Апрельская пыль

Дождь в Зоне был не водой, а жидкой тоской. Он стекал по рваному брезенту навеса, под которым сидел Мерлин — сталкер, умевший отыскать любой артефакт. В его руках, привычных к тяжести оружия и холодному металлу находок, теплился синим светом «шар молний». Ценная добыча, но не она заставляла сердце биться с такой глухой тревогой. Впереди, посреди поля, поросшего мутировавшим бурьяном, стояла она. Дверь. Настоящая дубовая, с потёртой латунной ручкой, не прикреплённая ни к какой стене. Аномалия уровня «Вой», но без её характерного гула. Лишь тихая, звенящая в костях статика, будто само пространство затаило дыхание.

В наушнике хрипел голос. Сухой, безэмоциональный. Дьяк. Никита Павлович Дьяконов, учёный-теоретик из «Чистого неба». Его интересовали не столько артефакты, сколько сами разрывы реальности.

— Мерлин, доложите обстановку. Артефакт стабилен?

— Стабилен. Но здесь… объект. Дверь. Обычная, деревянная. Стоит одна.

В эфире повисла пауза, но Мерлин кожей почувствовал, как на том конце провода загорелись холодные, аналитические глаза учёного.

— Не приближайтесь. Координаты зафиксированы. Я выдвигаюсь с группой. Это может быть временной разлом. Любой контакт чреват непредсказуемыми последствиями.

Приказ рассыпался в шуме помех. Связь прервалась, и последние слова Дьяка потонули в шипении. Рука, будто ведомая чужим шёпотом, потянулась вперёд сама. Любопытство жгло изнутри, острое и неумолимое. Он подошёл ближе, ощущая под ногами хруст веток. Повернул тёплую, почти живую ручку. Дверь бесшумно поддалась, без скрипа.

Давление в ушах сменилось ватной невесомостью. Гнилостный запах Зоны — смесь озона, ржавчины и тлена — растворился, уступив место густому аромату нагретого асфальта, полыни и свежескошенной травы. Вместо гниющего поля — яркий, режущий глаза день. Солнце. Двор пятиэтажки, песочница, крики детей. Он стоял, ошеломлённый, в полном обмундировании, с противогазом на поясе и автоматом за спиной. Из открытого окна лилась песня «Машина времени» — горьковатые, ироничные строки о времени.

Нам уготовано, мальчик мой,

Лёгкое это бремя —

Двигаться вдоль по одной прямой,

Имя которой Время.

Памяти с ней не совладать,

Значит, нам повезло.

Время учит нас забывать всё:

И добро, и зло.

«Машина времени» Время

И он увидел её. Девушка в клетчатом пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались тёмные, непослушные пряди. В её руках, покрасневших от холода, болталась сетка с пустыми молочными бутылками. Она смотрела на него с озадаченной тревогой и нескрываемым изумлением.

— Ой! — вырвалось у неё, и это был чистый, звонкий звук, которого он не слышал годами. — Вы… это у вас такой костюм? На съёмки фильма про войну? Или… — Её взгляд, тёплый и любопытный, скользнул по его грубому комбинезону, зацепился за противогаз. — Или вы с какого-то учения? С завода?

Он стоял на окраине тихого посёлка. На стенде у подъезда — плакат «Труд облагораживает человека!» с улыбающейся девушкой в косынке. Внизу — 1986 год. По спине Мерлина пробежал ледяной, отчётливый мороз.

— А сегодня какое число? — спросил он, не узнав собственного, хриплого от напряжения голоса.

— Двенадцатое апреля, — ответила она, и в её глазах плеснулось сочувствие, смешанное с настороженностью. — Вы, наверное, заблудились?

Мерлин не ответил. Воздух пах. По-настоящему. Выпечкой из ближайшей кухни, тополиными почками и… абсолютной, звенящей нормальностью. Тишиной «до». До того, как через две недели одно слово станет синонимом конца света.

— Мужчина, вы в порядке? — Её голос, мягкий и живой, вывел его из ступора. — Вы… с военных учений? — Она кивнула на его тактический жилет, на прибор на поясе. — Хотя… Тут и полигона рядом нет. Вы точно заблудились?

— Да, — хрипло отозвался он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не знает. Никто здесь не знает. — Совсем заблудился.

— Меня Люба зовут, — представилась девушка, и её губы тронула осторожная, ободряющая улыбка. — Давайте я вас хоть чаем напою. Вы совсем промокли.

Так он вошёл в её мир. Мир, где за окном библиотеки, в которой она работала, лежал грязный, ноздреватый апрельский снег. Мир, где её десятилетний брат Серёжа мечтал о велосипеде к лету. Мир, где подруга Наташа жаловалась на скучного жениха Арсения, а сам Арсений, он же Сеня, ворчал на партию, но тихо, на кухне, за плотно прикрытой дверью. Мир, живущий в неведении. С отсчётом, который знал только он: 14 дней до взрыва.

Снаряжение он спрятал в старом, пахнущем грибной сыростью и мышиным помётом сарае на краю леса. Артефакт, «шар молний», пульсировал там ровным, убаюкивающим светом, будучи якорем, удерживающим дверь-калитку в покосившемся заборе. Он стал Мишей, «дембелем», который приехал к дальним родственникам. Служил в Афгане — отсюда, мол, молчаливость, заторможенность и странные взгляды.

— Перепутал адрес, — соврал он, отводя глаза. — Надо связаться с родственниками, а пока… негде остановиться. Где здесь какая-нибудь гостиница?

— Гостиница? — Люба покачала головой, её тёплый взгляд скользнул по его лицу, остановился на грубой, но чистой клетчатой рубашке её отца, которую он теперь носил. — Какая тут гостиница? Разве что в Припяти.

Она помолчала, разглядывая его стоящую у стула сумку — всю его здешнюю «биографию» в одном узелке. Отец Любы уехал на север, на заработки. Она жила с тётей. Мама умерла давно. Решение созрело быстро, подсказанное искренним участием и какой-то беззащитностью, читавшейся в его напряжённой позе.

— Я у тёти Нины живу — я и брат Серёжа. А папина квартира пустует. — Она встретила его взгляд, и в её глазах не было ни жалости, а твёрдая, тихая решимость. — Поживите там, пока не свяжетесь с родными. Там всё есть.

Так он получил ключ. Не от квартиры — от кусочка её мира.

Люба стала его спасением и его пыткой. Она водила его по лесу, где земля под ногами упругая и влажная, а воздух звенел от предвкушения лета. Она находила первые подснежники, их хрупкие стебельки ломались в пальцах с тихим щелчком, и она вкладывала цветы ему в ладонь. Её рука в его ладони тёплая, живая точка отсчета, якорь в этом тихом, обречённом раю. Он влюблялся. В каждый её смех, от которого щемило под рёбрами. В каждую её наивную надежду на завтра, которое, как он знал, будет отравлено ядом, ещё не пролившимся в землю. Его цель кристаллизовалась, обрастая плотью холодного ужаса: спасти её. Вытащить отсюда до 26 апреля. Любой ценой.

Познакомился с Арсением. Сеней. Бывшем парнем Любы, чей тяжёлый, ревнивый взгляд всё ещё цеплялся за неё, будто клеймо. Он был высок, широк в плечах, его кулаки, лежавшие на столе, напоминали молоты. Он сразу невзлюбил «непонятного тихоню» Мишу.

Пришёл к тёте Нине, якобы розетку починить. Знал, что Люба с чужаком будут там. Вечером за столом, пропитанным запахом самогона и селёдки, Сеня налил, толкнул стопку через стол.

— Ты тут надолго? — голос его был глуховат, в нём вибрировала угроза. — А то Любка у меня девушка правильная, нечего ей с приблудными связываться.

Люба молчала, глядя в тарелку, но её шея и щёки залились алым румянцем. Михаил чувствовал, как мышцы на его спине сами собой напряглись, готовые к рывку. Сеня — часть этой «нормальности». Часть мира, который он хочет для неё сохранить. И самая явная угроза прямо сейчас.

— Я уже не твоя девушка, Сеня, — тихо, но чётко сказала Люба, поднимая на него глаза. — И нечего тебе здесь указывать. Отец…

— Папа бы не одобрил, — с самодовольной, ухмыляющейся усмешкой Сеня поднял вверх указательный палец, будто ставя точку в споре.

Михаил медленно разжал пальцы под столом. Он мог бы сломать этому наглецу руку за секунду. Но не здесь. Не сейчас. Он встретил взгляд Арсения.

— Зачем пришёл? — его собственный голос прозвучал низко и спокойно, с той внутренней силой, которую он давно забыл скрывать. — Ты не у себя дома.

Сеня на мгновение опешил, отхлебнул из стопки. Его пьяный мозг медленно перерабатывал это.

— А ну, да… — кивнул он. — Забыл… — Его взгляд скользнул к Любе, к пустой стопке. — Так я что… Розетку делал. Тётка Нинка просила ещё и шкаф отремонтировать…

— Спасибо, Сеня, — голос Любы стал ледяным. Она посмотрела на Михаила. — Миша уже всё починил.

Наступила тягучая пауза. Сеня мотнул головой, будто сгоняя назойливую муху.

— Ну и молодец, — пробормотал он неожиданно быстро, поднимаясь. — Тогда я пошёл.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. В комнате повисло молчание, нарушаемое только тиканьем часов. Люба стояла, слегка дрожа. Потом её пальцы, лёгкие и прохладные, коснулись его плеча через тонкую ткань рубашки. Он обернулся. Их взгляды встретились — в её глазах металась растерянность, благодарность и что-то ещё, трепетное и новое. Потом она приподнялась на цыпочки, и её губы, мягкие и пахнущие чаем, коснулись его. Это был не страстный поцелуй, а клятва, тихий ответ на немой вопрос. Ответ, что он здесь не чужой. И что она теперь под его защитой.

С десятилетним братом Любы отношения сложились, словно взрослый парень и мальчик знали друг друга давно. Мальчишка, сметливый и любопытный, сразу раскусил, что «дембель» — не просто тихоня, а человек с тайной. Он выследил его до старого сарая на выгоне, но не стал выдавать, просто сидел на завалинке и наблюдал.

— Ты шпион? — как-то прямо спросил он, когда Мерлин вышел, потягиваясь.

— Нет, — устало ответил тот. — Просто заблудившийся.

— А в том сарае что? Там твоя ракета?

Сталкер невольно усмехнулся. Он посмотрел на мальчишку: живые глаза, веснушки, пальцы в зелёнке после драки с хулиганами. В нём светилась та же неуёмная энергия, что и в Любе, но смешанная с мальчишеской дерзостью.

— Там всякий хлам. Хочешь посмотреть?

Так начались их встречи. Серёжа стал частым гостем в сарае. Мерлин, соблюдая осторожность, показывал ему безобидные артефакты: «камушек», который теплился в руках («Это батарейка!» — решил Серёжа), обрывок карты на непонятной ткани («Секретная!»). Мальчик был в восторге. Для него Миша-Мерлин стал воплощением приключений из книжек про путешественников.

Однажды Серёжа, помогая перекладывать ящики, нашёл гильзу. Не обычную, охотничью, а странную, от пистолета Стечкина, с зоны, со следами эрозии и едва заметной синей окалиной по краю.

— Ого! Гибридная! — ахнул он, пользуясь своим новым любимым словом от Миши. — Это с твоего корабля?

— С моего… корабля, — тихо согласился Михаил. Он взял гильзу, повертел в руках. Она холодная и тяжёлая. След выстрела, который он никогда не сделал, но всегда носил с собой на удачу. — Хочешь? Сделаем амулет.

Он нашёл крепкий шнурок, продел в гильзу, завязал надёжным сталкерским узлом. Повесил Серёже на шею.

— Носи. Это… оберег. От плохих снов и всякой нечисти. Только никому не показывай. Секретная технология.

Серёжа сиял. Он ощупывал гладкий металл, чувствуя его вес.

— А она что, защищает?

— Защищает, — серьезно сказал Михаил, глядя ему в глаза. — Но помни: самая лучшая защита — это голова на плечах. Если что-то случится — беги, прячься и думай. Понял?

— Понял, капитан! — Серёжа вытянулся в шутливой стойке.

С той минуты гильза не покидала мальчика. Он спал с ней, ходил в школу, хвастался перед друзьями «настоящей гильзой от космического десанта», не вдаваясь в детали. Она стала его талисман, физическая связь с таинственным миром, который принёс ему Мерлин. И с самим Мишей, который стал для него больше, чем просто странным другом сестры — стал героем, наставником, почти старшим братом.

***

Мотивы Дьяка раскрылись позже, у той самой калитки в заборе, что вела в никуда. Учёный пришёл не с группой, а один, в нелепом на фоне сельского пейзажа городском пальто. Но глаза его горели таким знакомым, нездоровым блеском, что Мерлин похолодел внутри. Он вздохнул с облегчением, что Любы нет рядом.

— Мерлин. Ты нашёл не просто разлом, — начал Дьяк, и его голос дрожал от сдержанной, лихорадочной страсти. — Здесь точка доступа до события. Ты понимаешь масштаб? Артефакт стабилизировал окно в прошлое. Мы можем не просто изучать. Мы можем предотвратить.

— Предотвратить? — Михаил почувствовал, как ледяная волна пробежала от копчика до затылка.

— Катастрофу. Взрыв, — Дьяк понизил голос до страстного шёпота. — Моя жена… она была инженером на той станции. Она погибла в первую ночь. Здесь, сейчас, она жива! Мы можем послать предупреждение. Изменить одну маленькую ночную смену. Спасти сотни тысяч жизней, целые города, будущее! — Он сделал шаг вперёд, и его пальцы судорожно сжались в воздухе. — Для этого нужно усилить сигнал артефакта, расширить портал! Чтобы провести через него информацию, технику, людей!

Мерлин смотрел на него, и в горле вставал ком. Дьяк не просто одержимый. Он трагическим мессией наизнанку, желавшим исцелить историю, безжалостно разорвав её ткань. Его мотив на самом деле грандиозен, трагичен и чудовищно опасен.

Попытка спасти Любу провалилась немедленно и ужасающе. Он не выдержал и открыл ей часть правды — не про Зону, а про грядущий ад. Она слушала, бледнея, её пальцы вцепились в край стола.

— Миша, ты так не бывает, — прошептала она, но в её глазах метались не просто сомнения, а животный страх. Не перед катастрофой, а перед его якобы безумием. Она вспомнила его «афганскую» легенду. — Зачем? Зачем тебе это?

— Я докажу. Пойдём со мной сейчас. Через калитку. Я покажу тебе будущее, откуда пришёл.

Он, сжимая её холодную ладонь, повёл девушку к сараю, к порталу, который открывался в присутствии артефакта. Но в трёх шагах от невидимой границы Люба вскрикнула — коротко, беззвучно. Её рука под его пальцами стала… невесомой. Сквозь кожу, будто сквозь туман, проступили контуры мышц, призрачные тени костей, а затем и трава под ногами. Он ощущал не плоть, а лишь странное, вибрирующее сопротивление, будто держал пучок света.

Глаза Любы расширились от немой, непонимающей боли. Одновременно вокруг них завихрился внезапный ветер, поднимая пыль столбом, а в ушах зазвенело тонко и пронзительно, как лопнувшая струна. «Шар молний» в его кармане взвыл нечеловеческим, визгливым сигналом.

Михаил не отшвырнул — он оторвал её руку от своей, с силой оттолкнув девушку от невидимой границы. Люба грузно упала на колючую, сухую траву, судорожно хватая ртом воздух. Но её рука, которую он теперь сжимал в своей, снова стала плотной, тёплой и реальной.

— Что… что это было? — выдохнула она, и в её голосе звенел чистый, детский ужас.

Он понял. Мгновенно и бесповоротно. Она — органичная часть этой временной линии. Её атомы, её жизнь вплетены в саму ткань апреля 1986-го. Портал, стабилизированный артефактом, мог пропускать чужеродный для этого времени объект — его самого, инородное тело. Но попытка вырвать собственный элемент ткани означала её разрыв. Пространство отторгало её, защищая целостность своего полотна. Попытка протащить Любу насильно привела бы либо к её стиранию здесь и сейчас, либо к коллапсу портала с высвобождением чудовищной энергии, способной устроить локальную катастрофу именно в этом месте и в это время. Спасти её, забрав с собой, оказалось физически невозможно. Законы времени к сожалению прочнее любого отчаяния.

В темноте за кустарником, цепляясь колючками за куртку, застыл Серёжа. Ему нравился Миша — тот говорил с ним как со взрослым, не сюсюкал. Но то, что он только что увидел и услышал, всколыхнуло в нём первобытный, животный ужас. «Он из будущего? Разве так бывает?» — вихрем пронеслось в детской голове. Мальчик, затаив дыхание, решил пока никому не рассказывать. Это была слишком большая и страшная тайна.

Финал наступил, когда Дьяк, исчерпав терпение, решил действовать силой. Он явился через калитку с двумя верными ему сталкерами в полном, чуждом этому миру обмундировании. Сумерки густели над посёлком. Чужаков, выходящих из ниоткуда, увидел Серёжа, как раз провожавший взглядом уходящих от сарая сестру и Михаила.

Мальчишка примчался домой, влетев в сени с криком: «Там пришельцы в скафандрах! Прямо из забора!». На его вопль сбежались мужики с соседних участков. Арсений, недолго думая, захватил отцовский обрез, хранившийся в гараже «для порядка». Схватив тяжёлое, холодное оружие, он повёл растерянную толпу «наводить порядок». С ним — двое соседей, один с отрезком ржавой арматуры, другой — здоровяк с ломом. Огнестрел был только у Сеньки.

Наташа, подруга Любы, видя, как Миша и Люба почти бегом двинулись к сараю, а Серёжа несётся с противоположной стороны с перекошенным лицом, не растерялась. Она не любила заносчивого Сеню и всей душой симпатизировала тихому, грустному Мише. Её помощь стала простым решением: она не стала ввязываться в драку. Вместо этого она метнулась к дому, где был телефон, и, вращая тяжёлый диск дрожащими пальцами, набрала 02, выпаливая в трубку про «диверсантов в масках, с оружием, у старого сарая». Этот звонок создал неотвратимый хронометраж для всей драмы.

У сарая уже пахло порохом. Кто-то из соседей, трясущимися руками, выстрелил из обреза в воздух — оглушительный хлопок разорвал вечернюю тишину. Один из сталкеров, приняв это за атаку, дал короткую, отрывистую очередь поверх голов — сухой, непривычный здесь треск автомата заставил всех инстинктивно пригнуться.

— Откуда это у тебя? — закричал Серёжа Сеньке, прижимаясь к стене сарая.

— От бати в гараже осталось, — сквозь зубы процедил Арсений, прижимаясь к земле.

— Ты иди, нечего тут делать, — тихо, но жёстко проговорил он мальчишке. — И Любке скажи уходить. А то пуля шальная…

Но поздно. Нарастающий хаос остановить невозможно уже. Крики «Война!», «Своих бьют!». Михаил, услышав выстрелы, рванулся к сараю, куда чуть раньше успела забежать Люба.

У покосившейся постройки столкнулись два мира, два понимания реальности. Сеня, увидев Любу в дверном проёме, а рядом — Мишу, взревел, и его голос сорвался на визгливую ноту:

— Любка, ко мне! Это всё он, твой умник, подстроил!

— Сеня, нет! — закричала Люба, но её голос потонул в новом стрёкоте оружия.

Из обреза, который выхватил из рук ошеломлённого Сени сосед, грянул второй выстрел. Дрогнувший от страха мужчина палил опять в воздух. Один из сталкеров ответил очередью, пули со свистом врезались в стену дома напротив. Грохот оглушил.

Арсений, думая, что стреляют в Любу, вырвал своё ружьё обратно. Он крикнул, не своим голосом: «Зачем палить?! У них вон… автоматы!». Он поднял обрез, не целясь, желая лишь показать, что они не боятся. Но сталкер, увидев движение ствола, пальнул короткой очередью под ноги толпе. Одна из пуль, срикошетив от кирпича, жалобно чиркнула по плечу Сени.

Боль, острая и жгучая, пронзила Арсения. Его палец рефлекторно дёрнулся на спусковом крючке. Глухой удар. Заряд дроби, с рваным звуком, ударил в стену сарая в сантиметрах от головы Любы. Осколки кирпича и штукатурки, острые как бритва, иссекли ей щеку. Тёплая, солоноватая кровь тут же залила ей подбородок и шею.

Увидев кровь на её бледной коже, Михаил взвыл — нечеловеческим, полным ярости и бессилия звуком. Очередь из автомата Калашникова стала ответом сталкера на выстрел. Не предупредительной. Пули прошили ноги Арсения. Тот рухнул с душераздирающим, влажным стоном, хватаясь за развороченное мясо и кости ниже колен.

В этой какофонии криков, боли и пороховой вони Дьяк, не обращая ни малейшего внимания на раненого, бросился к Михаилу, к тёмному проёму сарая, где лежал артефакт.

— Мерлин! Артефакт! Он нужен мне сейчас!

В сарае, в клубах взметнувшейся едкой пыли и горького дыма, Михаил обернулся к Любе. Она прижимала к рассечённой щеке ладонь, и алая кровь обильно сочилась сквозь её пальцы, капая на пол. Её глаза, огромные от шока и боли, смотрели на него, и в них читался уже не просто испуг, а глубокая, экзистенциальная потерянность.

Слёзы, смешиваясь с кровью, текли по её подбородку, но она не отводила взгляда от него, сквозь водяную пелену видя только его лицо.

В сарае, густо пропахшем пылью, порохом и теперь ещё медным страхом, Дьяк ворвался внутрь. Его дыхание рычащее, тяжёлое, а глаза горели не разумом, а одержимостью.

— Глупец! — крик учёного сорвался, хриплый и надтреснутый. — Из-за твоей сентиментальности мы теряем единственный шанс! Артефакт! Он нужен, чтобы усилить передачу! Мы должны отправить сигнал на станцию сейчас!

Михаил, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, шагнул вперёд, заслонив собой ящик в углу.

— Ты откроешь не канал, а дыру в реальности! — его голос звучал ниже, но твёрже, глубже грохота снаружи. — Ты убьёшь всех здесь, включая свою жену, ещё до того, как начнётся та смена!

Люба, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене, смотрела на них обоих. В её глазах метались тени: страх перед окровавленным безумием Дьяка и последняя, хрупкая надежда на того, кто стоял перед ней. Правда была где-то между этими двумя пропастями, и её дно терялось во мраке.

Михаил обернулся к ней. Всего на секунду. В её взгляде, полном ужаса и слёз, он увидел это — доверие. То самое, что она подарила тихому Мише. Не сталкеру Мерлину.

— Я не могу взять тебя с собой, — прошептал он, и каждое слово было похоже на порез изнутри. — Но я могу спасти тебя здесь. Оставить тебе твоё небо. Твой воздух. Твоё завтра. Даже если оно будет горьким.

Он резко развернулся, его пальцы, знакомые с любым замком и механизмом, нашли скрытую защёлку ящика. Крышка отскочила с глухим стуком. Внутри, в грубой обивке, лежал «шар молний». Он схватил его. Артефакт, обычно лишь тёплый, сейчас жёг ладонь, как раскалённый уголь, пульсируя в такт его собственному бешеному сердцебиению.

— Что ты делаешь?! — рёв Дьяка наполнился животным ужасом. Учёный бросился вперёд, его пальцы сцепились в когти.

Но Михаил уже заносил руку. Не для броска в учёного. Для удара о землю. О сырой, реальный бетон этого времени.

— Закрываю дверь. Навсегда.

Сфера, описав короткую сияющую дугу, ударилась о пол.

Раздался не взрыв, словно вздох этого мира. Глухой, всасывающий звук, после которого наступила абсолютная, давящая тишина. Свет не вспыхнул — он схлопнулся внутрь точки удара, оставляя за собой быстро расширяющуюся тень, которая пожирала краски, звуки, вещество. Дьяк, замерший в прыжке, начал расплываться, как акварель под струёй воды. Его контуры поплыли, смешались с древесной фактурой стен. Доски сарая замерцали, стали прозрачными, обнажая скелет из балок, а за ними — мерцающее, искажённое поле Зоны.

Михаил видел Любу. Она рванулась к нему, преодолевая оцепенение. Её рука, ещё в пятнах крови, протянулась сквозь сгущающуюся, дрожащую пелену. Губы любимой кричали его имя. Но звука не слышно. Лишь нарастающий звон в ушах и ледяной холод, ползущий от ног к сердцу.

Он сделал шаг назад. Не поворачиваясь. Его взгляд прикован к ней. В её глазах — прощание, паника, любовь и вечное непонимание. В его — вся боль знания. Он видел её будущее: защитные экраны из свинца, горький привкус таблеток, тихий ужас в глазах её детей, шрам на щеке, который она будет прятать. Но он видел и жизнь. Настоящую. Её жизнь.

Ещё шаг. Пяткой он нащупал край. Не калитки. Пустоты. Порога между мирами. За спиной уже гудел знакомый, ядовитый ветер Зоны, пахло озоном и тленом.

Их взгляды скрестились в последний раз. Он позволил себе упасть. Не шагнуть. Упасть назад, в свою бездну.

---

Его вырвало в холодную, мокрую ночь. Он лежал на спине, впиваясь пальцами в липкую от кислотного дождя землю. На месте, где секунду назад мерцал портал, теперь дымилась бесформенная груда — сплавленное в единый ком стекло, металл и камень. Портал мёртв. Дьяк, его теория, его боль — стёрты из этой реальности.

Всё тело ломило, будто его пропустили через гигантские жернова. Он с трудом поднял руку. Ладонь была чистой — ни ожога, ни следа от артефакта. Но в кулаке, стиснутом так, что ногти впились в кожу, он чувствовал хрупкую тяжесть. Разжал пальцы.

Там лежал подснежник. Маленький, нежный, с белым, уже чуть помятым ударом венчиком и зелёным, сочным стебельком. Он пах. Пах апрельской лесной сыростью, талым снегом и жизнью. Так, как не пахло ничего в Зоне никогда.

Он медленно поднялся на колени, зажав цветок в ладони, чувствуя, как его хрупкая прохлада жжёт кожу живее любого ожога. Он остался один. Со знанием, которое теперь стало единственным его грузом. Он спас не мир. Он спас её мир. И теперь ему предстояло нести свою ношу в мире, где не пахло полынью, а небо не было безоблачно-синим.

Рация на груди хрипло ожила, вырывая из оцепенения.

— Мерлин, на вышке движение. — Голос в динамике низкий, хриплый, лишённый всяких интонаций. Позывной — Серый. Командир их временного отряда.

— На связи. Понял, — автоматом ответил Мерлин, всё ещё чувствуя во рту привкус пыли и крови из другого времени.

Он поднял голову. На склоне, чуть выше, стояла фигура в экипировке, покрытой слоями грязи и непонятных подтёков. Командир. Он не пользовался биноклем — просто стоял неподвижно, будто сканируя пространство не глазами, а кожей, спиной к отряду. Говорили, он пришёл из самых глубинных аномалий, где время течёт криво и сбивчиво. Его лицо обычно скрывал поднятый воротник и глубокие тени, но порыв ветра на миг откинул полу плаща.

И Мерлин увидел. На шее командира, поверх потёртого бронежилета, на грязном, истрёпанном шнурке висела гильза. Не простая. Странная, с характерными следами синей окалины, знакомой до мурашек. Та самая гильза. Которую он, Миша, когда-то подарил десятилетнему Серёже, брату Любы, в том далёком, пахнущем полынью апреле. Сказал тогда, вкладывая в маленькую ладонь: «Носи. Оберег».

Ледяная волна прокатилась от пяток до макушки. Время сжалось в точку, пронзившую грудину. Мерлин встал, не чувствуя под собой ног, и сделал шаг в сторону склона.

— Серёжа? — его голос сорвался, превратившись в хриплый, почти беззвучный выдох, затерянный в ветре.

Фигура на склоне замерла. Потом медленно, с едва слышным скрипом амуниции, обернулась. Командир Серый смотрел на него. Лицо было изрыто шрамами и старыми ожогами, но глаза… Васильковые, ясные глаза, теперь окружённые сеткой морщин, в которых застыли боль и немыслимая усталость. В них не было ни удивления, ни вопроса. Лишь бездонное, знакомое до боли понимание и тот самый немой укор, который Мерлин читал в последнем взгляде Любы.

Командир молчал. Лишь едва заметное движение века — миг, тень, жест — дало понять, что разговор окончен. Сейчас. Он резко, по-военному, дёрнул головой в сторону темнеющей вышки — безмолвный, не терпящий возражений приказ. И отвернулся, снова растворяясь в сумеречном пейзаже Зоны, становясь его частью.

Но этого было мало. Слишком мало. Ответ висел в воздухе, тяжелее свинца, гуще радиационного тумана. Да. Я тот самый. И мы поговорим. Когда-нибудь. А пока — охота продолжается.

***

Серый заговорил с Мерлином позже, когда они остались наедине у потрескивающего, чадящего смолистым дымом костра. В его глазах теперь не было того камня укора — лишь глубокая, выжженная тоска по тому, что навсегда осталось по ту сторону.

— Когда появился тот учёный, я по-дурацки счёл это приключением, — горько, беззвучно усмехнулся Серый, не глядя на огонь. — Видел, как сестра и Миша куда-то спешат к сараю. Потом заметил незнакомца в странном комбинезоне… Он выглядел даже «круче» тебя. Так мне тогда, пацану, казалось. — Он замолчал, пальцы сами потянулись к гильзе на груди, обхватывая холодный металл. — Меня вело любопытство. И чувство, что моему взрослому другу, моему герою, грозит беда. Я побежал следом. Спрятался в кустах у забора. А потом… испугался по-настоящему. И закричал. Решил, что это точно пришельцы пришли забрать тебя и Любу. Помню, как появился Сеня с ружьём, слышал крики. Сердце колотилось так, что в висках стучало. — Его пальцы сжали гильзу крепче, суставы побелели. — «Оберег. Защищает». Думал тогда. Как и сейчас.

Он говорил монотонно, будто зачитывал чужой, заученный доклад, но каждое слово было налито свинцом.

— Потом всё пошло как в плохом сне. Грохот выстрела Сени. Крик сестры… Я не выдержал. Выскочил из укрытия и побежал к сараю. В этот момент гильза — зацепилась за сук. Колючий, мерзкий сук. Шнурок — порвался. А я и не заметил. Вбежал в дверь как раз тогда, когда ты швырял этот «шар» на пол. Видел, как тот незнакомец начинает расплываться. Видел, как сестра тянет к тебе руки. Видел вспышку… Я кричал. Звал тебя.

Он замолчал, глотнув воздух, будто ему снова не хватало дыхания в том сарае.

— «МИША!» — закричал я что есть мочи.

И в этот миг взгляд упал на пол. Рядом с моими кедами, в пыли и осколках, лежала она. Та самая гильза на обрывке шнурка. Как она оказалась там? Тускло блестела в этом странном свете. Я нагнулся, чтобы схватить её, протянул руку…

Но ты уже делал шаг назад. В клубящуюся тьму. Вихрь… он рванул с пола всё. Пыль, щепки. И гильзу. Я успел лишь коснуться её пальцами. Кончиками. Потом она исчезла — её подхватило и унесло в самую середину вихря. Туда, куда исчез ты.

Он разжал кулак, смотря на пустую, исчерченную шрамами ладонь.

— Я зажал в кулаке только воздух. Портал захлопнулся. В сарае стояла тишина. Гробовая. Пахло гарью и… озоном. На полу лежал Сеня и стонал. Люба плакала, прижимая окровавленную ладонь к лицу. А у меня на шее… остался только красный, жгучий след от шнурка.

Гильза исчезла. Её унесло в другое время, в другую реальность. Подарок. Оберег. Символ единственной дружбы, что была у него по-настоящему. Всё, что связывало его с тем единственным взрослым, кто не сюсюкал, а разговаривал с ним на равных.

Он не плакал тогда. Стоял, сжимая в руке пустой, липкий от пота шнурок, и смотрел на то место, где только что мерцала дверь в иные миры. В его детских глазах в тот миг что-то перегорело и погасло навсегда. Осталась ледяная, сосущая пустота под рёбрами. И тихая, недетская клятва, которую он дал сам себе, глядя в эту пустоту: найти. Во что бы то ни стало. Найти тот мир. Найти дверь. Или пробить свою.

Именно эта пустота на шее и этот ледяной огонь в груди привели его, десять лет спустя, в Зону. Временная воронка выплюнула его, уже не мальчика, но ещё не мужчину, на радиоактивный пепел будущего. Он искал не сестру. Не прошлое. Он искал гильзу. А вместе с ней — и ответ. И стал тем, кого стали бояться даже аномалии: сталкером Серым. Командиром. Для которого Зона стала не проклятием, а единственным местом, где могла таиться разгадка.

— Очнулся здесь. Но не тогда. В 2010-м. Через двадцать четыре года. Для меня прошло мгновение. Мне было уже двадцать. Выжил чудом. Потом… Зона стала домом. Она всё стерла и выстроила заново. Научила ходить, дышать, убивать. — Он снова коснулся гильзы. — Нашёл это… год спустя. Валялось у аномалии «Эхо». На том же шнурке. Случайность? Или…

Он поднял на Мерлина свои стальные, бездонные глаза.

— Ты спас Любу от мгновенной смерти тогда. И обрёк на медленную смерть здесь, в моей душе. И на жизнь с тем, кого не любила, из чувства долга. Зачем ты вернулся, Миша? Чтобы увидеть, во что превратился мальчик, которого оставил?

Мерлин встретил его взгляд. Не опустил своего.

— Чтобы попросить прощения. И чтобы найти Дьяка. Он не исчез тогда. Он был выброшен во времени, как ты. Но он ищет способ открыть дверь снова. Любой ценой. Ему нужен новый артефакт. Или… живой якорь. Тот, кто был в той точке. В той временной линии.

Командир Серый долго смотрел на него. Потом медленно, тяжело кивнул. В его взгляде что-то дрогнуло и отступило. Не прощение. Не забвение. Но — понимание. Признание общей судьбы. Теперь их связала не память о свете, а этот долг перед тьмой. Общая вина. Общая охота.

— Значит, будем охотиться, — беззвучно, но чётко сказал командир, поднимаясь. Скрипнули ремни, тяжко вздохнула броня. — Вместе. Потому что это наш общий грех. И наша общая Зона.

Они стояли у костра, два человека, исковерканных одной и той же дверью в прошлое. Два осколка одного разбитого времени. Дверь закрыта. Но её отражение — шрам на щеке незнакомой женщины, холод гильзы в зажатой ладони, тихая ярость в глазах командира — навсегда осталось с ними, стало их частью.

Серый перед уходом сжал в руке гильзу на шнурке. Коснулся пальцами того места на шее, где когда-то остался жгучий след. И, глядя в спину уходящему в ночь Мерлину, позволил себе едва уловимую, кривую улыбку. Не радостную. Признающую странность этой связи.

Мерлин, отойдя в сторону, разжал ладонь. Там, во внутреннем кармане, где когда-то лежал «шар молний», он нащупал рассыпавшийся прах. Не цветок. Не подснежник. Просто горсть сухой, безжизненной трухи, которая ещё секунду назад хранила в себе память об апрельском лесе. Теперь в том кармане лежали осколки двух миров, истлевшие и перемешанные.

И ему, сталкеру Мерлину, предстояло идти дальше — туда, где его ждал командир с гильзой на шее. Туда, где их ждала общая, невысказанная тайна, тяжелее любого артефакта Зоны. Дорога в тьму. Вместе.