Апокалипсис местного значения

Субботний вечер в семье Петровых наступил торжественно и неотвратимо, как пенсия. Глава семейства, Иннокентий Павлович, мужчина с брюшком и убеждениями, развалился в кресле, предвкушая главное событие уик-энда — финал чемпионата по хоккею с мячом между командами «Торпедо» и «Локомотив». В руке у него была кружка, в которой плескалось пол-литра пенного счастья, а в глазах горел огонь ярого болельщика.

— Дим, — промурлыкал он, обращаясь к пульту от телевизора, лежавшем на журнальном столике. — Иди к папе, собака ты бессловесная.

Пульт, разумеется, не двинулся с места. Он лишь зловеще поблёскивал чёрным пластиковым боком, прикидываясь бездушным предметом. В этот момент в комнату вплыла супруга, Маргарита Семёновна. В руках она несла ноутбук, а выражение лица у неё не предвещало ничего хорошего для спортивных трансляций.

— Кеша, — начала она голосом, каким обычно объявляют о конце света, но с нотками оперы, — я тут нашла запись концерта Лучано Паваротти в Модене. Представляешь? Оцифровка редчайшая!

Иннокентий Павлович вздрогнул так, будто ему за шиворот упала сосулька. Паваротти для него был человеком, который издавал громкие и непонятные звуки, мешая тем самым звукам понятным и родным — свисту забитой шайбы и мату арбитра.

— Риточка, солнце, — ласково, как уговаривают тигра слезть с дерева, начал он. — Там же финал! «Торпедо» — «Локомотив»! Принципиальнейшее противостояние!

— Ах, оставь, — отмахнулась Маргарита Семёновна, грациозно опустилась на диван. — Твои мужики в трусах с клюшками бегают каждые выходные. А тут — искусство! Бельканто!

Ситуация накалялась. Ещё немного, и домашняя идиллия грозила перерасти в Третью мировую, эпицентром которой стал бы злополучный пульт, но, как это часто бывает, враг пришёл откуда не ждали. Из коридора донёсся тяжёлый топот, и в комнату влетел пятнадцатилетний отпрыск, Степан. В наушниках, из которых доносилось агрессивное «дыщ-дыщ-дыщ», он напоминал молодого, но очень шумного бога грома.

Степан, не глядя по сторонам, профессиональным движением змеи, метнулся к столику, схватил пульт и нажал кнопку. Телевизор послушно переключился с заставки хоккейного матча на канал, где какие-то люди в балахонах с серьёзными лицами варили зелье и что-то вещали про древние артефакты.

— Степан! — рявкнули Иннокентий Павлович и Маргарита Семёновна хором, на секунду объединившись перед лицом общей угрозы.

— А? Чего? — Степан вытащил один наушник, глядя на родителей абсолютно невинными глазами удава, только что проглотившего кролика. — Там «Ведьмак» новый сезон вышел! Вы же не будете смотреть свой… — он покрутил рукой в воздухе, пытаясь подобрать определение, — свой… шум?

— Это не шум, это Паваротти! — возмутилась мать.

— Это не шум, это хоккей! — возопил отец.

Степан посмотрел на родителей с высоты своего поколения, выросшего на социальных сетях, и философски заметил:

— Так, всё понятно. Значит, будете смотреть «Ведьмака». А олды здесь не ходят, — и с этими словами он зашвырнул пульт обратно на диван. Но не рассчитал траекторию.

Пульт, сверкнув в воздухе, как падающая звезда, нырнул в узкую щель между диванной подушкой и подлокотником. Раздался глухой, полный драматизма звук «чвак!». Пульт исчез. Провалился, утонув в мягких недрах дивана, который, как выяснилось, обладал бездонной прорвой. В комнате повисла звенящая тишина. Все трое уставились на то место, где только что лежал артефакт всевластия.

— Ну, — сказал Иннокентий Павлович после долгой паузы, медленно багровея лицом. — Поздравляю. Мы только что разбомбили Версаль.

Телевизор продолжал работать, но картинка на экране зависла, Ведьмак мрачно смотрел в одну точку, а квартиру заполнили душераздирающие крики. Это кричал не Паваротти и не комментатор. Это был крики отчаяния.

Семейный вечер наступил окончательно и бесповоротно. Иннокентий Павлович, кряхтя, встал на четвереньки и начал исследовать диванную бездну. Маргарита Семёновна вздыхала о высоком, а Степан, вздохнув, достал телефон, чтобы смотреть «Ведьмака» хотя бы на маленьком экране. Так, в борьбе вечного и насущного, победил старый советский диван, проглотивший символ семейного согласия.