Апостол Платон

Десять лет прошло после распятия и вознесения Спасителя. Для христиан настали непростые и довольно странные времена. Большая часть из них была выходцами из иудеев, посему до сих пор невольно выказывала почтение и книжникам, и левитам. И до сих пор поклонялась Иерусалимскому храму, словно фетишу, и приносила на его алтарь всесожжения агнцев.

Уже замучен был фарисеями архидиакон Стефан, и был оплакан всей Церковью, от малых и до великих. Оставаться в Иерусалиме стало опасно, особенно для апостолов, чьи лица уже успели запомнить все местные книжники. Конечно, все ученики Христа готовы были совершить подвиг мученичества, однако нельзя было допустить, чтобы несение Благой Вести пресеклось лишь на них. Посему они решили укрыться у самого богатого их благодетеля, иудейского старейшины Иосифа, члена Синедриона. На правах обычных колонов апостолы поселились на его латифундии близ Аримафеи, где жила и его семья, и вместе со всеми растили ячмень и собирали финики.

Мало-помалу, все колоны и рабы Иосифа приняли Иисуса Христа из Назарета как Бога и Спасителя. Они стали пополнять христианскую общину, что Иосиф надёжно скрывал от иерусалимских чиновников.

Как завещал Христос, архиереем стал Пётр, бывший Шимон, сын рыбака Ионы. Он же ведал и всем хозяйством, и всем имуществом, что было у Церкви. Однажды случилось так, что он обратился к апостолу Матфею.

– Брат Матфей, у нас совсем не осталось вина и наши люди не могут совершать причастия. Благо, Иосиф недавно преподнёс щедрый подарок нашей Церкви золотом и серебром. Ты знаешь, что надо делать.

– Конечно знаю. С самым рассветом отправлюсь в дорогу.

– Вот и замечательно. Нам всем, и тебе в частности, очень повезло, ибо не придётся излишне нагружать кошели пригоршнями серебра, – Пётр протянул ладонь, в которой оказалось два селевкидских статира и один аурей с профилем Октавиана Августа. – Я рассчитываю на твоё благоразумие, Левий.

Левий Матфей, сын Алфея, проповедовал в Иудее и по всей Палестине. Он более всех был осведомлён и о селениях этой земли, и о товарах, что завозят сюда купцы со всей ойкумены, и о ценах, по которым их продают в том или ином городе. Пораскинув немного умом, он пришёл к выводу, что лучше всего искать в прибрежном городе Аполлонии.

Матфей, как и обещал, с рассветом навьючил осла и отправился на северо-запад, к морю. Благо, идти было не так далеко, значительно меньше, чем до Галилейского моря, или даже до Вифлеема. И когда времени было около полудня, апостол уже добрался до городских предместий.

За несколько сотен лет истории город Аршуф повидал многие народы. Но к описываемым событиям он давно уже был населён греками, и в полной мере уже стал Аполлонией. Аполлонией, живущей по эллинским порядкам и говорящей по-гречески. Это обстоятельство, несомненно, было на руку Матфею. Если здесь и был кто-нибудь, кто донес бы на него левитам, то очень и очень малое число.

Так как Аполлония, по сути своей, была уже греческим городом, то здесь завсегда можно было найти самого различного прекрасного греческого вина. Более того, купить его здесь можно было прямо с рук моряков по достойной цене, а не втридорога, с рук палестинца-перекупщика.

Итак, Матфей подходил к городу. И только он было настроился на предстоящие торги, как после подъёма на небольшой пригорок, по которому пролегала тропа, его взору открылось ужасное зрелище: сгорбленный, иссушённый человек с окровавленным лицом тащил на спине целую гору тюков. Что было в них, Матфей сказать не мог, но этот груз давался тому несчастному с невероятными усилиями. Казалось, что даже осёл, которого апостол вёл за собой, взбрыкнул от одного лишь вида ноши измученного путника.

Рядом шёл некий плотного сложения мужчина лет сорока, в богатой иудейской одежде и с небольшой связкой прутьев в руке. Очевидно, это был хозяин того несчастного, и прутья служили орудием наказания. Однако то, как он бил своего раба, не было похожим на простое приведение к покорности. За всю жизнь Левий Матфей повидал много жестокости. Невероятно много. И всем им можно было дать пусть и нелепое, но всё же объяснение. Даже честолюбивый гнев саддукеев возник не на пустом месте, и даже проклятый Каиафа не выглядел безумцем, если немного попытаться уловить ход его мыслей. Но сей богач хлестал раба по лицу с такой лёгкостью, что делал это прямо на ходу и совсем не обращал на него взора. Словно бы он даже не думал о той ноше, которую раб запросто мог обронить на землю, рассыпать, а то и вовсе испортить.

На всякий случай Матфей взял свой подорожный посох обеими руками и быстрым шагом подступил к путникам.

– Ты, иродово семя! потрудись объяснить, чем же этот несчастный заслужил такие мучения? – спросил апостол, сам не ожидая от себя подобных слов. – Ужели ты не знаешь о возмездии?

Рабовладелец было возмутился и глубоко вздохнул, дабы излить на наглеца всю брань, что только приходила в голову. Но уловив в голосе незнакомца галилейское наречие, а затем и обратив взор на его неостриженные космы, спрятанные под капюшоном, лишь глухо усмехнулся и ощерил зубы в ехидной ухмылке. Немного погодя, мужчина заговорил:

– О, не мне говорить о возмездии, галилеянин, что недостоин вслух молиться в Храме! Да и почему это тебя так волнует то, что принадлежит другим людям? Я заплатил за этого раба четыреста антиохийских серебряных драхм, ибо нечестивые эллины убеждали меня, что он в совершенстве владеет тремя языками. Но эта гадина так и не смогла выучить языка Священного Писания, языка псалмов и молитв, языка Давида и Соломона!

– Но я же, – еле слышно прохрипел раб, всё никак не способный разогнуть шеи.

– Молчать! – хозяин было вновь замахнулся неумолимой свистящей связкой прутьев, но из страха получить от незнакомца ответный удар посохом сдержался. – И зная это ты будешь меня упрекать? Знай, своими речами ты упрекаешь не меня, а самого Моисея и великих пророков. Тебе следует крепко подумать об этом на досуге.

В стремлении пристыдить встречного апостола он лишь упрочил его праведную ярость. «Туп как галилеянин», «галилейский невежда и богохульник», – сколько раз приходилось Матфею и его духовным братьям слышать подобные слова и от Иерусалима, и от всей Иудеи! В эти мгновения Матфей, сын Алфеев, как нельзя лучше понимал суть слов Учителя, обращённых ко храму и его хозяевам.

Матфей уже несколько лет желал изложить Благую Весть на письме. Однако апостол очень страшился приступить к написанию, хотя бы потому, что не считал себя достойным такой великой участи. Ведь был Пётр, избранный самим Учителем главой над Церковью, и он уже почти закончил свой труд. Да и потом, невозможно в таком трудном деле составить сухую последовательность случившегося, словно в мытарских подорожных записях, которые он вёл в прошлой своей жизни. Надо изложить так, чтобы эта книга помогла бы даже фарисеям и саддукеям услышать Господа в своём сердце. Следует ли начинать, если даже не можешь быть уверен, что не осквернишь всего святого одним лишь счетоводческим косноязычием? Однако кое-что из речей Спасителя Матфей всё-таки сумел вывести на письмо. По прошествии лет что-то забылось, что-то обрело аморфные и недостоверные очертания, но эти слова настолько сильно вгрызлись в память, что апостол исписал ими несколько десятков небольших папирусов:

« + Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели! + Се, оставляется вам дом ваш пуст. + Ибо сказываю вам: не увидите Меня отныне, доколе не воскликнете: благословен Грядый во имя Господне!»

От воспоминания сердце Матфея защемило ещё сильнее. Пальцы, сжимавшие посох, еле слышно захрустели. Но лишь на мгновение: Левий Матвей помнил и другие речи Учителя. Твёрдою крепостною стеною он встал на пути глубинных сатанинских порывов, коих человек порой даже не замечает. А посему продолжил разговор, смягчивши голос:

– Ох, израильтянин… О, чистокровный! Ты даже представить не сможешь, как долго я думал надо всем этим. И не только на досуге, но и в часы всех трудов, что только выпадали на мою долю. Много ли было этих дум или мало – не мне судить. Но, поверь мне, их достаточно, дабы уличить тебя во лукавстве и лицемерии. Ты подобен царю Ровоаму, сыну Соломонову, ибо он точно так же вёл речи про чистоту и каноны, про Закон и Пятикнижие. Точно так же на словах был богобоязненным агнцем, а на деле же лишь погубил унаследованное царство – разделил его само в себе, отвратил все колена Дома Израилева и обрёк их на верную погибель, как от Баала, так и от жестокосердного Ассирийца. Хотя нет, ты ведь пошёл дальше! Ты принял сего несчастного рабом, членом своей семьи, а значит даже семью свою разделяешь саму в себе. И ты теперь будешь меня, тупого галилеянина, учить Моисееву Закону? Ты, кто мучает раба за одну лишь нечистую речь, за отзвуки его чужеземного рода, хотя, как я только что услышал, он способен учиться языкам всех народов Симовых?

– Да, именно я, – богач стал вальяжно сгибать в руках зловещие прутья. – Именно я и именно тебе, тому, кто в своих играх с отрывками из Писания забыл главное – сам Закон Моисея, ниспосланный богом Авраама, богом Давида, богом Соломона. «Не вари козлёнка в молоке матери», – помнишь ли ты об этом, галилеянин? Ты желаешь, чтобы и я, и весь Израиль в моём лице, смешивал молоко с мясом, когда бы позволял этому нечестивцу примешивать ко священному языку своей иноземной мерзости?

– Как же много ты говоришь о Боге Авраама, Моисея, Давида и Соломона, и об их священном языке! Ты всклубил столь огромное облако дорожной пыли, что за ним не видишь дальше своего носа. Ужели ты не сознаёшь, что говоришь и со мной, и со своими домочадцами не на священном языке, а на арамейском? На языке чужаков, которых ты сам же считаешь звероподобными! Как же ты запутался во лжи и лицемерии!

Раздался тихий хруст. То были лопнувшие прутья в руках богатого иудея. Матфей задел его за живое. Зуб за зуб, как и было речено в Законе Моисеевом. Богач продолжил словесный поединок уже без былой спесивости.

– Так или иначе, не твоё дело, как я обращаюсь со своими рабами. Хочешь – купи своих, и позволяй им какие угодно бесчинства.

Это заявление, казалось бы, до ужаса простое и пошлое, поставило Матфея в тупик. Самое страшное, что в данном случае правда была всё-таки не на его стороне. Однако у Левия Алфеева было что противопоставить злу, настигшему его по дороге в Аполлонию. Он решил, что годы, проведённые подобно амбарной мыши, остались позади, и надо исполнить волю Учителя, чего бы то ни стоило.

– Да, хочу. Я, Левий Матфей, сын Алфея, галилеянин, покупаю твоего раба.

– Неужели? – богатый иудей вновь ощерил зубы, ибо вновь обрёл преимущество. – И как я, по-твоему, должен нести весь этот скарб?

– На моём осле. Эта животина сильная и выносливая, и очень послушная. Тебе не придётся его стегать, как этого несчастного.

– Но ты же понимаешь, Левий, что осёл не стоит взрослого мужчины? И я очень сомневаюсь, что ты можешь предложить нечто большее. Насколько мне известно, назореи, что следуют учению Иисуса Назаретянина, все свои богатства приносят в общий котёл.

– Твои сведения верны, – голос Матфея едва заметно дрогнул. Богач понял, с кем имеет дело. Но отворачиваться было нельзя. – Однако я всё же надеюсь, что золото сумеет занять твоё полое сердце.

– А вот это другой разговор. Что ж, необходимо засвидетельствовать эту покупку. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за вора?

– Значит идём в Аполлонию. Ты говорил, что купил его у греков, значит и свидетельствовать следует у них.

– Вот здесь-то ты и ошибся, Левий Матфей. Видишь ли, этого раба я уже успел привести к Истинному Богу, и на пороге своего дома уже проколол ему ухо. А это значит, что наш договор будет заключён согласно Закону дома Израилева. Не переживай, синагога, что в предместьях Аполлонии, совсем недалеко.

То, от чего скрывался Матфей на пути к аполлонийской гавани, всё-таки настигло его. Тем не менее, он вспомнил о своём решении, и стал усиленно бороть в себе страх перед фарисейским правосудием.

– Только Бога ради, избавь раба от этой ноши, и навьючь осла прямо сейчас!

– Разумеется.

Синагога действительно оказалась довольно близко. Судя по тому, как она сияла на солнечном свете и как она была похожа на место заседания какого-нибудь римского магистрата, можно было догадаться, что построили её совсем недавно, и явно не на пожертвования местной иудейской общины. Очень быстро Матфей понял, кто был одним из тех бенефакторов, что оплатили весь белый камень, ушедший на строительство, и кому благоволят местные книжники и законники.

– Я, Левий Матфей, сын Алфея из Капернаума, желаю купить у сего человека по имени…

– Якхуда Арье, сын Аарона.

– По имени Якхуда Арье, сын Аарона, раба по имени…

– Платон, – громко прошептал раб, до сих пор не в силах разогнуть спину.

– По имени Платон, коего Якхуда привёл к Истинному Богу, – Матфей глубоко вздохнул. – По истечении шестилетнего срока.

– Какова будет плата? – спросил книжник.

– В качестве платы я предъявляю, во-первых, своего осла, что стоит навьюченным недалеко от синагоги…

– Нет-нет, ты что-то путаешь, Левий. Как же осёл может быть твоим, если он нагружен моим товаром, на коем стоит моя печать?

– Предположим, что этого осла я подарил… Тем не менее, ты говорил, что приобрёл раба по имени Платон за четыреста антиохийских серебряных драхм, так? Значит, двух золотых статиров, коим цена пятьсот шестьдесят серебряных драхм, будет для тебя вполне достаточно. Учитывая, что ты, Якхуда Ааронов, наверняка захочешь взыскать с меня за мнимую клевету, золото сможет покрыть и эти расходы.

Матфей выложил монеты на стол. От их вида глаза книжника засверкали, словно у ястреба. Но Якхуда словно бы не заметил золота.

– Ох, как же досадно мне, что люди уподобляются мытарям и счетоводам, и всё меряют золотом и серебром! А ведь и не догадываются, что есть на свете нечто куда более дорогое, чем просто рабы, чем просто судебные иски! Неужели ты не понимаешь, Левий Алфеев, что сей человек – член моей семьи, с кем я делю кров уже седьмой год? Это куда ценнее, чем те два золотых статира, что ты выложил на стол!

Якхуда Ааронов метнул холодный взгляд на книжника. Тот быстро понял, что от него требует дорогой бенефактор и тут же залепетал:

– По всей видимости, нынешний владелец прав. При таком неравноценном обмене договор никак не может быть заключён, даже при всём желании!

Апостол понимал, что из него желают вытянуть последнее. Якхуда, насколько можно было судить, догадался, что серебра у него собою не было. «Раз он желает золота, пускай он его получит», – подумал Матфей и достал из-за пазухи прелюбопытного вида монетку. Она разительно отличалась от греко-римских гладким скруглённым ребром и довольно грубой чеканкой. На лицевой её стороне был изображён некий лучник в царской тиаре, а на оборотной красовалась чеканная выемка. То был дарик, что имел широкий оборот в Персидской державе при Дарии, наследнике великого Машиаха Кира, положившего конец Вавилонскому плену и позволившего отстроить Иерусалимский храм. Этот дарик Матфей получил от своего отца, ведь эта вещица приносила их семье счастье, а также напоминала о добром персидском царе, который был милостив даже к Земле Галилейской и её народу.

– Вот. Эта монета – самой высокой пробы. С чистотой её золота не сравнится ни одна эллинская стопа, будь она хоть из Македонии, хоть из Асии. Она настолько чистая, что при желании её можно промять даже пальцами! Любой охочий до древностей богач отдаст за неё хоть десять двойных статиров.

– Прелестно! А ты не подумал, что моя новая животина ест куда больше раба? Не подумал ли ты, что ему нужно обрезать и чистить копыта, седлать и одевать в новую сбрую? Я даже представить себе не могу, сколько пройдёт времени, прежде чем ишак начнёт окупаться! Какая же мне выгода, если сегодня же распрощаюсь с рабом?

Теперь Левий Матфей не стал долго взвешивать «за» и «против». Он нащупал в суме октавианов аурей, что отдал ему Пётр, и бросил его на стол.

– Подавись, сатанаилово отродье.

– Обязательно подавлюсь, можешь быть покоен. Итак, сделка совершена!

Книжник сделал запись в своём кодексе, а затем выдал апостолу грамоту, подтверждающую право владения человеком по имени Платон.

Матфей отдал Платону свой подорожный посох, наказав крепко держаться за своё плечо, дабы тот не упал по дороге. Апостол помнил, что среди холмов неподалёку был дивный ручей, который утолял жажду во время проповедей близ Аполлонии и Яффы. Шаг за шагом два путника дошли до ручья и вдоволь испили его вод.

Платон был обессилен, посему Матфей сам принялся омывать его раны на голове и руках. Так как апостол до сего мгновения ни разу не видел лица своего нового раба, сняв с него капюшон он не на шутку удивился. Никогда прежде не доводилось ему видеть такого человека. Голова раба-чужеземца оказалась полностью обритой, а кожа невероятно смуглой, куда смуглее, чем у любого из палестинцев, почти что чёрной. Бороды и усов не было, а черты его лица не были схожи ни с семитскими, как у арамеев, халдеев или ассирийцев, ни с яфетическими, присущими грекам, римлянам и тем более фракийцам. Единственный из известных для апостола народов, на которых Платон хоть сколько-нибудь походил, были египтяне, но и они куда светлее, да и лица их были самыми разнообразными, но в точности ни одно из них не было схожим. Однако от братьев-египтян Матфей неоднократно слышал, что в далёких землях, много южнее Египта, расположена страна, которую они называли «Нубия», а ещё южнее – таинственная дикая страна по имени Пунт, посему спросил:

– Насколько я понимаю, ты из нубийцев?

– Из кушитов, господин. Хотя твои догадки недалеки от правды, ибо египтяне называют этим именем многие дома и царства моей Родины. Эллины же называют нас всех эфиопами.

– Кушитов? Никогда мне не приходилось слышать об этом народе.

– О, столетия назад царству Куш покорились даже Стовратные Фивы, и даже вся дельта Нила! Но потом были распри между царевичами и их вельможами, сопровождаемые войной и продажей пленников чужеземным купцам. Нетрудно догадаться, каким образом я попал сначала к эллинам, а затем и к иудеям. Царство Куш, как ты недавно сказал, «разделилось само в себе».

– То не мои слова, Платон. То слова одной из проповедей нашего Учителя, Сына Человеческого, Бога Живого и Истинного… Но я понял, о чём ты. Ты говоришь, что сначала попал к эллинам. Это они тебе дали такое имя?

– Да. Мой первый хозяин был человеком большого ума, выходцем из Афинской Академии. Купил он меня для работы в саду и домашнего услужения, ибо кушиты подолгу могут ходить под палящим солнцем. Но заметив мою способность быстро осваивать языки, рассказывать сказки и притчи и доносить до людей знание, позже назначил воспитателем для своих детей, предоставив при этом и доступ к собранию папирусов.

– Как же он допустил, чтобы ты попал во владение к Якхуде, этому жестокосердному болвану?

– Он бы и не допустил. Но старый хозяин недавно отдал душу небесам, и я перешёл во владение его домочадцам. По всей видимости, в их сердцах затаилась жуткая ревность, ведь в беседах со мною хозяин проводил слишком много времени. И они продали меня, так далеко, как только смогли. Быть может, есть в этом и доля вины старого господина, ведь если бы он был более снисходительным ко своим детям и не приводил бы раба им в пример, они бы, пожалуй, и не озлобились.

Около минуты двое сидели на берегу ручья безмолвно. Затем Платон спросил:

– Господин, тебя ведь зовут Левий?

– Есть лишь один Господин – Сын Человеческий, Иисус Христос, наш общий Учитель. А запомнил ты верно. Левий Матфей, сын Алфея. Правда, первое имя я с недавних пор возненавидел.

– Почему же?

– Очень досадно сознавать, что хотя бы одно лишь имя связывает меня с левитами и коэнами, и ненавистным первосвященником Иерусалимского храма. Зови меня лучше по второму имени, оно мне милее. А про «господина» и вовсе забудь.

После перекуса ячменными лепёшками, что были взяты в дорогу, Матфей вместе с Платоном направились в сторону Аримафеи. По пути апостол в красках представлял, как Пётр без единого слова заставляет сгорать от стыда за нарушение данного слова и кражу у своей же общины, как обрекает его перед всеми братьями и сёстрами на вечный позор, как навсегда выгоняет из Церкви. На вопросы Платона о печали, что омрачает его взор, Матфей переводил разговор в другое русло. Он прекрасно понимал, что если сказать правду, то Платон непременно станет винить себя за чужой поступок, а солгать попросту был не в силах.

С наступлением первых сумерек Матфей вернулся во владения Иосифа. Пётр ждал его ещё с вечера, при самом входе в общинный дом.

– Здравствуй, брат Матфей. Вижу, ты пришёл без вина. Без осла. В сопровождении неизвестного мне человека. Сдаётся мне, что иосифово золото тоже недолго задержалось в твоей суме, так ведь?

Матфей склонил голову, ибо от великого стыда не мог посмотреть даже в сторону старшего надо всей Церковью. Тем временем неподалёку шёл ко сну апостол Иаков, сын Зеведеев, и, услышав суровые речи Петра, остался рядом слушать. Более всего он удивлялся тому, что в немилость попал Левий Матфей, один из тишайших братьев, кто всегда исправно трудился на благо всех христиан.

– Ответь же мне, Матфей! Если ты вернулся сюда, значит совсем не считаешь себя обыкновенным вором. И я очень желаю знать, почему.

– Я… выкупил этого несчастного у жестокосердного хозяина. У Якхуды Ааронова из Аполлонии. Вот! Вот, посмотри, брат Пётр, вот папирус, доказывающий сделку!

– Так… Верно, ты решил, что великая доля Христова апостола должна подкрепляться великими регалиями и множественной свитой…

– Нет-нет, всё не так! Я бы и не помыслил о подобном!

– Не помыслил бы… но ты это сделал, не так ли?

– Брат Пётр, этот несчастный мог погибнуть…

– По всей видимости, ты не подумал, что куда больше людей может погибнуть, если не предоставить им возможность быть причастными к нетленному телу Спасителя. А ещё ты не подумал, что после сей самовольной выходки навсегда примешь клеймо вора! Во истину, сегодня ты погубил ещё и свою душу!

Ни апостол Матфей, ни Платон, не проронили ни слова. Первый знал, что устами Петра говорит сама правда, а посему единственное, что он мог поделать – это лишь с достоинством ждать заслуженного наказания. Однако и это ему давалось с великим трудом, ведь на глаза наворачивались слёзы. Второй же прекрасно понимал, что опять и опять доставляет кому-то несчастье одним лишь присутствием, и даже если его вновь не продадут какому-нибудь правоверному и оставят здесь, вместе с христианами, то никогда он не станет своим, и в памяти каждого брата и сестры останется как виновник крамолы.

Но апостол Иаков, который до сих пор наблюдал за происходящим, не разделял их мыслей. И тем более он не разделял слов Петра. Хоть тот и был больше всех в Церкви, лишь Иаков мог сейчас возразить и заступиться за брата Матфея. Всё-таки, точно так же, как апостол Пётр, он был избранным свидетелем Господнего Преображения на горе Фавор, а посему слово Иакова для него что-то да значило.

– Брат Пётр, сдаётся мне, сегодня ты чрезмерно суров, – апостол Иаков начал издалека, дабы не доводить дело до брани. Хотя вот уже свыше десяти лет он силился усмирять ярость, получалось у него далеко не всегда. – Ты стыдишь Матфея, но за что? За то, что он спас неизвестного ему человека? Но разве не этому учил Спаситель? Неужели всего за десять лет ты успел позабыть главные Его уроки?

– Я стыжу за воровство у Церкви и за срыв евхаристий! Брат Иаков, ступай ко сну, это не твой разговор.

– Нет, ты послушай…

– Нет, это ты послушай меня, ибо ты явно путаешь милосердие с губительным безрассудством. Учитывая то, что он подумал о чужих рабах, но не подумал о своих братьях и сёстрах, я нисколько не сомневаюсь – этот его поступок исполнен тщеславия, жажды похвалы и возвышения. Быть может, кто-то признает эту добродетель за истинную, но она исполнена лжи и лицемерия.

– Пётр, я вынужден спорить с тобою…

– Я не намерен спорить, когда дело касается выживания Церкви! Будь благоразу…

– Шимон!

Голос Иакова, сорвавшийся в крик, шёл будто бы из самой утробы, таким он был густым и низким. Пётр действительно был твёрд, словно скала, по имени которой его и нарёк Спаситель, но даже ему становилось не по себе, когда апостол Иаков терял мягкость голоса. Не зря Господь прозвал сынов Зеведеевых «сынами Громовыми». Даже Мафтей с Платоном подъяли головы от краткого взрыва апостоловой ярости.

Вернувши спокойствие речи, Иаков продолжил:

– Так вот, Пётр Шимон, Ионов сын, позволь-ка мне обратиться к мудрости, завещанной Учителем… Насколько я помню, он говорил: «Не человек для шаббата, а шаббат для человека». Так ведь? В таком случае, почему же ты смеешь обвинять брата Матфея за то, что он спас чью-то жизнь? Так теперь судит Ловец человеков, когда числится бо́льшим во всей Церкви? Ты говоришь, что Матфей украл у общины, но ведёшь себя так же, будто украл он из твоего кошеля либо же из казны Иосифа. Но золото это принадлежало Церкви, то есть каждой душе, нашедшей благодать под её сенью. Спроси-ка ты у любого брата, у любой сестры – все они скажут, что душа сего несчастного куда дороже и важнее, чем любые вина! Пусть даже они предназначены для евхаристии.

– Я понимаю твоё сердоболие, понимаю, что Церковь бы сделала выбор в пользу спасения живых душ… Только ты должен помнить, что нас всех очень мало. А тех, кто не стремится превратно толковать слова Учителя – и того меньше. Наши душевные силы, наши труды и то золото с серебром, что оказывается при нас, следует тратить с умом и большой осторожностью. Поверь, далеко не любое добро идёт Церкви на пользу, как бы по-фарисейски то для тебя ни звучало.

– Понимаю тебя, брат Пётр, прекрасно тебя понимаю. И посему желаю спросить, помнишь ли ты ещё брата Фому?

– Конечно же помню.

– А помнишь ли ты, почему сейчас его нету ни здесь, ни в остальной Иудее?

– Ангел Господень пришёл к нему с повелением проповедовать в Маланкаре, что в Индии, на востоке, много дальше Парфянского царства.

– Совершенно верно. И ведь услышав слова самого Господа, что передал ангел, брат Фома рассудил подобно тебе! Он решил, что нету смысла проповедовать дикому и звероподобному люду, который не говорит ни на одном известном для нас языке, ибо они не воспримут ни Благой Вести, ни доброго дела. И помнишь ли ты, что с ним стало позже?

– Его схватили халдеи и продали в рабство, – апостол Пётр горько вздохнул, сильно поникнув очами. – Так, на невольничьем судне он и попал в Маланкар…

– Видишь, ты сам прекрасно всё разумеешь. Левиты и коэны ждали от пророков знамений веками, а нам же они сыплются подобно ливанскому снегу на самых вершинах, прямо здесь и сейчас! И если Матфею повстречался под Аполлонией гонимый чужак, он не имел никакого права медлить и взвешивать. И я очень надеюсь, что тебя, больший из братьев, никогда не постигнет судьба пророка Ионы, на три дня погребённого во китовом череве. Ибо братец Фома уже это прошёл, а ты – висишь на одном лишь волосе. Уже трижды тебе приходилось отворачиваться от Господа, не допусти же четвёртого раза.

После этих слов Пётр удалился ото всех на целую ночь. В ночи он отошёл в дикую степь, где сложил три связки хвороста и поджёг их от лампы. Дождавшись пока все они истлеют и поостынут, он щедро осыпал голову оставшимся пеплом. Дома он надел на голое тело тяжёлую верблюжью власяницу и спрятал её под обычной своею одеждой.

На следующие сутки, в воскресный вечер, он собрал всю Церковь, что только смог и стал держать перед ними слово.

– Любимые мои братья и сёстры! Долгое время я ведал всею жизнию Церкви, но сейчас это мне не будет под силу. На три года с сегодняшнего заката солнца для меня допустима исключительно безмолвная сердечная молитва. Посему на три года, до полного моего исцеления, общая молитва будет в ведении брата Иоанна, сына Зеведеева. Также мне следует сообщить, что кодекс, в коем изложена вся Благая Весть отныне от меня ожидать не следует. Меня постиг лукавый, и я не могу учить тому, чего сам ещё познать не в силах. Отныне написание евангелия я поручаю другим своим братьям…

Тем же вечером, когда уже все разошлись, апостол Пётр отыскал в своей келии стопку папирусов, над коей трудился много дней, и направился ко всеобщей кухне. Угли в печи ещё не остыли, и Пётр, не мешкая, дабы во внезапном малодушии не передумать, бросил в них все свои труды и стремительно ушёл. Однако за ним всё это время следил апостол Марк, один из любимых его учеников. Подождав, пока тот скроется из виду, Марк схватил кочергу, что лежала возле печи. Огонь уже успел неплохо заняться и поглотить многие строки, но апостол не оставлял надежд извлечь хоть что-нибудь. Он никогда не ослушивался воли учителя, но, тем не менее, не мог просто так позволить исчезнуть трудам одного из немногих свидетелей Преображения. На счастье младшего апостола, на тех листах, что удалось спасти от жара и огня, было написано:

« + И в ту же ночи, когда рассветал день Господнен, – сторожили же воины по двое каждую стражу – громкий голос раздался в небе. + И увидели, как небеса раскрылись и двух мужей, сошедших оттуда, излучавших сияние и приблизившихся к гробнице. + Камень же тот, что был привален к двери, отвалившись сам собой, отодвинулся, и гробница открылась, и оба юноши вошли».