Apfelplatz

Поезд не остановился, а выдохся. Последний лязг буферов, последний клубящийся шипением пар, впитавшийся в сырой октябрьский воздух. За решетчатыми окнами теплушек проступали контуры лагеря: вымерзшая грязь аппельплаца, ряды одинаковых бараков, уходящих в серую даль, и колючая проволока, на которую, казалось, подвешено низкое небо.

Дверь с грохотом отъехала. Свет, резкий и безжалостный, ударил в лица.

— Вон! Быстрее! Все наружу!

Голоса, отточенные, как штыки. Анна вжалась в толпу, стараясь не потерять равновесия. Ноги, сведенные долгой дорогой, не слушались. Она сползла с подножки на утоптанную землю, пахнущую холодной золой и чем-то химически-сладким, от чего сводило скулы.

На перроне — строем, живая стена из серо-зеленого сукна. Офицеры. Они не суетились. Они наблюдали. Анна подняла голову, втягивая в легкие морозный воздух. Он обжигал, но возвращал к реальности. Дыши. Смотри. Запоминай.

Людей, жалкую серую массу, строили в ряды. Начался осмотр. Комендант лагеря, оберштурмфюрер Шрайбер, человек с лицом бухгалтера и ледяными глазами, неспешно прохаживался вдоль шеренги. Его сопровождал другой офицер. Тот был моложе, выше. Его движения были плавными, почти ленивыми, но в них читалась пружинистая, хищная готовность. Он не смотрел на толпу — он ее сканировал. Взгляд скользил по спинам, по вжатым в плечи головам, будто оценивая товар. Или мишени.

Эллиас. Лейтенант. Его имя, услышанное из уст Шрайбера, проскочило в сознании Анны и зацепилось там, острое и холодное. Говорили, он прибыл из Берлина. Специалист по «убеждению».

Анна стояла, выпрямив спину. Учительская привычка. Говорить, глядя в глаза. Видеть личность, даже в самом отъявленном хулигане. Эта привычка теперь могла убить. Но опустить взгляд — значило признать, что они стерли в тебе все, даже право видеть. Она смотрела поверх голов, на чадящие трубы крематория вдалеке. Ее народ еще не сломлен. Москва держится. Об этом шептались в теплушке.

Внезапно этот взгляд, скользящий, как луч прожектора, наткнулся на ее лицо и остановился.

Эллиас замер. Он дошел почти до конца шеренги и уже терял интерес. Очередная партия сырья для лагерной машины — изможденные, испуганные, сломленные еще до начала. И тут — эти глаза. Не стеклянные от ужаса, не пустые от отрешения. Золотисто-карие, как осенний дуб, держащий последние листья. В них горел не огонь — там была глубина. Твердая, холодная глубина породы. И они смотрели прямо на него. Не с вызовом. С констатацией. Я тебя вижу.

Это было настолько неожиданно, что Эллиас на секунду споткнулся о собственный шаг. Не физически — внутренне. Порядок, стройность его мира, где он был охотником, а все вокруг — добычей, дала микроскопическую трещину.

Шрайбер заметил. Его тонкие губы скривились в брезгливой усмешке. Он резко шагнул к Анне.

— Свинья! Глаза вниз! — его перчатка со свистом рассекла воздух и врезалась ей в лицо.

Боль, яркая и звонкая, разлилась по скуле. Анна качнулась, но устояла. Из уголка рта потекла теплая солоноватая струйка. Она не опустила головы. Она медленно перевела взгляд с Шрайбера на Эллиаса. И снова задержала его.

В этих глазах не было страха. Было понимание. И презрение. Чистое, как дистиллированная кислота.

Шрайбер закипел. Это был вызов не просто порядку, это был вызов ему лично.

— Расстрелять! — выдохнул он, обращаясь к часовому. — Эту русскую суку! Немедленно!

Часовой щелкнул затвором. Анна прикрыла глаза. Внутри все сжалось в ледяной комок. Но она не издала звука.

— Минуту, господин оберштурмфюрер.

Голос Эллиаса прозвучал тихо, почти любезно. Он подошел ближе, никак не отрывая взгляда от Анны.

— Такая… интересная мимика. Похоже на вызов. Было бы жалко потратить её так просто.

Шрайбер нахмурился.

— Что вы предлагаете, лейтенант?

Эллиас улыбнулся. Это была недобрая, хищная улыбка.

— Мне нужна практика. А живые мишени всегда информативнее картонных. Отдайте её мне. Для игры.

Он говорил о ней, как о вещи. Но в его глазах, холодных, серо-стальных, как озеро в пасмурный день, плескалось любопытство. Азарт.

Шрайбер усмехнулся. Он знал «игры» Эллиаса. Мишени умирали. Всегда. Просто иногда не с первого выстрела.

— Как пожелаете. Ей сегодня везёт. — он кивнул часовому, и тот опустил винтовку.

Эллиас сделал последний шаг. Теперь он был так близко, что Анна чувствовала запах его кожи — дорогое мыло, холодная сталь, едва уловимая нота морозного воздуха. Он наклонился, его шепот был похож на шипение змеи.

— У тебя смелые глаза, фройляйн. Посмотрим, как долго они продержатся.

Потом он выпрямился и громко, четко скомандовал:

— Доставьте её на учебный плац. И найдите яблоко.