неуютно. Я попытался взять Аньку за руку, но она ее убрала, все так же неподвижно наблюдая за происходящим. Свет в «ее» комнате усилился.

— Я устала, ты же видишь, что выхода у нас нет. Ты там, я здесь. Ты стремишься изменить это, но хоть на шаг ты приблизился? — в ответ молчание. — То-то же. Пойми, ты как воображаемый друг. Ты есть только для меня, но согреть не можешь. Не можешь коснуться, обнять, шепнуть мне пару нежных слов. — молчание, — И все же я буду рядом.

НЕ БУДЕТ

Всегда смогу поддержать тебя, всегда порадуюсь. Разделю твое горе, приумножу твою радость.

НЕ СМОЖЕТ

Ведь это возможно?

НЕВОЗМОЖНО

Но почему?

ТЫ САМ НЕ ДАШЬ

Началась партия «меня». Стало невыносимо жарко. «Я» начал:

— Я не смогу вынести этого. Знать, что ты будешь разделять тепло с другим, пока я на задворках…

— А что нам еще остается? Я и так стараюсь сохранить хоть что-то хорошее! Что-то, что утешит… — она была искренней. Больно.

— Я не смогу… — Каждое слово дается тяжело.

— Если тебе нужно время, я дам его тебе. Но и меня пойми, я не могу ждать вечно. Все же имею я право выбрать себя? — Я помню, как она говорила это мне. О нет, только не это! Не говори эту глупость, пожалеешь!

— Не думаю, что это поможет. — Черт, сказал.

— Хочешь, чтобы я оставила тебя? — холодный голос, сердце на секунду замерло. Сейчас будет больнее всего.

— Так будет лучше… — Кретин.

— Не ожидала… Что ж… — Она сползла по стене и обняла колени, — Тогда прошу, пообещай мне, что когда найдешь что-то свое, то будешь крепко держаться за это, никому не уступая. Потому что теперь я не смогу дать тебе наставления или поддержку. — горькая улыбка легла на лицо, — Я хочу верить, что ты справишься.

Я вцепился пальцами в кресло, тело затрясло. Маленькая ладонь легла на мое плечо, и я посмотрел Аньке в глаза. Она действительно была рядом.

— Я потерял лучшее, что было со мной, прости… — «Я» слегка стукнул стену головой и беспомощно сполз, свернувшись калачиком.

— Если бы я была так дорога тебе, ты бы так легко не сдался. Ничего, перегорит. — Анька сказала это в унисон с актрисой. Я в ужасе зажмурился. Открыл глаза я уже лежащим на сцене. Красный свет нещадно слепил, я попытался встать.

Из-за стены послышалась последняя реплика:

— Может, жизнь еще столкнет нас лбами. Так что до новой жизни.

Свет на секунду погас, а потом зажегся классическим теплым цветом. Луч был направлен строго на меня. Сцена была пуста.

Я чувствовал себя осужденным. Что-то гадкое внутри юлило и пыталось заставить меня убежать, но ноги вновь не слушались. Из-за света я не видел Аньку, которая, как я думал, сидела на своем месте в четвертом ряду. Голос диктора словно нанес первый удар:

— И все же, что помешало тебе, парень?

Я вспомнил, как мать кричала, что не пустит меня: «Только через мой труп!». Она переживала, а я боялся причинить ей боль. Вспомнил, как получил месячный заработок на своей работе, и этого впритык хватило бы на билет в один конец. За месяц тяжелой работы! Но ведь была возможность копить несколько месяцев, а я ей не воспользовался. Неужели я уже тогда похоронил эту идею? А, может, виной война, вселившая страх в жителей обеих сторон. Война, из-за которой матери не отпускают сыновей за их мечтой. Из-за которой в конце концов гибнут и страдают люди!

— А, может, все же возьмешь ответственность сам? — Анька сидела на стуле позади меня, закинув ногу на ногу, и взгляд ее шел сквозь меня. Будто восковая фигура.

Ужас сковал меня, налип на тело подобно нефти, проник в самые поры. То, что я боялся признать, настигло.

Анька продолжала:

— Ты сам боялся. Боялся, что опасения матери оправдаются. И тебе было страшно, что я не увижу в тебе достойного меня человека. Что тебе не хватит стержня быть со мной или забрать меня с собой. Ты и сейчас боишься быть взрослым, взять что-то в свои руки. А ведь я была твоей, ты знаешь. Что ты чувствуешь?

— Боль.

— До сих пор?

— Как в наш последний день. Мне жаль себя. Знаю, это не то качество, которое должно быть присуще мужчине, гордиться нечем. Но я…

— Искренне любил меня. Я знаю. — Анька встала и подошла ко мне, взяв за руки, — Просто ты был малодушным юношей. Нестрашно. Я рядом.

Послышались аплодисменты и свист со стороны зрительного зала, полетели розы на сцену. Анька взяла одну и вплела в свои волосы. После этого она взяла меня за руку, и мы поклонились невидимой публике. Поймав ее взгляд, я услышал:

— Хорошие колеса ты принял, кстати. Увидимся!

— Что?

И я проснулся.

—--------------

Метель завывала за окном так, что заледенелые ветви шелковицы, согнувшись, били в мое окно. Из дымохода слышался вой погоды, а я, оцепенелый, лежал под одеялом и неподвижно глядел в потолок. Двоякие чувства разрывали меня изнутри. С одной стороны снотворное позволяет преодолеть «капель» и «гул», и это здорово. Но с другой стороны на меня вновь нахлынули воспоминания о собственной глупости и несостоятельности. Только вот мог ли я тогда иначе?

Очертания комнаты стали более четкими, я поднялся с кровати. Отец уже ушел на работу, заботливо подбросив уголь в печь и приготовив завтрак. Жаренный в невероятном количестве масла куриный окорок, уже остывший. С хлебом очень сытно, хватало на половину дня. День был тихим, если не брать во внимание метель, зато в голове проносился ураган хаотичных мыслей и воспоминаний.

После разрыва с Анькой я все же написал ей дважды. Первый раз был тогда, когда война постучала и в ее дверь. Там я повстречал ту жалость и недоумение, которую она, наверняка, видела во мне, когда речь заходила об этом. Но ей повезло — Анька успела улететь в другую страну, где безопасно. Ей не придется воочию видеть эту боль, но все равно сердце ее разрывалось — она покинула дом и близких. Не по своей воле оставила их страдать и уж наверняка корила себя за это. Такая уж человеческая натура — делать себе плохо, если кому-то хуже. Будто своим страданием можно облегчить боль близких. Напрасное и глупое, но такое благородное явление.

Второй раз был скорее выстрелом на удачу. Мне чертовски не хватало ее. Некому было открыть израненную душу, не было того убежища, в которое я так рвался каждый день. Не было и тех нас. Может тосковал я вовсе не по ней, а по чувствам и ощущениям, которые я испытывал, будучи влюбленным юношей? Тосковал по тому себе? Ее ответ на мое длинное сообщение пришел спустя три дня, и частично там я нашел ответ на эти вопросы. В своем ответе она походила на императрицу, которая с сочувствием и бережностью гладила стоявшего на коленях прокаженного, схватившего ее за подол. Она почтила наше теплое прошлое, но твердо дала понять, что былое там и осталось, нечего ему возвращаться. Там остались те молодые мы с Анькой, а сейчас мы другие люди. Сама того не зная, она сильно тронула меня, я узнал прежнюю Аньку. Она снова коснулась любимой античности в своей речи, где сравнила нас с «кораблем Тесея».

Тягучая ностальгия подошла к концу, когда я почувствовал похолодание в доме. Черт! Забыл проследить за печью, и она погасла!

Следующий час я провел за растопкой и готовкой, и в это время зрела идея: а не попробовать ли принять еще таблетку снотворного? Оставив ужин для отца на теплом краю печи, я побрел к домашней аптечке. Я проглотил две последние таблетки, запил водой и улегся в кровать. Последней мыслью перед сном было осознание того, что я так и не поел за весь день.

Нашел себя я уже стоящим по колено в воде около затопленного парка. Знакомые очертания городка почему-то заставили меня тяжело сглотнуть. Будет ли Анька здесь? Небо было пасмурным, беспокойный ветер колыхал деревья, от чего уже пожухлые листья собирались в танце и взмывали ввысь. Кажется, надвигается гроза. Удивительно, но вода, покрывшая местность, не давала ни единого колыхания, будто сама ее суть претила законам природы и физики. О том, что это сон, разумеется, ни единой мысли не было.

Некогда белые простыни, свисавшие из балконов пятиэтажек, превратились в рваное тряпье, деревья будто перенесли ураган — стволы были погнуты, и ровные ряды превратились в подобие зубьев поплавленной расчески. Было впечатление, что все покинули еще недавно живые улицы, но все же тут и там сновали люди, прятавшие свои размытые лица под воротниками.

Я зашагал к домам, оглядываясь по сторонам. Глянув за спину, я удивился тому, что по ту сторону был лишь ровный горизонт, где серое небо сливалось с такой же серой линией воды. Ни единого намека на сушу или хоть какие-то постройки. Одинокий город, клякса на бескрайнем сером полотне. Только я подумал, что Анька может быть в центре, как прибыла гондола, едва не задев меня бортом. Уже по обыкновению я сел на единственное свободное место, и мы неспешно пошли в сторону высоток мимо царапающих веток деревьев. Аньки на борту не оказалось.

Сойдя на причале, я направился в сторону театра. Виднелась площадь. Вместо Аньки меня ждал автобус. Его заколоченные фанерой окна показались мне естественными, как и то, что я оказался единственным пассажиром. Автобус тронулся. Спустя несколько мгновений я очутился на улице с едким чувством, что я снова приехал не туда. Застучала капель. Каждый раз сводило нутро от этого звука, ведь подсознательно я готовился к устрашающему гулу. Звук капель становился громче, и только я напрягся, все внезапно прекратилось, а ладони что-то коснулось. Анька как ни в чем не бывало разглядывала мои пальцы, перебирая их в своих руках, на ее лице была легкая улыбка.

— Ты приехал! — ее восторг был почти осязаем.

Я же ничего не сказал, а просто заключил в свои объятия. Неужели это на самом деле? Я приехал к ней! К моей Аньке!

— Пойдем, я замерзла. — она аккуратно отпрянула от моих долгих объятий, и мы побрели в какие-то трущобы. Старые дома застыли в агонии с зияющими дырами вместо окон, провожали нас гулким завыванием ветра и шелестом опавших листьев на старые шиферные крыши. Подошли мы к единственному пятиэтажному дому, Анька с усилием отворила скрипучую дверь в подъезд. Мне подумалось, что давно я не встречал деревянных входных дверей.

Подъезд встретил нас сыростью, там будто само время замерло вместе с пылью, которая неподвижно висела в воздухе. Много пыли, что странно для влажного помещения. Как и странно обилие водопроводных труб, переплетающихся тут и там. Откуда-то капала вода, и этот звук заставлял волосы встать дыбом. Пройдя мимо затопленного коридора (снова вода!), Анька открыла единственную приличную дверь. Она вела в ее комнату. Боги, как я мечтал откинуться на ее кресле и неспешно болтать о всяком, пока она рисовала или занималась другими своими делами, сопровождая их разговорами. Вполголоса, смакуя каждый миг, каждое слово.

— Никогда бы не подумал, что окажусь в святилище, — моя попытка пошутить очевидно провалилась, но Анька учтиво хихикнула.

— То есть, я для тебя святая? — она набросила на себя толстовку, которая явно ей не по размеру, рукава свисали.

— Ты была для меня светочем. Той, за кем хотелось идти.

— И ты наконец пришел. — Анькина улыбка показалась мне горькой. — Кстати, возьми стулья.

Я взял два складных стула, которые были облокочены к прикроватной тумбочке и, так и не успев рассмотреть комнату внимательнее, вышел за ней в дверь.

Открыл глаза я уже на крыше одной из высоток в центре. Стулья были разложены, Анька сидела на одном из них и пригласила меня присесть на второй. Усевшись на таком расстоянии, чтобы можно было дотянуться друг до друга руками, мы окинули взглядом крышу. Ветер поутих, в рассветных сумерках уже можно было заметить очертания города, наполовину погруженного в воду. Вон там был парк, а вот гондола мирно покачивалась в ожидании следующего дня. Или следующего моего визита.

— Что ты знаешь о языках любви? — вдруг спросила Анька.

— Лишь то, что их пять. Ну, слышал. — я силился вспомнить, какие же это языки, и где я слышал о них.

— Слова, действия, подарки, касания и… вроде как… время. — она ненадолго замолчала. Солнце начало пробиваться лучами сквозь тьму, очертания города становились четче.

— Да, точно. Ты же мне это и говорила, помнишь? Еще говорила, что в касаниях лажаешь меньше всего. — я засмеялся. — А почему ты вдруг вспомнила об этом?

— Да так, ничего. — она умолкла, не желая снова меня ранить. Я же задумался.

— А ведь кроме слов и своего времени я так и не смог ничего тебе дать.

— Парень, прекращай копаться! — Анька постаралась защитить меня от дурных мыслей. — Давай рассудим. Сейчас мы с тобой разговариваем — раз. Время вместе — два. Ты приехал ко мне! Три! — она подошла, обвила мою шею руками, прижалась щекой к моей голове, — Четыре! А пятое… Помнишь, ты отправил мне свою футболку и любимую книгу? То-то же!

Мне стало удивительно хорошо, и солнечные лучи коснулись наших тел.

—--------------

Взгляд сфокусировался на обеспокоенном лице отца. Свет пламени от свечи мягко ложился на его седые волосы, отражался на скулах — о, как он исхудал за это время! — а зрачки его глаз беспокойно блуждали по моему заспанному лицу.

— Сынок, все в порядке? — грубая ладонь коснулась моего лба. Поняв, что так температуру не почувствовать, отец повернул ее тыльной стороной. — Ты даже не поел.

— Да, бать, порядок. Может приболел слегка, аппетита совсем не было. — Пришлось соврать. Живот предательски заурчал, под ложечкой тянуло от голода.

— Как смена? Поставишь, пожалуйста, чайник?

— Очередную партию зерновозов не пустили, производство стоит. Выбиваем остатки, а после этого мельница закроется на неопределенный срок. — Будь у отца в руке шапка, он бы бросил ее наземь, я уверен.

Мы прошли на кухню. Дома было тепло, а значит, спал я относительно немного. Остывший окорок ждал меня на прозрачном блюде. Раньше сервиз из тарелок, блюд и чайного набора покоился на видном месте за стеклянной дверцей шкафа. «На особый случай» — говаривала мать. Когда мы вернулись домой после двух месяцев тяжелых боев близ нашего поселка — первым делом достали эту посуду и стали ее использовать. В каждом был страх, что мы можем не застать этот «случай». Забавно, но и это можно назвать «особым».

— До конца зимы осталось не так уж и много времени. Может, успеют оформить машины? Или давальцы наконец проснутся да предоставят сырье? — я вгрызся в окорок, выдавая свой голод. Отец с облегчением вздохнул. Есть аппетит — значит здоров.

— Будем надеяться. В любом случае без хлеба нас не оставят, но на цены это может сильно повлиять. Кстати, я зарядил твой телефон, держи. Хоть будем на связи. — батя протянул мне кнопочную «Нокию», я вытер засаленную руку салфеткой и, кивнув, спрятал телефон в карман. Предприятия стратегического значения не могли оставить без электричества и материалов, хотя случалось всякое. Батя работал на таком, так что все, что можно было зарядить, мы заряжали у него.

После ужина отец привел себя в порядок и сел немного почитать перед сном. Мне же совершенно не спалось, так что я нашел укромный угол, в котором хоть как-то ловил мобильный интернет, и залез в ту самую соцсеть. После таких снов было сильное желание разбередить старые раны, окунуться в вязкую тину рефлексии. Вспомнить, за что и почему я полюбил Аньку настолько, что даже спустя столько лет ее образ не покидает моего сердца.

Удивительно, сколько нового можно узнать о самом себе, оглядываясь в прошлое. Можно пожурить себя за сказанную глупость, а можно и восхититься былой резвостью ума. Посмотреть на характер с высоты нажитого опыта. Это как смотреть хороший фильм, зная концовку — ты помнишь основной сюжет, но вот игра актеров поражает тебя каждый раз. И взгляд не оторвать от экрана.

«Когда, например, человек тебе симпатичен, ты невольно подстраиваешься под его интересы, старательно вписываешься в его круг, заполняешь собственные пробелы, где они есть. Можно сказать, ты — это отголоски чужих вкусов» — даже сейчас я нахожу ее слова мудрыми. Сам ведь перенял у нее добрую половину культурного кода.

Листая ленту сообщений, мое лицо сменяли улыбки, грусть, сожаление. Но тем не менее это со мной было! И это было очень ценно.

— Хэй, пятиминутка пошла. — я написал ей это в четыре утра. Мы не хотели прощаться перед сном, но приходилось.

— Итого — доброе утро. Не круто сбивать режим. Мы не правы. — что-то неуловимо притягательное было в ее манере общения. Не исключено, что я воспринимал это так через призму своей влюбленности.

— Совсем не круто. Но ведь есть что-то волшебное в болтовне до утра, верно? — вспомнилось, как я встречал рассветы с ней по ту сторону экрана.

— Ты прав. И нам не мешают. А пока ты разрешаешь мне рисовать под наши беседы, это прекрасно.

— Мне нравятся твои рисунки, ты же знаешь. Ты можешь рисовать под все наши разговоры. Ночь — самая пора для задушевной болтовни обо всем и ни о чем, для дурачеств и прочего.

Воспоминания вызывали улыбку, глаза жадно впивались в слова на маленьком экране телефона, и остановиться было невозможно. Жажда получить хотя бы долю того, что я чувствовал ранее, была неодолима. В некоторых моментах я находил себя слишком слабым:

— Не хотелось бы терять то, что есть сейчас. — С чего у меня был такой пессимистичный настрой?

— Все пройдет. И это тоже. — Анька сослалась на любимую античность: надпись на кольце царя Соломона.

— Само собой, и этому однажды придет конец. Он ведь приходит всему, рано или поздно. И хорошему, и плохому. Но ждать его я не хочу.

— А ты и не жди. Наслаждайся тем, что есть, и будь что будет.

Двое неуверенных юнцов аккуратно прощупывают почву друг между другом, словно котята, боящиеся загнать занозы в крошечные лапы, но так стремящиеся пройти терновник и потереться мордашками. Наивно и забавно.

Отрывки переписок сменяли свой характер с глубокого на всякие дурачества и обратно. Были контраст и легкость, хотелось летать. Семьдесят тысяч сообщений за полгода — это только переписка! А сколько звонков! Немудрено, что мы так быстро воспылали.

«А теперь подумай о том, что у троллей желтые рога, желтые ногти, желтые белки глаз, но белые зубы… И о том, что ты очень славный.» — это сообщение полоснуло ножом, я сжал губы.

Мы часто играли с Анькой в шахматы и в «дурака». Чтобы нам быстро не наскучило, было принято решение играть на желания. Они были по-детски наивны, способны разбавить груз действительности. Последнюю сыгранную с ней партию я с треском проиграл. Нужно было стащить губную помаду матери и накрасить себе губы на камеру перед ней. Я так и остался должен ей это желание.

— Тогда вживую сыграем. — забавно, во мне тогда было столько уверенности.

— Видишь, сколько у нас уже планов.

— Да, довольно много. И все они зависят от моего приезда.

— От факта твоего приезда. — поправила Анька. — А вот осуществятся ли. Знаешь, все может быть сумбурно.

— Это уже не столь важно, верно? Главное — приехать. — Я правда этого хотел. Мы оба этого хотели.

— Вот-вот. Но давай не будем лить масло в огонь. Перегореть не хочется совсем. — Надо же, до меня только дошло, что она имела в виду. Тогда еще не было столь ощутимого напряжения из-за проблем с приездом, это казалось легче. Она боялась перегореть от бесплодного ожидания.

— Стоит признать, я немного боюсь. Того, что перегорим. Пусть я и понятия не имею, что должно произойти для этого.

— Обыденность? Пресность? Возможно. Но что такое перегорание? Это не ситуация, которая меняет все. Просто случается — пуфф!

— Да, ты права, пожалуй. Но это может быть и постепенная потеря интереса. Не хочется об этом думать. Хочется лишь наслаждаться тем теплом, которое мы обрели друг с другом, и надеяться, что оно останется и после нашей реальной встречи.

— Ты подумал об этой ужасной ошибке? У меня не выходят из головы эти неправильно белые зубы.

Анька умело переводила тему, если она вдруг заходила в негатив. Мое почтение.

После прочитанного был тяжелый осадок. Разве уже тогда я не верил в то, что смогу?

Батарея решила внезапно разрядиться, оставив меня наедине с моими мыслями. Отбросив сожаления, я твердо решил встретить Аньку.

—-------------

Это больше походило на одержимость. Взглянув на себя в зеркало, которое стояло в аптеке, я не узнал своего отражения. На меня горящими глазами смотрело тощее лицо с неаккуратной щетиной. Сальные волосы выглядывали из-под съехавшей набок шапки, плечи были выведены вперед, ссутулив спину. Аптекарь косился и всем своим усталым видом выражал пренебрежение.

— Снотворное. Вот это, пожалуйста. — Я развернул лист бумаги, на котором было нацарапано название лекарства, и передал в руки аптекарю. Он посмотрел на меня из-под очков, подняв брови, и наклонился поближе, намереваясь что-то прошептать мне на ухо, хотя в помещении были только мы двое.

— Может, тебе лучше что-то поинтереснее? Тоже рецептурное, но штырит капитально! И да, без рецепта цена — икс три. По глазам вижу, ты за этим.

Мне стало не по себе. Неужели я опустился до такого? Но нет, мне нужно было именно это снотворное, экспериментировать я не собирался. Пошарив в карманах, я насчитал сумму, которой хватит ровно на две пачки.

— Мне нужны именно эти. Сон плохой, сами понимаете. Последнее время громко и беспокойно. — я постарался состроить дружелюбную мину, но вышла какая-то гримаса то ли презрения, то ли отвращения.

— Можешь мне не рассказывать. — Он гаденько подмигнул мне и полез в шкафчик. Я чувствовал себя идиотом, но вот две приятно шуршащие коробочки были у меня в руках. По пути домой я дважды падал навзничь: первый раз когда местный с грохотом закрыл ворота, а второй — от того, что минометный снаряд угодил в огород через две улицы от меня. Я поторопился.

Дом встретил меня утробным гулом холодильника из кухни, но сил радоваться включившемуся электричеству не было. Дорога из аптеки была изматывающей — улицы не чистились совсем, и маленькая неровная тропинка по сложности походила на горный трек по пересеченной местности. Последнее время тело начало сдавать, я худел на глазах, и сил было все меньше, так что даже пара километров до торговой площади становилась испытанием. Кое-как сняв обувь, я протащился в свою комнату и уже там устало разбросал верхнюю одежду. «Потом уберу» — думалось мне. Отец бы наверняка сказал что-нибудь на это, но он уехал к матери с сестрой в другой город на несколько дней, когда я вызвался подежурить дома и держать его в сухости и тепле.

Рухнув в кровать, я дополз к розетке, из которой торчал зарядный блок, и поставил телефон на зарядку, а после повернулся на спину и тяжело выдохнул. Аппетит пропал совсем, и я подозревал, что некоторые функции организма были нарушены. Но мне нужна была лишь кружка воды — запить снотворное.

Спустя две таблетки и двадцать минут эффекта не последовало, и я принял еще две. Через полчаса в ход пошло еще четыре. Неужели не действует?! Лепесток кончился, в ход пошел второй. Дабы скоротать время, я подполз туда, где ловила сеть, и погрузился в нашу с Анькой переписку.

— Я правильно понимаю, ты тяжело переживаешь перемены в жизни?

— Ты права, для меня это порой сложно.

— Дай пять. — Мы так реагировали на все, что было общего. Интересно, сколько сотен виртуальных «пятерок» мы дали друг другу? — Хотя стоит отметить, что я открыта новому. Мне зачастую любопытно. Но и боязно, да.

— Значит, подходишь к новому с опаской? А мне болезненно расставаться со старым.

Сна не было. Запил еще таблетку.

— Какие у тебя взаимоотношения с сестрой? — Помню, как удивился ее внезапному вопросу.

— Такие, какие и должны быть у старшего брата с его сестрой. Я ей что-то вроде хранителя и друга.

Боги, во что я превратился сейчас?

Еще полчаса. На улице уже стемнело, мои пальцы стал одолевать тремор. Нужно скорее уснуть. Последний лепесток.

— Я все больше становлюсь зависимым от наших разговоров. И от тебя. — Вот они, первые нерешительные шаги!

— Аж жутко.

— Прости…

— Нет, жутко от зависимости. Черт, это мило, как ты не принимаешь то, что нравишься кому-то. Но мне нравится общаться с тобой. Нам всегда есть о чем поговорить, еще не было проблем с непониманием. Мне жутко от моей привязанности, так что «прости» следует говорить мне. — Сердце забилось еще сильнее, вот-вот вырвется из груди. Годы назад оно билось так же.

— Не сказать, что не принимаю, но не верится, что все настолько хорошо. — хорошо… — Ну вот мы и привязались друг к другу. И еще я все четче осознаю, что влюбился, так что это ты «прости». Все же я это сказал. — Зачем я добавил этот дурацкий смайлик?

— Ты еще не был со мной. — Анька из-за своей нерешительности старалась быть холоднее.

— Знаю, но мне хватило и этого, чтобы так втрескаться.

— Кто знает, чем все обернется, когда встретимся. — Скоро встретимся, Ань.

Я уснул, не успев проглотить последнюю таблетку.

—--------------

— Я скучал по тебе. — хлопья пепла, танцуя, опускались на мои ресницы и норовили попасть в глаза.

— А я ждала тебя все эти долгие месяцы. Ты представить себе не можешь, сколько раз я представляла, как ты лежишь в моих ногах, смотришь на звездное небо и говоришь со мной. — Она обхватила мои пальцы своей ладонью, я чувствовал их прохладу.

Я поднялся, снял свой пиджак и укрыл ее голые плечи. После уселся рядом и приобнял, пытаясь согреть. Пожар перед нами перестал распространяться, пламя отражалось в ее изумрудных глазах, светом плясало на лице и волосах. Хоть мы были совсем недалеко от огня, холод пронизывал обоих.

Пепелище города, в котором мы были с Анькой, стало принимать незнакомые и трагичные очертания. Крыши высоток, на которых мы встречали рассветы, парк, под деревьями которого я любил погружать пальцы в ее волосы с таким трепетом, что сердце замирало каждый раз — отовсюду вздымались снежинки пепла и оседали на нашей одежде. Я сдул несколько хлопьев с ее головы, поправил волосы рукой и посмотрел ей в глаза, приблизившись лицом, — мое отражение было больше похоже на черную кляксу в ореоле танцующих огоньков.

— Я верила, что ты сможешь. Что ты приедешь. — Она прикрыла глаза и приблизилась губами ко мне, но в моменте остановилась. — Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, родная. — Мое сердце затрепетало в такт пламени горящего города. — Сколько времени прошло?

— Слишком много. Но оно стоило того. Мы с тобой стоим того. — Анька обняла меня, положив голову на плечо. Все нутро съежилось. Прикосновения были ледяными.

— Я столько всего хотел тебе рассказать. Тех редких моментов, что мы встречались здесь, было чертовски мало. И мне ужасно не хватало разговоров с тобой.

— Рассказывай, я никуда не денусь. И ты теперь тоже никуда не денешься. — Анька улыбнулась широко, что даже были видны десна, обрамляющие белоснежные ровные зубы.

— Погоди, дай всласть насладиться моментом. — Я прижал ее к себе так, будто боялся, что она растворится и исчезнет навсегда. — Прости меня за то время, за наши ссоры…

— Это мелочи, я все понимаю. Ты был напряжен и расстроен тем, что я далеко. Сердце твоей матери не выдержало бы твоего уезда на ту сторону. Я все понимаю. — голос Аньки убаюкивал, ласкал саму душу.

— Я так рад, что ты меня дождалась, ты не представляешь! — я не переставал трепетать и радоваться, меня буквально разрывало от чувств, которые я не в силах был сдерживать. Моя Аня здесь, передо мной! И плевать было на пылающий мир, да вообще на все!

— Как думаешь, твоя семья будет скучать по тебе? — Анькин голос прозвучал будто откуда-то изнутри меня, но я не придал этому значения.

— Семья? — я переспросил. — Уверен, все будет хорошо. — мой голос выдавал сомнения. Семья! Где же они? Что с ними? Я не помню. Как и не помню, кто моя семья? Но все равно, ведь рядом Она.

— Все будет хорошо… — повторила Анька. Я прижался крепче, несмотря на обжигающий холод ее тела.

— Кстати, я тоже был на «Забыть Герострата». Тогда было ощущение легкого прикосновения к тебе, ведь я смотрел то же, что когда-то смотрела и ты. Я представлял, что ты сидишь рядом со мной. — Моя рука взяла ее ладонь и легонько сжала. Пальцы были чертовски холодными.

— И теперь ты, подобно ему, выжег здесь все дотла? Или ты уподобился Нерону? — внезапно ее голос стал столь же холодным.

— Погоди… что? — я слегка отпрянул. Свет огня отражался на ее лице, выдавая фантасмагоричные гримасы.

— Думаешь, Ане бы это понравилось? — лицо ее было каменным, взгляд пронизывал меня насквозь.

— Но я не… Я здесь ради тебя, Ань! Мы наконец-то можем быть вместе, как всегда этого хотели! — я стал заикаться, тело стало ватным.

— Ты хотел. Ты так и не приехал к ней, и теперь она замужем в другой стране, далеко от войны и от тебя. Далеко от боли. А ты как последний неудачник хватаешься за образ, который никак не можешь отпустить. Почему ты топчешься на месте, на этом всеми забытом пустыре? Как думаешь, Ане бы это понравилось? Ты же понимаешь, что я…

— Не она. — я закончил фразу. Отсев подальше, я обнял колени руками и посмотрел на пепелище. Пламя затихло. — Я знаю, что ты — не моя Аня. И что я утешал себя лишь снами, в которых мог хотя бы немного побыть с дорогим мне человеком. Чувство вины и утраты сломали меня. И появилась ты.

— Можешь не объяснять мне, я и есть твое чувство вины, твой побег от самого себя. Твое мнимое убежище. И ты сам сотворил все, что наблюдаешь сейчас. И все же мне жаль тебя. Ты не сумел пойти дальше, остался позади. — ее голос сделался необычайно мягким. Я не смог взглянуть ей в глаза. Взглянуть себе в глаза.

Какое-то время мы молча сидели рядом, только ветер завывал и разбрасывал пепел по округе, устилая все серым одеялом.

— Я знаю, что ты не Аня, но позволь хотя бы…

— Ты не позволяешь. Не отпускаешь созданный тобою же образ. Поступаешь нечестно по отношению к самому себе. Рушишь собственный разум… И тело… — ее слова лезвиями резали мое нутро. — Ты причинил ей боль. Причиняешь и себе. Она ведь ждала тебя. Ждала… Такой исход ты представлял?

Я представил слезы матери, если бы все же смог уехать. Представил наивные вопросы младшей сестры: «Где же брат? Когда он вернется домой?». Угрюмое качание головой от отца. Немая тишина в родном доме, которую бы нарушало только потрескивание дров в печи. Но не подумал я о плачущей навзрыд матери, крики которой теперь не услышу. Как не увижу полностью седого отца, чьи морщины испещрили бы лицо. И остекленевший взор уже повзрослевшей сестры, скорбное молчание которой будет преследовать ее всю жизнь. Моя бедная семья… Я не думал о них. Не думал о себе. О чем я думал? Одержимый художник, нанесший последний фатальный мазок на картину образа своей возлюбленной.

— Тебе пора. — Анька встала, и пепел опал с ее белого сарафана.

На этих словах я поднял голову и посмотрел на нее. Белокурые волосы аккуратно спадали на плечи, сухие обветренные губы были сомкнуты, а взгляд ее был направлен в сторону былого пожара. Послышалась капель. Я хотел взреветь, закричать и ринуться к ней в объятия, прижать к себе напоследок — и как только я совершил рывок, резкий гул, тот самый гул, отбросил меня куда-то далеко. На мгновение я очутился в полной темноте, которая сотрясалась от шума тысяч водопадов, и в следующий миг я открыл глаза.

Мое почти иссушенное тело лежало на полу затхлой комнаты, где были разбросаны тряпки и пустые упаковки от таблеток. Под рукой лежал телефон с включенным экраном, а там сообщение десятилетней давности: «Привет. Го знакомиться: 3». Я принял слишком много снотворного, чтобы погрузиться в сон. Чтобы попасть к ней. Хотел приехать по-своему, раз не сумел в действительности. Сил не хватило просто пошевелиться.

Тело нашли спустя четыре дня. Запертую на замок входную дверь пришлось выбить.

Аньке бы не понравилось.