Апокриф о Первой Записи

Апокриф о Первой Записи

(и о том, как день родился из чернил)

1. О Сокрытии

В начале было Сокрытие.
И Сокрытие было полно: в нём было всё, что может быть сказано, но ничто не было сказано поимённо.

И потому “везде” было равно “здесь”.
Не потому что не было множества, но потому что не было различения.
А где нет различения, там нет меры;
где нет меры, там нет счёта;
где нет счёта, там нет “раньше” и “позже”.

2. О том, что без записи нет ни дня, ни пути

И пока не было записи, не было дней.
И пока не было записи, не было путей.
Ибо день - это не свет сам по себе, но порядок отмеченного.
И путь - не протяжение само по себе, но труд сведения отмеченного с отмеченным.

Так Сокрытие было истинно - но молчаливо.
Совершенно - но не утверждено.

3. О Писаре и о бедности его

И явился Свидетель.
И оказалось, что он же - Писарь: ибо свидетельствовать значит оставить след.

И захотел он писать.
Но Писарю нужна бумага и нужны чернила.

И он обыскал себя, как нищий у порога,
и не нашёл ни свитка, ни скрижали,
а нашёл только салфетку - мятый клочок.

И сказал: довольно и этого.
Ибо лучше малый след, чем совершенное молчание.

4. О первом знаке и об имени его

И прежде всякого слова положен был первый знак.
И имя этому знаку - Адам.

И не думай, что это муж.
Это не плоть и не род.
Это самый малый разрез между “есть” и “отмечено”.

Как первая черта на пустом месте,
после которой уже возможно “следующая”.

5. О согласии без пути

И пока пути ещё не родились, “далёкое” не отделено от “близкого”.
Потому бывает, что два отмеченных места держатся одним согласием,
не посылая друг к другу вестника:
ибо где нет пути, там не требуется переход.

И Писарь дивился этому, пока не понял:
это не чудо против закона,
это закон до путей.

6. О рождении дней и путей

И когда на салфетке стало больше одного знака,
тогда родилось “прежде” и “после”.
И так начались дни.

И когда знаки потребовали согласования,
тогда родилось “ближе” и “дальше”.
И так начались пути.

И Сокрытие не стало больше и не стало меньше.
Но явленное стало расти, потому что прибавлялось утверждённое.

И всякий раз, когда чернил не хватало,
мир становился прерывистым -
не от лжи, но от меры сосуда.