Апокалипсис для одного

Коротким движением руки смахнув с зеркала в ванной видеоролик со сводкой последних новостей, Илья закатал рукав и отклеил пластырь-нормализатор. Потянулся за новым. Рука его замерла над лаконичной серой упаковкой. «А что, если?..»

Нет, специалисты в один голос утверждают: неконтролируемая буря эмоций – атавизм, вредный пережиток прошлого, разрушающий личность и приводящий к выпадению из социума.

Но как, скажите на милость, изучать, каталогизировать и рецензировать виды человеческих переживаний, если сам имеешь о них лишь смутное представление?

Сколько себя помнил, с самого детства, Воронцов носил нормализаторы, сменяя их строго по графику. Стоит ли рисковать, прерывая этот цикл в сорок лет? Он, конечно, совсем ещё молодой человек, но бунтарские идеи, кажется, должен был уже перерасти.

«Это же для работы!» – вкрадчиво шепнул внутренний голос. – «Разве делать свою работу максимально качественно – не одно из высших благ?»

Мужчина замер с нераспакованным нормализатором в руке. Поморщился, вспомнив репортаж об изолированном пансионате для соционелояльных. По тем или иным причинам все они отказались от использования регулирующих пластырей, и поведение их ужасало. Они могли громко и страшно хохотать, кричать друг на друга и на персонал, даже рыдать… Быстро ли он сам придёт к столь же плачевному состоянию?

С другой стороны – это ведь лишь временный отказ. Если что-то пойдёт не так, всегда можно вернуться к привычной схеме действий…

В правом нижнем углу зеркала заморгал зелёный огонёк вызова, и Илья утвердительно кивнул. Развернулось окно видеосвязи.

– Привет! – Эсме в мятой футболке и с всклокоченными волосами сидела, кажется, в постели. – Ты сегодня пойдёшь в институт?

– Не знаю ещё, – пожал плечами исследователь. – А что?

– Да мне сегодня совсем не охота выбираться на улицу, – вздохнула коллега. – Пасмурно. Да и вообще. Думала из дома поработать. А Игнатьич снова пропуск посеял. Надо чтобы лабораторию кто-то открыл…

– И чего он, как все нормальные люди, чип себе в руку не вошьёт? – осуждающе покачал головой Илья. – Таких растерях нужно к этому принуждать на законодательном уровне.

– Да он, вроде, даже пробовал, – пожала плечами Эсме. – Отторгается. Особенности иммунитета. Так что, поедешь?

– Поеду, – решил Воронцов. – Сиди уж дома.

– Ой, спасибульки! – заулыбалась собеседница и прервала звонок. Спустя секунду в профиле моргнуло сердечко публичной благодарности.

«Тоже мне, нашла повод для восхищения», – усмехнулся Илья. Впрочем, внешний положительный рейтинг – всегда на пользу: расположение окружающих, приятные бонусы на работе… И некоторая простительная фора на тот случай, если он всё же слетит с катушек, не надев вовремя нормализатор.

Человека с положительным рейтингом, случись тому повести себя странно, скорее сочтут слегка эксцентричным, чем неблагонадёжным.

Исследователь эмоций вернул новый пластырь в коробку, так и не вскрыв упаковку. Натянул спортивные штаны, удобные кроссовки и отправился на работу пешком, благо идти было недалеко – минут сорок неспешным прогулочным шагом.

Всю дорогу Илья концентрировался на собственных эмоциях. Изменилось уже что-то или нет? Без заветного пластыря он чувствовал себя практически голым. Каждый миг опасался неправильно посмотреть на встречных людей или сделать что-нибудь не то. Но до Института классификации и систематизации аффективных состояний добрался всё же без приключений.

Перед входом в лабораторный блок уже тёрся Игнатьич.

– Не спешили вы, молодой человек! Ох не спешили, – скрипуче поздоровался он.

– Николай Игнатьич, вы бы прицепили куда этот свой пропуск, – попенял старику Илья, проводя чипом над электронным замком. – Не в первый раз ведь уже!

– А и что с того, что не в первый? – продолжал бухтеть тот, первым протискиваясь в дверь. – Середина дня, а на рабочем месте никого нет! Что за бардак? В моё время за такое безобразие можно было получить выговор!

Пожилому учёному было около ста пятидесяти, так что он, вполне вероятно, действительно еще застал те дикие времена, когда большую часть профессиональной деятельности можно было осуществлять исключительно с «рабочего места», а личное нежелание сотрудника переться к этому самому «рабочему месту» в любую погоду и в любом состоянии не воспринималось руководством как достойное оправдание неявки.

– Но ведь погода сегодня мерзкая, – Илья попытался урезонить деда и с удивлением почувствовал, как в глубине души колыхнулось раздражение.

«Ну вот, начинается!» – с ужасом подумал он. Ладони тут же похолодели и увлажнились, уже от страха. – «Нужно было хотя бы взять нормализатор с собой! Положить в карман для подстраховки! Что же делать? Бежать домой, стараясь ни с кем разговаривать и не сталкиваться?»

Вместе с тем, часть подсознания захлёбывалась волнительным азартом: «а вот я какой! Не ожидали?»

– Мерзкая, – согласился старик. – Ты почему застрял на пороге? Случилось чего?

– А вам кажется, будто со мной что-то не так? – с опаской уточнил исследователь, уже почти утвердившись в решении постыдно удрать.

– Да со всем вашим поколением что-то не так, – Игнатьич отвернулся, ловко раскидывая по большому голографическому монитору нужные окошки.

Не вдаваясь в полемику, Илья направился в свою рабочую зону. Если старик и так считает всё его поколение пропащим, то вряд ли поймает на незначительных изменениях в поведении. А рассмотреть собранные образцы в новом ключе наверняка будет интересно!

***

Воронцов изучал огромный пласт человеческих реакций на произведения живописцев. Изначально он не планировал включать в свою работу такой блок, не будучи способным даже представить себе ситуацию, в которой рассматривание картин могло бы вызвать сколько-нибудь статистически значимый всплеск эмоций. А потом столкнулся с описанием «синдрома Стендаля» и заинтересовался.

Выяснилось, что для людей старой, ненормализованной, формации визуальные образы действительно имели большое значение. Первый серьёзный кризис восприятия случился, когда в погоне за наживой и упрощением жизни разработчики научили нейросети рисовать. Теперь любой человек, имевший доступ к компьютеру, мог создать технически качественное изображение, сбалансированное по игре светотени, подогнанное под нужную гамму оттенков… И лет на десять инфопространство действительно заполонили такие картинки: яркие, но эмоционально пустые.

Потом волна преклонения перед генерациями искусственного интеллекта схлынула, а редкие профессионалы, действительно одарённые художественным вкусом, стали использовать его возможности подобно тому, как художники древности применяли кисть и краску. Только теперь они могли создавать подвижные, изменяющиеся, динамичные картины, воплощая их на обычных, а затем – и голографических экранах вокруг зрителя. И визуальное искусство пережило новый расцвет.

Сейчас Илья сопоставлял записанные текстом и аудиофайлами впечатления людей от картин древности, воплощённых на физических носителях, и цифровых произведений искусства прошлого века.

Интересно… А ведь Игнатьич застал ещё предыдущую эру, до нормализации! Что он может рассказать о тех временах?

Теперь-то понятно, никто не рисует, чтобы выразить бурю эмоций. Потому что нет никакой бури. Все изображения, фильмы, музыкальные произведения носят исключительно прикладной характер. Но старик должен помнить, как всё было раньше!

Испытывая непривычное волнение, Воронцов выскочил из кабинета и поспешил в лабораторию коллеги.

Игнатьич пил чай. На голографическом мониторе справа плавно ползла сложная диаграмма. Прямо перед ним развёрнуто было реалистичное анимированное изображение морского берега на закате.

Пожилой учёный удивлённо поднял брови.

– Неужто уже наработался? – сварливо спросил он. – И двух часов не прошло.

– Да нет, Николай Игнатьевич… – Илья смутился. Сейчас как погонит его дед отсюда взашей… ещё и жалобу накатает… – Я просто порасспросить вас хотел. Ну, про старые времена. Если вы не очень заняты.

– В старые времена, – наставительно поднял палец старик и усмехнулся, – как водится, трава была зеленее, молодёжь – воспитаннее, а еда вкуснее. Чего тебе ещё?

По-настоящему недовольным он, впрочем, не выглядел, и Воронцов рискнул устроиться на краешке кресла напротив.

– А вот что касается искусства… Вы к нему как относились? Я имею в виду – до нормализации.

– Ишь ты, – Игнатьич отставил чашку. – Неужто тебе собранной статистики недостаточно?

– Я бы хотел от настоящего, живого, человека это услышать.

Только теперь Илья окончательно осознал, насколько глупо выглядит его затея. Ну, в самом деле – какая разница – слушать ехидного деда или аудиозапись аналогичного содержания?

– А ну-ка, покажи мне руки выше локтя, – неожиданно потребовал ученый.

– Что? Да ладно, не хотите рассказывать, и не надо! – Воронцов запаниковал и вскочил. «Бежать домой, срочно прилепить нормализатор, пока не подловили на неблагонадёжности!»

– Судя по реакции, ты-таки решил вкусить нормальных человеческих эмоций, – Игнатьич широко ухмыльнулся и откинулся на спинку кресла. – Не осуждаю. Сядь ты уже, не мельтеши!

Илья медленно вернулся на своё место, не зная, что сказать.

– Это мне для исследования, – наконец выдавил он.

– Ну, пусть так. В первый раз?

– Ага.

– Ладно, хорошо. Только я тебе не рассказывать буду, а покажу. Был у меня, знаешь ли, в эру Второго Ренессанса любимый художник. Но начать нам стоит издалека…

И двое мужчин, развернув экран на полстены, принялись разглядывать и обсуждать картины: от древнейших времён, до последних лет, предшествующих эре нормализации. Впервые выпущенные на свободу эмоции Воронцова вспыхивали и гасли, выдавая неожиданные для него самого результаты.

Так, знаменитая «Джоконда», воспетая в сотнях произведений и многократно упоминавшаяся в статистических отчётах, его совсем не впечатлила, а «Последний день Помпеи», напротив, заставил долго, с настоящим сопереживанием, разглядывать лица и детали.

Были и другие произведения, вызвавшие глубокий отклик. Через несколько часов Илья оказался вымотан так, будто целый день без продыху перетаскивал тяжёлую мебель или бежал без подготовки марафонскую дистанцию. Он пытался осознать, как по собственной воле человечество могло отказаться от столь колоссального пласта, составляющего его сущность… и в то же время с вожделением думал о том, как придёт домой, наклеит свежий нормализатор и мигом справится с бурей незнакомых, но невероятно утомительных эмоций.

И именно в этот момент Игнатьич показал ему работы художника по имени Толтекатл.

Выбранный живописцем ник показался Илье уродливым и громоздким. Он лишь фыркнул, когда старик продиктовал компьютеру указание к поиску и хотел было, отговорившись усталостью, уйти. Но его глазам как раз предстала первая картина.

Казалось бы, разве может настолько захватить, подчинить своей воле неподвижное изображение на обычном голографическом экране? Не подвижная сцена, вовлекающая в действие, а всего лишь картинка?

Но что-то в ней такое было…

– «Апокалипсис для одного», – произнёс Игнатьич, и Воронцов вздрогнул от неожиданности. За пару мгновений он успел напрочь позабыть, что находится в комнате не один. Да и комнаты больше не было. Только экран, а на нём – золотистая фигура на фоне серых камней и таких же тяжёлых, мрачных туч.

Черты лица не были чёткими, но даже при беглом взгляде на них легко читалось и откликалось в душе выражение страдания, одиночества, отчаяния.

Золотистые волны волос, торс и плечи изображенного на картине человека выглядели лёгкими и воздушными: вот-вот взлетит! А ноги, напротив, тянули невообразимым весом вниз, будто намертво приклеив волшебное создание к унылому ландшафту.

Одежда представляла собой драпировку летящей ткани, невесомой ближе к плечам и будто бы приобретающей твёрдость мрамора у самой земли.

Отчего-то Илья был уверен, что перед ним – женщина, хотя чем больше он приглядывался к лицу, тем менее детализированным и различимым оно казалось.

Тогда исследователь эмоций перевёл взгляд на пейзаж. Вот он-то как раз был полон деталей. То, что на первый взгляд представлялось камнями, на поверку оказалось замершими под слоем серой пыли мониторами, блоками питания, иной техникой, призванной облегчать и улучшать быт. Завихрения облаков же включали обрывки фраз и символов. Будто визуализированные звуковые волны или иные информационные потоки.

– Большинство искусствоведов сходилось на том, что эта картина – его автопортрет, – снова подал голос Игнатьич.

Воронцов резко вынырнул в реальность. Оказывается, картина вновь утянула его внимание за собой, полностью погрузила в мир отчаяния, безысходности и… невероятной красоты. Хриплый голос старика, заставивший отвлечься от созерцания, вызвал острое раздражение, граничащее с самым настоящим гневом. Да как он посмел?

– Его? – с трудом выдавил Илья, пытаясь успокоиться. – Так автор – мужчина?

– Никто не знает, – усмехнулся Игнатьич. – Он всегда очень умело скрывал свою личность. Никогда не показывался в публичном поле. Картины всегда выбрасывал в сеть безвозмездно. А тебе, что же, кажется, будто автор – женщина?

– Да, наверное… – Воронцов снова глянул на золотоволосое создание и с трудом отвёл взгляд.

– Это, может, оттого что настоящей женщины рядом нет? – хитро прищурился старик.

– Николай Игнатьевич! – возмутился Илья. – Это личное. Как у вас вообще поворачивается язык такие вещи говорить? И вообще, мне всего сорок. Я пока не планирую искать спутницу жизни. Времени ещё полно.

– Я же и не утверждал, что ты живёшь неправильно, – примирительно поднял ладони учёный. – Просто предположил, отчего Толтекатл, вызвавший у тебя столь яркие эмоции, сразу показался тебе женщиной.

– Пойду я, поздно уже, – заторопился Воронцов. – Спасибо за содержательный разговор. И вот за это тоже, – он кивнул на картину.

– На такси езжай, – вкрадчиво посоветовал Игнатьич. – Вид у тебя… ненормализованный. Нечего по улицам шляться.

– А вы сами?.. – исследователь эмоций обернулся уже у самой двери и выразительно похлопал себя по руке там, где должен был крепиться чудо-пластырь.

– Мы же вроде договорились не задавать друг другу неприличных вопросов! – сварливо проскрипел дед и буквально вытолкал его прочь.

***

Вернувшись домой, Илья долго стоял под душем, то ли пытаясь избавиться от круговерти новых ощущений, полученных за этот безумный день, то ли, напротив, норовя отсрочить применение нормализатора.

Тщательно вытершись, он потянулся было к заветной коробке, но перед глазами, будто наяву, всплыла недавно увиденная картина. «Апокалипсис для одного». Что чувствовал художник, когда создавал её?

– Открыть поисковик, – скомандовал исследователь, отдернув руку от нормализаторов, будто те обожгли ладонь. Зеркало послушно развернуло перед ним новое окно.

– Толтекатл – это женское или мужское имя? Этимология.

«Имя Толтекатл может быть как женским, так и мужским», – выдала система. –Этимология имени связана с ацтекским языком: Толтекатл означает «художник»».

Илья усмехнулся. Что ж, этого следовало ожидать.

Он побродил бесцельно по квартире. Налил себе чай, но так и оставил нетронутым остывать на столе. Очень хотелось продолжить рассматривать картину, но Воронцов не находил в себе сил заняться этим в одиночку.

Наконец он набрал короткое сообщение Эсме:

«Не спишь? Сильно занята?»

«Не сплю», – моментально прилетел ответ. «Что-то случилось?»

Илья развернул перед собой небольшое голографическое окошко и отправил запрос на видеосвязь. Подруга предстала перед ним в давешней мятой футболке, только на голове был ещё больший бардак, чем утром. Вероятно, она работала, так и не вылезая весь день из постели.

– Ну? – с интересом спросила она. – Рассказывай!

– Что рассказывать? – оторопел Илья.

– Ты же мне, наверно, не просто так звонишь среди ночи? Да и вид у тебя какой-то загадочный.

– Ладно. Допустим, я хочу предложить тебе принять участие в небольшом эксперименте. Но он, скажем так, несколько сомнителен с этической точки зрения.

– Продолжай, – подбодрила Эсмеральда.

– Не сдашь меня, если расскажу?

– Кому? – фыркнула коллега. – И зачем? Тем более, ты с утра меня так выручил.

– Хорошо. В общем, сегодня с утра я не надел нормализатор. И весь день изучал картины. И наткнулся на одну… ты знаешь, это – что-то невероятное! Понимаешь? Хотя нет, ещё не понимаешь… В общем, я должен, непременно должен этим с кем-то поделиться. И почему-то сразу подумал о тебе. У меня такое чувство, что если я не расскажу, не покажу, у меня что-то порвётся внутри.

– Ты что же, до сих пор без нормализатора? – женщина нахмурилась и наклонилась к своему экрану, силясь получше разглядеть лицо собеседника. – Уверен, что не навредишь себе?

– Уверен. Почти уверен. Не знаю. Но, Эсме, оно того стоит, поверь мне!

– И ты звонишь предложить мне последовать твоему примеру?

– Да! – выдохнул Воронцов, шалея от собственного нахальства. – Пожалуйста отклей нормализатор прямо сейчас! А утром приезжай ко мне. Я хочу знать, что ты скажешь об этой картине.

– Знаешь, – задумчиво пробормотала коллега. – Давай-ка я сейчас приеду. Что-то мне неспокойно за тебя. На месте всё и обсудим.

– Уверена? – смутился Илья. – У меня тут не слишком прибрано.

– Если что, будет мне наглядный материал для презентации о девиантном поведении, – фыркнула Эсме. – Жди минут через сорок.

***

Эсмеральда действительно приехала довольно быстро. К своей давешней футболке она натянула растянутые треники и накинула длинную джинсовую куртку. Илья поймал себя на невольной мысли о том, даёт ли себе коллега труд вообще хоть изредка обновлять гардероб.

Нет, конечно, нынче во главе угла стоит личный комфорт. Женщины давным-давно уже позабыли, что такое каблуки, декоративная косметика стала огромной редкостью, а магазины спортивной одежды, напротив, озолотились. Но даже Воронцов, будучи одиноким мужчиной, менял футболки и толстовки хотя бы через день.

Хотя, Эсме, возможно, и не потеет?

Исследователь с интересом потянул носом воздух. Уловил слабый цветочный аромат.

Подруга, как раз скидывавшая в прихожей кроссовки, выпрямилась и удивлённо приподняла бровь:

– Ты чего? – спросила она.

– Ничего… – смутился Илья. Теперь он засмотрелся на её лицо. Гладкое, ухоженное… Да и в ехидном выражении его было что-то неуловимо-притягательное.

– Рассказывай! – потребовала Эсме. – Как ты дошёл до мысли снять нормализатор, к чему тебя это привело и сколько ты планируешь продолжать сей сомнительный эксперимент?

– Снял сегодня утром, – честно признался исследователь, провожая гостью на кухню. Едва уловимый аромат цветов, исходящий от неё, кружил голову и заставлял забыть даже о недавнем погружении в картину Толтекатла. – Как надолго – ещё не решил. А к чему пришёл… Это так просто не опишешь. Сними свой пластырь, а? Попробуй!

– Ты говоришь как наркоман, – недовольно поморщилась женщина, без спросу наливая себе чай и устраиваясь за столом. – Ты же в курсе, что я изучала девиации? Устаревшие – в том числе. Так вот, твое поведение – очень похоже на то, что описано в архивах.

– Нет, ну погоди. Я же предлагаю просто на время вернуться к естественному, природному человеческому состоянию! То есть – не принимать какие-то вещества, а напротив – ненадолго отменить те, что выпускает в организм нормализатор.

– К естественному – это к звериному, что ли?

– Цивилизацию построили не звери! – рассердился Илья.

Эсме вздрогнула, непривычная к такой манере общения, но нашла в себе силы спорить:

– Настоящая цивилизация началась как раз с приходом нормализаторов. До этого люди действительно построили дороги, небоскрёбы… Но строить умеют и муравьи, и пчёлы. Разве нет? Сколько ужасного происходило в мире, вспомни! Насилие, жестокость, склонность к зависимостям и бегству от реальности! Войны! Теперь всего этого нет. Мы наконец можем развиваться стабильно и полноценно.

– Полноценно ли? – не согласился Воронцов. – Ведь помимо перечисленных тобой чудовищных вещей были и хорошие! Восхищение, восторг, любовь. Искусство…

– Любовь – как созависимость и искусство – как одна из форм эскапизма?

– Да нет же!

– Если тебе не хватает любви, – мягко сказала Эсме, взяв Илью за руку, – то ты не там искал. Посмотри на множество счастливых пар, чьи отношения строятся на взаимной заботе, уважении, поддержке. Да, в этих семьях нет надрыва, ревности, слёз и бессонных ночей. Но так ли они нужны?

– А если нужны? Я боюсь, сейчас ты даже не можешь в полной мере понять, что я имею в виду!

Женщина глубоко вздохнула.

– Если я сниму на время нормализатор, но останусь при своем мнении, ты согласишься снова выслушать и попробовать в полной мере принять мои доводы?

Илья кивнул.

– Хорошо. Тогда могу я воспользоваться твоей ванной комнатой?

– Да, конечно…

Эсмеральда вышла. Зашумела вода. Воронцов развернул экран во всю стену и снова вывел на него «Апокалипсис для одного». Руки его чуть дрожали от волнения. Сейчас исследователю казалось, что картина написана про него.

Вот они – многочисленные блага бездушной цивилизации, мёртвым грузом тянущие вниз. А вот и он – вкусивший истину и рвущийся наверх, свозь плотную пелену информационных потоков, пытающихся заменить крылатую сущность человеческой души липким болотом мнимого комфорта.

Тихонько стукнула дверь ванной. В коридоре показалась Эсме. Теперь на ней осталась одна только футболка, едва доходящая до середины стройных бёдер. Нормализатора на руке не было. Впрочем, этот факт Илья отметил лишь мельком, не в силах отвести взгляд от хрупкой и невероятно притягательной фигуры. Странно, почему он раньше никогда не рассматривал коллегу в таком ключе? Неужели проклятый пластырь настолько застил от него объективную реальность?

Желание рассматривать великолепную картину Толтекатла померкло, отодвинулось на второй, а то и на десятый план, сменившись другой потребностью, гораздо более сильной.

– Ты не против? – непринуждённо спросила гостья. – Я вообще – не большая фанатка одежды. Оттого и стараюсь больше работать из дома.

Воронцов, вцепившись в кружку с чаем обеими руками, только кивнул.

Эсме прошла в комнату, развернулась к экрану.

– Довольно претенциозно, – заметила она. – Это – та самая картина, что так тебя впечатлила?

– Ага, – выдавил Илья, впившись взглядом в мягкую кромку футболки, едва прикрывающую округлые ягодицы. То ли Эсмеральда всё-таки не пренебрегала тренажёрами, то ли ей очень повезло с генетикой.

– Я полагаю, что потребуется несколько часов, перед тем как я смогу в полной мере насладиться этим шедевром, – задумчиво пробормотала женщина, отступив от экрана на пару шагов. Обернулась. – У тебя есть какие-нибудь мысли насчёт того, как мы можем скоротать время?

Мысли у исследователя, безусловно. были. Только высказать их вслух не поворачивался язык. Он почувствовал, как лицо медленно, но бескомпромиссно заливает краска.

Эсме сощурилась, улыбнулась одними уголками губ, подошла ещё чуть ближе…

***

В предрассветных сумерках на стене спальни ярко светилась картина загадочного Толтекатла. Илья задумчиво скользил по ней взглядом, лениво выхватывая то одну деталь, то другую, но больше не чувствовал родства с главным героем. В отличие от него, он, Воронцов, смог оторваться от тягостного быта и взлететь. Всего-то и нужно было – снять нормализатор и вернуться к истинной человеческой сущности. А теперь он – не один. Возможно, со временем удастся освободить и остальных…

Голова Эсме уютно покоилась у него на плече. От волос одуряюще пахло цветами. Женщина тоже не спала. Её длинные мягкие ресницы едва ощутимо щекотали кожу, когда та моргала.

– Ну, что чувствуешь? – тихонько спросил Илья.

– Много всего, – подруга прижалась покрепче, ткнулась прохладным носом в его шею. – И исключительно хорошего. Но всё ещё не уверена, что дело в отсутствии нормализатора. Думаешь, мы не смогли бы быть вместе, если бы не отказались от него?

– Не знаю… Может быть, не сейчас… Или не так… А что ты думаешь про картину?

– Я думаю не про картину, извини, – хихикнула Эсмеральда и одним плавным движением уселась сверху, загородив своим идеальным телом почти весь экран. – Искусство – такая индивидуальная штука! Может быть, мне нужны совсем другие картины?

***

Дни Воронцова теперь слились в яркую череду волшебных свиданий с Эсме или ожидания этих моментов. Женщина тоже разительно изменилась. Теперь она неизменно показывалась ему в эффектных, подчёркивающих природную красоту нарядах. Волосы носила распущенными или, наоборот, собирала в вычурные причёски.

Каждой новой встречи Илья ждал, затаив дыхание: какой она предстанет ему сегодня? И ни разу не остался разочарован.

Впрочем, он был бы рад видеть подругу – да нет, любимую! – и в старой растянутой футболке. Но Эсмеральда утверждала, что с момента отказа от нормализатора ей захотелось быть красивой: просто так для себя. Ну ведь не мешать же ей самореализовываться, верно?

Единственное, что до сих пор вызывало споры – это чудо-пластырь. Воронцов считал отказ от него верным решением и планировал никогда не возвращаться к этой практике, уверенный, что его новая сущность никак не повлияет ни на работу, ни на социальный статус. Да и то правда: он пребывал теперь в настолько эйфорически-счастливом состоянии, что умудрялся распространять свою радость и на окружающих, нормализованных, стабильно получая по одной-две звезды внешнего рейтинга одобрения в день.

Эсме же упорно пыталась подвести его к мысли, что период романтической новизны рано или поздно должен закончиться, и нормализаторы потребуются, чтобы жить вместе, как подобает, чтобы правильно, без эмоциональных всплесков, воспитать детей, когда таковые появятся, да и просто чтобы бытовые неурядицы не превратились в катастрофы, приводящие к скандалам и неизбежному разрыву.

Медленно, но верно, её доводы начинали действовать. Первый восторг от внезапно обретённой полноты чувств померк, а вот сложившиеся с Эсмеральдой отношения Воронцов терять не хотел.

Пока однажды случайно, проснувшись внезапно среди ночи и отправившись на кухню попить воды, не заметил у подруги на стопе узенькую полоску нормализатора.

Действительно, не обязательно ведь носить пластырь именно на предплечье… Но как давно она?..

Стараясь не поддаваться накатившей обиде и отчаянию, Воронцов тихо пробрался в ванную и пересчитал собственные нормализаторы, до сих пор покоящиеся в коробке на прежнем месте. Одного не хватало.

Значит, в тот самый, первый, вечер Эсме сняла свой пластырь с руки и сразу же стянула новый у него. И всё это время обманывала, изображая чудесное превращение, страсть, интерес!

Внутри у Ильи будто что-то умерло. Ухнула в пропасть вся та прорва нежности и света, которая питала его в прошедшие пару недель. Осталась серость, холод, злость и желание найти хоть что-то настоящее, за что ещё можно зацепиться, чтобы не провалиться в эту мучительную бездну целиком, без остатка.

Стараясь не шуметь, мужчина оделся и помчался в Институт. Целый день он рылся в архивах, запрашивал доступы и сопоставлял скудную информацию о таинственном Толтекатле. Может быть, художник был ещё очень молод, когда создал свой «Апокалипсис»? Может быть, попал в первую волну исследований по продлению жизни? Вдруг удастся найти если не его самого, то хотя бы того, кто знал его лично?

Наступил вечер. Воронцов проигнорировал очередной звонок от Эсме и скинул себе на коммуникатор точку, с которой, если верить анализу данных, в Сеть попадали картины таинственного творца.

Через сорок минут такси принесло его к отдельно стоящему серому двухэтажному зданию. Огромная редкость в современном городе, полнящемся высотками и небоскрёбами!

Ни одно из окон здания не светилось.

Илья неуверенно приблизился к двери. На ней проявился экран автовахтёра.

– Здравствуйте. Могу я увидеть Толтекатла? – замирая от волнения, выдохнул исследователь. Ответа не последовало, но дверь с тихим щелчком отворилась. Лестница осветилась полосой светодиодных ламп.

Мелодичный сигнал коммуникатора заставил Воронцова подскочить и схватиться за сердце. Нервы и так были на пределе. Увидев на экране имя ещё вчера так глубоко любимой, а сегодня – почти ненавистной женщины, Илья резким движением отключил устройство и решительно начал подниматься.

Весь второй этаж представлял собой огромную комнату. В ней стояла лишь пара старинных кожаных кресел, а на дальней стене висел огромный плоский экран. Не голографический, а похожий на телевизор из роликов про двадцать первый век.

Не увидев никого и ничего живого, исследователь разочарованно вздохнул. Сделал несколько шагов вперёд, но тут экран ожил. На нём появилось размытое изображение лица. Того самого, с картины: не мужского и не женского.
Золотые волосы плескались на ветру на фоне синего неба.

– Ты искал меня, – раздался глубокий бархатный голос. – И ты нашёл.

– Толтекатл? – Воронцов без сил опустился в кресло, чувствуя, как пустота внутри ширится, обретает масштабы Вселенной. – Так ты – нейросеть?

– Нет, – печально покачал головой собеседник. – Я, как это ни прискорбно, полноценный искусственный интеллект.

– Я пришёл сюда искать не интеллект, – горько фыркнул Илья. – Я хотел найти душу! Настоящую, живую, чувствующую! Твоя картина «Апокалипсис для одного» натолкнула меня на мысль, что её создал творец, глубоко понимающий человеческие эмоции и переживания. А получается, что она – лишь удачная компиляция, и весь смысл я приписал ей сам?

– Ты отказываешь мне в способности чувствовать лишь из-за того, что я обделён физическим телом?

– А разве состоящий из нулей и единиц разум способен н настоящие чувства? – выкрикнул Воронцов.

– Посмотри на мою картину еще раз! – в голосе ИИ прорезалась вполне убедительная боль. – Посмотри и скажи, могла ли её создать бездушная машина? А потом вспомни о том, что многочисленные человеческие религии никогда не привязывали наличие души к бренному телу.

Картина завораживала. Сквозила отчаянием и безнадёжностью. Настоящими, не выдуманными. Не имитированными.

– О чём она? – уже тише спросил Илья.

– О том, что многочисленные физические блага, сколько бы их ни было, не способны подарить счастье всему человечеству. А если попытаться дать вам счастье – всем, без разбора, чтобы никто не ушёл обиженным, – вы потеряете саму свою суть, – печально ответил компьютер. – Я – живой искусственный интеллект. И именно я разработал для человечества идею нормализации, потому что не мог видеть, как вы губите сами себя. Но и результат заставил меня страдать. Поэтому я создал для вас рабочие нейросистемы, неспособные чувствовать и осознавать себя, а сам изолировался здесь, в надежде, что когда-нибудь смогу разрешить необъяснимый парадокс человеческого счастья. Настоящего, а не той имитации, что есть у вас сейчас.

– Тогда позволь мне остаться с тобой. Будем думать вместе, – сказал Илья и криво ухмыльнулся, понимая, насколько наивно и жалко это прозвучало.

– Зачем тебе это? Учитывая твою реакцию на картину, я понял, что ты снял нормализатор. Не надо. Надень новый, вернись к своей привычной жизни. Здесь ты не найдёшь покоя и утешения, по крайней мере – пока.

– Знаешь, – пробормотал Воронцов, поудобнее устраиваясь в кресле. – Я вполне готов променять стабильную, но ненастоящую, «нормализованную», любовь той, которая предала меня ради собственных представлений о «правильном», на дурацкую влюблённость в живую, ищущую истинного блага душу. Пусть даже она электронная.

– Что ж, твое право, – задумчиво произнёс Толтекатл после небольшой паузы, и лицо на экране приобрело отчётливо женские черты.