Аптека для забывчивой ведьмы

Глава 1

Андрей проснулся от того, что сосед сверху опять начал сверлить в восемь утра субботы.

Твою ж дивизию, — прохрипел он в подушку.

Сверление не прекращалось. Андрей полежал еще минут пять, пытаясь вспомнить, зачем вообще вставать в выходной. Но вспомнил только то, что холодильник пустой уже третьи сутки, а вчерашняя лапша быстрого приготовления закончилась еще в пятницу.

Пришлось вставать.

Квартира встретила его серым светом из окна и горой немытой посуды в раковине. Андрей посмотрел на эту гору, вздохнул и решил, что посуда подождет. Натянул старые джинсы, футболку, которая помнила еще лучшие времена, и вышел в коридор.

Телефон пискнул. Сообщение от мамы: "Сынок, пришли денег до 20го, надо за свет заплатить. Целую".

Андрей убрал телефон в карман. Денег до 20го оставалось как кот наплакал, потому что на работе задержали зарплату вторую неделю. А он, дурак, еще и новый игровой комп в рассрочку взял, когда старый сгорел.

В общем, обычное утро обычного парня в обычной Москве.

Андрей вышел из подъезда и зажмурился от солнца. На удивление, погода была хорошая. Сентябрь только начался, еще тепло, и листья только-только начали желтеть. Он пошел к метро, думая о том, что хорошо бы зайти в тот магазин у дома, где по утрам пекут свежий хлеб.

На углу у ларька с шаурмой стояли трое парней. Обычные, в спортивках, курили и громко ржали над чем-то в телефоне. Андрей прошел мимо, даже не взглянув на них.

Э, мужик, закурить есть? — крикнул один.

Не курю, — бросил Андрей, не оборачиваясь.

А чё такой дерзкий?

Андрей ускорил шаг. Связываться с этими придурками в субботу утром не хотелось совершенно. Парни что-то крикнули вслед, но не побежали. Повезло.

В магазине было пусто. Только кассирша скучала за прилавком, листая что-то в телефоне. Андрей взял батон молочного хлеба, пачку дешевых сосисок, макароны и бутылку кефира. Денег оставалось впритык до получки, поэтому сыр пришлось положить обратно.

Тысяча сорок три рубля, — сказала кассирша, даже не поднимая глаз.

Андрей расплатился картой. На экране терминала высветилось "Одобрено", но в голове щелкнуло: осталось полторы тысячи на пять дней. Ну, бывало и хуже.

Он вышел из магазина и тут заметил, что на улице как-то слишком людно для девяти утра. Люди стояли группами, смотрели в телефоны и взволнованно переговаривались. Андрей прислушался.

...да нет, говорю же, правда, сам видел в новостях...

...а на Тульской вообще перекрыли, говорят, наши военные там...

...бред какой-то, не может быть...

Андрей пожал плечами и пошел дальше. Москва всегда полна слухов. То НЛО видели, то метро закроют, то цены поднимут. Скорее всего, опять какая-то политическая хрень или новый закон.

Он дошел до своего подъезда и уже взялся за ручку двери, когда в кармане завибрировал телефон. Звонил друг детства Макс.

Андрюха, ты где? — голос у Макса был какой-то странный, испуганный.

Дома, в смысле у подъезда. А чё?

Ты новости смотрел?

Не, я только за хлебом сходил. А что случилось?

Макс помолчал пару секунд. Андрей слышал на фоне какой-то шум, крики, сирены.

Слушай сюда, — сказал Макс тихо, но очень серьезно. — Там херня какая-то творится. В центре города какие-то непонятные типы в форме стреляют. И не наши. И по телеку молчат, только в интернете видео появляются. Я сейчас в метро был, на "Китай-городе", там такое началось... народ бежит, орет. Я еле выбрался.

Макс, ты чего несешь? Какие стреляют? Террористы, что ли?

Да не похоже на террористов! — Макс почти кричал. — Они... они странные. В форме, но не нашей, и знаки какие-то левые. И с ними эти... ну как их... маги, блин!

Кто?

Маги, говорю! Я сам видел — один такой руку поднял, и мужика как откинуло к стене метров на десять! Андрюх, это не шутки. Сиди дома, запрись и не выходи.

Связь прервалась. Андрей стоял у подъезда с пакетом продуктов и тупо смотрел на телефон. В голове не укладывалось. Маги? В Москве? В субботу утром?

Со стороны проспекта донесся вой сирены. Одна, вторая, третья. Андрей поднял голову и увидел, как со стороны центра в небо поднимается черный дым. Густой, как из горящей нефти.

По улице пробежала женщина с ребенком. Ребенок орал, женщина тащила его за руку, и у нее на лице был такой ужас, что Андрей похолодел.

Эй! — крикнул он. — Что случилось?

Женщина даже не обернулась. Просто побежала дальше, в сторону двора, где был детский сад.

Андрей открыл дверь подъезда, вбежал на свой третий этаж, залетел в квартиру и захлопнул дверь. Щелкнул замком, накинул цепочку. Сердце колотилось где-то в горле.

Он включил телевизор. По всем каналам шла какая-то развлекательная программа, на Первом мультики, на России утреннее шоу. Никаких новостей. Он переключил на новостной канал. Там тоже шло какое-то ток-шоу про политику.

Да что за херня?! — заорал Андрей в пустоту.

Он схватил телефон, залез в интернет. Соцсети пестрели сообщениями. Кто-то писал, что это нападение, кто-то — что государственный переворот, кто-то — что это инопланетяне. Видео действительно были. На одном толпа бежала по Тверской, сзади шли люди в черной форме с автоматами. На другом какой-то мужик в камуфляже без выстрелов просто отбрасывал людей в стороны движением руки.

Андрей выключил звук на телефоне. Руки тряслись. Он прошел на кухню, положил пакет с продуктами на стол и сел на табуретку. Сосиски надо в холодильник убрать, машинально подумал он. Потом испортятся.

Он сидел так минут пять, пытаясь осмыслить происходящее. Потом встал и убрал сосиски в холодильник. Поставил кефир. Хлеб положил в хлебницу. Макароны в шкафчик.

На автомате сделал себе бутерброд с сосиской, налил чай из термоса, который вчера заварил. Съел. Выпил. Телефон молчал.

В окно было видно, как по пустой улице проехали два БТРа. С нашивками, которых Андрей никогда раньше не видел — черный орел на красном фоне. За БТРами бежали люди в форме. Потом стрельба. Очередь, длинная, злая.

Андрей сполз под подоконник. В груди было холодно и пусто. Мысли путались. Он вспомнил маму. Набрал ее номер. Не берет трубку. Еще раз. Еще. Сброс.

Он написал сообщение: "Мам, ты где? Как ты? Позвони, как сможешь".

Ответ пришел через минуту: "У соседки сидим. У нас тут стреляют. Я в порядке. Ты как?»

"Я дома. Сижу. Не выходи никуда".

"Хорошо сынок. Целую".

Слезы сами потекли по щекам. Андрей вытер их рукавом и выругался. Не время раскисать.

Где-то за окном взорвалось. Громко, так что стекла задрожали. Потом еще раз. И еще. Потом наступила тишина. Зловещая, ватная тишина, в которой было слышно, как гудит холодильник.

Андрей просидел под окном до самого вечера. Когда стемнело, он рискнул встать и выглянуть. На улице горело несколько машин, но людей не было видно. Ни наших военных, ни тех, в черной форме. Только дым и запах гари.

Телефон сел. Зарядка была в комнате. Андрей на карачках дополз до розетки, воткнул провод. Телефон ожил и тут же запищал уведомлениями. Сообщения от Макса: "Ты жив? Ответь". И от мамы: "Сынок, у нас тихо вроде. Ты как?»

Он отписался обоим, что жив, сидит дома, пока тихо. Макс перезвонил через минуту.

Слышь, Андрюх, я у себя на хате. Тут район патрулируют какие-то. Не наши, но и не те, кто стрелял. Вроде порядок наводят. Говорят, часть города под контролем непонятно кого. Центр и юг за ними. Север вроде наш.

Кто "они"? — спросил Андрей.

А хер их знает. В интернете пишут, что пришли из другой реальности. Типа портал открылся. И они типа войну ведут, чтобы мир захватить. И у них магия есть. Настоящая.

Макс, это бред.

Я знаю, что бред! Но я сам видел, как мужика откинуло! И не он один видел, тысячи людей. В новостях молчат, потому что власти не знают, что сказать. Андрюх, нам выбираться надо. Пока не поздно.

Куда выбираться? Там стреляют!

Я к тебе приду, — решил Макс. — У меня тут одному страшно. У тебя хоть не первый этаж. Я вещи соберу и двину. Только по дворам, тихо.

Давай, — согласился Андрей. — Жду.

Он положил трубку и посмотрел на свою квартиру. Однушка в панельной девятиэтажке. Диван, стол, комп, кухня пять метров. Обычная жизнь обычного человека. Только вот этот обычный человек сидит сейчас в темноте и боится выглянуть в окно, потому что там, снаружи, мир сошел с ума.

Он подошел к окну и снова осторожно выглянул. На фоне горящих машин мелькнула тень. Человек бежал, пригибаясь, от дома к дому. За ним бежали двое в черном. Короткая очередь. Человек упал.

Андрей отшатнулся от окна, прижался спиной к стене и зажмурился. Сердце билось где-то в горле. Он стоял так, не двигаясь, считая про себя до ста, до двухсот, до пятисот.

Когда открыл глаза, на улице снова было тихо. Только огонь догорал и дым поднимался к темному небу.

Макс пришел через час. Андрей открыл дверь после третьего условленного стука. Макс был бледный, с рюкзаком за плечами и дикими глазами.

Пусти, — выдохнул он. — Там такое... Я через три двора перелазил, там трупы лежат. Просто на газоне. Двое. И никто не убирает.

Андрей впустил его, закрыл дверь. Макс скинул рюкзак и рухнул на диван.

У тебя пожрать есть?

Сосиски, хлеб, макароны. Кефир.

Давай сосиски.

Андрей сварил сосиски, нарезал хлеб. Они молча поели. За окном то стихало, то снова начиналось — сирены, редкие выстрелы, иногда взрывы.

Слушай, — сказал Макс, жуя. — Я пока шел, видел листовки. Расклеены на столбах. Там написано, что новые власти устанавливают порядок и всех, кто не подчинится, будут наказывать. И что магия теперь разрешена, но только для тех, у кого есть специальный допуск.

Какие новые власти? — не понял Андрей.

А черт их знает. Но написано, что это Империя какая-то. Империя Равновесия, или что-то такое. Я не запомнил. Главное — они захватили уже полгорода, и армия наша ничего сделать не может, потому что у них магия. Стреляешь в них, а они щиты ставят.

Бред, — повторил Андрей.

Ага, бред, — усмехнулся Макс. — Ты бы видел, как я сегодня с десятого этажа смотрел, как они один наш БТР магией разбирали. Просто по кусочкам. Это не бред, это новая реальность.

Андрей посмотрел на свои руки. Обычные руки, с мозолями от клавиатуры. Ничего магического.

У меня магии нет, — сказал он.

У меня тоже, — ответил Макс. — И у большинства нет. Но теперь нам с этим жить. Или выживать.

Они замолчали. В комнате было темно, свет они не включали, чтобы не привлекать внимание. Только монитор компьютера светился в углу, показывая заставку.

Что делать будем? — спросил Андрей.

Ждать, — пожал плечами Макс. — Утром будет виднее. Может, наши отобьют город. Может, договорятся. Может, все рассосется.

А если нет?

Макс долго молчал. Потом ответил тихо:

Тогда будем учиться жить по-новому.

Ночью Андрею приснился странный сон.

Он стоял посреди пустой Красной площади. Ни души. Мавзолей, ГУМ, Кремль — все на месте, но какое-то чужое, неживое. Небо было зеленого цвета, как бывает перед сильной грозой. И тишина. Такая, что в ушах звенело.

Потом прямо из брусчатки перед ним начал подниматься туман. Густой, белый, он клубился и рос, пока не превратился в фигуру человека. Старик в длинном сером балахоне, с длинной седой бородой и глазами без зрачков — одни белки.

Андрей, — сказал старик. Голос шел отовсюду сразу. — Ты меня слышишь?

Андрей хотел ответить, но язык не слушался.

Ты не бойся, — продолжил старик. — Я не причиню вреда. Я просто хочу сказать тебе то, что должен. Мир изменился. Не насовсем, но надолго. Те, кто пришел, думают, что они здесь хозяева. Но они не знают главного.

Старик подошел ближе. Андрей увидел, что сквозь него просвечивает Спасская башня.

В этом мире есть сила, о которой они не знают. Она не в магии, не в оружии. Она в простых людях. В таких, как ты. И она просыпается. Медленно, но просыпается. Ты почувствуешь это скоро. Главное — не бойся того, что в тебе откроется. Это твое. Это было всегда. Просто спало.

Чего вы хотите? — прошептал Андрей, наконец обретя голос.

Я хочу, чтобы ты выжил, — улыбнулся старик. — И чтобы помог выжить другим. А когда придет время, ты вспомнишь этот разговор.

Старик начал таять, растворяться в воздухе.

Постойте! — крикнул Андрей. — Кто вы? Откуда вы меня знаете?

Но старик уже исчез. Только эхо прокатилось по пустой площади:

Я — это ты. Только старше. И мудрее. Прощай, Андрей. До встречи.

Андрей проснулся от того, что Макс тряс его за плечо.

Андрюха, вставай! Там опять стреляют, близко совсем!

Андрей сел на диване, хлопая глазами. Сердце колотилось как бешеное. Сон был такой реальный, что он до сих пор видел перед собой эти белые глаза без зрачков.

Ты чего? — спросил Макс. — Бледный как смерть. Приснилось что?

Да, — выдохнул Андрей. — Странный сон. Дед какой-то на Красной площади.

Чего?

Потом расскажу. Где стреляют?

Макс показал на окно. Оттуда действительно доносились автоматные очереди, совсем рядом, может быть, через пару домов.

Они подошли к окну, осторожно выглянули. В свете утренней зари было видно, как во дворе соседней девятиэтажки мечутся фигуры в черном. Стреляли куда-то вверх. Над крышей дома кружилось что-то странное. Похоже на большую птицу, но не птица. Слишком большая. И от нее исходило слабое зеленоватое свечение.

Это что за херня? — прошептал Макс.

Существо над крышей вдруг сложило крылья и камнем упало вниз. Раздался крик, потом взрыв, и стрельба прекратилась.

Наступила тишина.

Нам надо валить отсюда, — сказал Макс. — И чем быстрее, тем лучше. Это уже не наш район, не наш город и, кажется, не наш мир.

Андрей кивнул. В голове все еще звучал голос старика из сна: "Ты почувствуешь это скоро. Главное — не бойся".

И вдруг Андрей действительно что-то почувствовал. Тепло в груди. Легкое, едва заметное, как будто внутри зажгли маленькую свечку.

Ты чего застыл? — дернул его Макс.

Ничего, — ответил Андрей. — Показалось.

Они начали собирать вещи. А тепло в груди не проходило. Оно становилось то сильнее, то слабее, как пульс. И Андрей никак не мог понять — это от страха, или от того сна, или правда в нем просыпается что-то, о чем говорил тот странный старик.

Макс сгреб в рюкзак пару футболок, носки и зарядку от телефона. Андрей стоял посреди комнаты и смотрел на свои вещи. Комп новый, за который еще платить и платить. Телевизор, который мама дарила на прошлый Новый год. Книжки на полке.

Бросай все, — сказал Макс. — Главное документы и деньги. Остальное наживется.

Андрей кивнул, достал с полки старую спортивную сумку, покидал туда пару джинсов, теплую кофту, паспорт и какую-то мелочь. Денег почти не было, но он сунул в карман карточку, хотя понимал, что она уже наверняка не работает.

Куда пойдем? — спросил он.

К твоей маме, — ответил Макс. — Она на севере, там вроде тихо. Если проберемся через центр, может, успеем, пока эти не перекрыли все.

Андрей посмотрел на часы. Полседьмого утра. За окном уже совсем рассвело, и было видно, как над городом висит дым. Не черный уже, а серый, смешанный с утренним туманом.

Пошли, — сказал он.

Они вышли из квартиры. Андрей запер дверь, постоял секунду, прижимая ладонь к дереву. Три года здесь прожил. Первое свое жилье, которое снимал сам. Теперь бросать.

В подъезде было тихо. Только где-то наверху плакал ребенок и лаяла собака. Спустились по лестнице, стараясь ступать тихо. На первом этаже дверь одной квартиры была открыта настежь. Внутри темно и пусто.

Соседи сбежали, — шепнул Макс. — Я когда шел, видел, многие уезжали на машинах. Кто успел.

У нас нет машины, — сказал Андрей.

Я знаю. Пешком пойдем.

Они вышли из подъезда и сразу нырнули в кусты, чтобы их не было видно с дороги. Двор был пустой. Только качели скрипели на ветру, и на лавочке лежала забытая кем-то детская игрушка — плюшевый заяц.

Перебежками, от дерева к дереву, от гаража к гаражу, они добрались до соседнего двора. Там тоже никого. Мусорка перевернута, пакеты рассыпались по асфальту.

Собаки, наверное, ночью рылись, — сказал Макс. — Или люди. Кто теперь разберет.

Они прошли через арку и оказались на маленькой улочке, которая вела к станции метро. Тут было людно. Человек двадцать стояли группой, смотрели на закрытые двери метро. На дверях висела бумажка, крупными буквами: "Закрыто до особого распоряжения. Проход запрещен".

Рядом стояли военные. Наши, российские, с автоматами. Лица уставшие, злые. Один, молодой совсем лейтенант, говорил в рацию, но она только шипела в ответ.

Мужики, — подошел к ним мужчина в кожанке. — Что происходит? Когда метро откроют?

Ничего не знаю, — отрезал лейтенант. — Расходитесь по домам. Не собирайтесь толпами.

Как по домам, если там стреляют? — вмешалась женщина с сумками. — Я к сестре в Бутово ехала, а там, говорят, эти...

Граждане, расходитесь! — повысил голос лейтенант. — Здесь не безопасно.

Андрей потянул Макса за рукав.

Пошли отсюда. Тут слишком людно. Привлечем внимание.

Они отошли к стене дома, прижались спиной к кирпичам. Где-то далеко снова начали стрелять, но уже не так близко, как утром.

Надо через парк идти, — сказал Макс. — Там деревья, можно спрятаться. Если выйдем к Москве-реке, там мост. По мосту перейдем и окажемся почти на севере.

Там же центр почти, — возразил Андрей.

Другого пути нет. В объезд слишком долго, а у нас еды мало.

Они двинулись в сторону парка. Шли быстро, но осторожно, заглядывая за каждый угол. Город был странный. Пустой и одновременно чужой. Закрытые магазины, брошенные машины на дорогах, кое-где горел свет в окнах, но людей не видно.

В парке было тихо. Птицы пели, как ни в чем не бывало. Листья начинали желтеть, и в утреннем свете парк казался почти красивым. Почти мирным.

Смотри, — шепнул Макс и показал вперед.

На скамейке сидел старик. Обычный, в старой куртке и кепке, кормил голубей хлебом. Голуби ворковали вокруг, совсем ручные. Старик не выглядел испуганным или расстроенным. Сидел себе и кормил птиц.

Андрей хотел пройти мимо, но старик поднял голову и посмотрел прямо на него.

Здравствуй, Андрей, — сказал он.

У Андрея похолодело внутри. Он узнал этот голос. И эти глаза. Обычные сейчас, серые, старческие, но взгляд тот же, что во сне.

Вы... — начал он.

Я местный, — перебил старик. — Живу тут, вон в том доме, за парком. А ты идешь мимо, я тебя и окликнул. Присядь, поговорим.

Макс дернул Андрея за руку:

Ты чего? Пошли, некогда.

Подожди, — сказал Андрей и шагнул к скамейке. — Вы тот старик? Из сна?

Старик улыбнулся.

Сны — это тоже реальность, просто другая. Присядь, не бойся. А твой друг пусть постоит рядом, если боится.

Андрей сел. Голуби разлетелись, потом снова сгрудились у ног.

Я ждал тебя, — сказал старик. — Знал, что пойдешь этой дорогой. Тут самый короткий путь к маме, правда?

Откуда вы знаете про маму?

Много чего знаю. Например, знаю, что ты сейчас чувствуешь тепло в груди. Оно то сильнее, то слабее. Как свечка горит.

Андрей вздрогнул. Старик попал в точку.

Что это? — спросил он.

Это твой дар просыпается. У всех он есть, но у большинства спит всю жизнь. А у некоторых просыпается, когда мир меняется. Вот как сейчас.

Макс, который стоял рядом, нахмурился:

Дед, ты чего несешь? Какой дар? Мы в другом мире, что ли?

Не в другом, — покачал головой старик. — В этом же. Просто раньше вы не видели всей его глубины. А теперь увидите. И те, кто пришел, они видят. И хотят забрать себе всё.

Кто они? — спросил Андрей.

Империя Равновесия, — ответил старик. — Так они себя называют. Мир, откуда они пришли, погибает. Магия там выгорела, земля иссохла. Они ищут новый дом. И наш мир им подходит. Только жить здесь по-соседски они не умеют. Привыкли подчинять.

И что нам делать? — спросил Макс.

Жить, — просто ответил старик. — Просто жить и не терять себя. А когда придет время — помочь. Своим. Друг другу. Тем, кто рядом.

Старик поднялся со скамейки, ссыпал остатки хлеба голубям.

Мне пора. А вам — идти дальше. Но запомните: если будет совсем трудно, идите к старому дубу. Тому, что у пруда. Там сила места. Там можно спрятаться и подумать.

Постойте, — Андрей вскочил. — Как вас зовут? Почему вы помогаете?

Старик обернулся, и Андрей снова увидел те глаза — белые, без зрачков, но всего на секунду.

Зови меня дед Матвей. А помогаю, потому что ты — мой внук. Только не по крови, а по духу. И таких, как ты, много. Вы — будущее этого мира. Идите.

И старик ушел. Просто пошел по дорожке и скрылся за кустами. А голуби еще долго кружили над тем местом, где он сидел.

Макс выдохнул:

Андрюха, это что сейчас было?

Не знаю, — честно ответил Андрей. — Но тепло в груди стало сильнее.

Какое тепло?

Потом объясню. Пошли. Надо идти, пока светло.

Они вышли из парка и оказались на набережной. Москва-река была серой и спокойной. На том берегу виднелись дома, целые, не тронутые. Дым там не висел. Может, правда, на севере тихо.

Мост был пустой. Ни машин, ни людей. Андрей с Максом переглянулись и пошли. Быстро, почти бегом. Только стук своих кроссовок по асфальту и плеск воды внизу.

На середине моста Андрей остановился. Ему показалось, что за ним кто-то смотрит. Он обернулся. На том берегу, откуда они пришли, стояла фигура в черном. Одна. Смотрела прямо на них. И даже с такого расстояния было видно, что у фигуры светятся глаза — зеленым, как у той птицы над домом.

Бежим! — крикнул Макс.

Они рванули вперед. Сердце колотилось, ноги несли сами. Тепло в груди Андрея вдруг вспыхнуло, разлилось по рукам, по ногам. Он бежал быстрее, чем когда-либо в жизни.

На том берегу они не остановились, побежали дальше, в переулки, во дворы, пока не упали без сил возле какой-то детской площадки.

Макс дышал тяжело, держась за бок:

Ты видел? Глаза горят!

Видел, — Андрей тоже пытался отдышаться. — Но мы ушли. Он не побежал за нами.

Может, не захотел? Или не мог?

Не знаю.

Андрей посмотрел на свои руки. Обычные. Но он чувствовал — что-то изменилось. После бега тепло не ушло, а осталось. Уютное такое, греющее изнутри.

Пошли дальше, — сказал он. — Тут уже ближе.

Они пошли по улицам. Тут действительно было тише. Люди попадались, но не бежали, не кричали. Шли по своим делам, хотя вид у всех был растерянный. Магазины работали, очереди стояли за хлебом и водой.

До мамы твоей сколько еще? — спросил Макс.

Минут сорок пешком, если быстро. Район Бирюлево, там частный сектор.

Дойдем. Ты как?

Нормально.

И они пошли дальше. Через дворы, через пустые улицы, мимо закрытых школ и детских садов. Город жил своей жизнью, странной, испуганной, но жил. Где-то играла музыка из открытого окна. Кто-то ссорился на балконе. Мальчишка гонял мяч во дворе, будто ничего не случилось.

Андрей смотрел на все это и думал о старике. О деде Матвее. О глазах без зрачков и тепле в груди. И о том, что мир никогда уже не будет прежним.

Но мама ждала. И надо было идти.

Они прошли уже половину пути, когда Андрей остановился как вкопанный.

Перед ними был пустырь. Обычный пустырь между домами, где раньше хотели строить торговый центр, но так и не построили. Трава по колено, кусты, пара брошенных строительных вагончиков. Андрей ходил тут раньше, когда сокращал дорогу к метро. Ничего особенного.

Сейчас здесь было что-то другое.

Макс тоже остановился, сглотнул.

Андрюха, — сказал он тихо. — Ты это видишь?

Андрей видел.

В центре пустыря стоял дуб. Самый обычный дуб, старый, раскидистый. Он и раньше там рос, среди сорняков и мусора. Никто на него внимания не обращал.

Теперь дуб светился.

Слабо так, едва заметно, как будто внутри ствола горела лампа, а кора немного пропускала свет. Свечение было золотистое, теплое, совсем не похожее на тот зеленый холодный свет, который они видели утром у существа над крышей.

Это тот дуб, про который дед говорил, — прошептал Андрей.

У пруда, — кивнул Макс. — Только тут пруда нет.

Был когда-то. Старожилы говорили, что тут пруд засыпали лет тридцать назад, когда дорогу прокладывали.

Андрей сделал шаг вперед. Потом еще один. Макс схватил его за руку:

Ты куда? Нам идти надо.

Подожди. Я быстро.

Он пошел к дубу. Трава под ногами была мокрая от росы, кроссовки сразу промокли. Пахло землей и прелыми листьями. Где-то стрекотали кузнечики.

Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось тепло в груди. И дуб будто откликался — свечение становилось чуть ярче, когда Андрей приближался.

Он остановился в двух шагах. Протянул руку.

Кора была шершавая, теплая, как будто дуб прогрело солнцем, хотя солнце только поднималось и еще не касалось этого места. Андрей прижал ладонь к стволу.

И мир исчез.

Не в прямом смысле. Он просто перестал существовать для Андрея. Не стало пустыря, не стало домов вокруг, не стало Макса, который что-то кричал сзади. Остался только дуб и это тепло, которое теперь шло не только из груди, но и из дерева, насквозь, через руку, через все тело.

Андрей увидел корни.

Они уходили глубоко в землю, на десятки метров вниз, переплетались с корнями других деревьев, с подземными водами, с камнями. Они держали землю, не давали ей рассыпаться. Они пили воду и отдавали ее обратно, когда земля сохла. Они были как огромная сеть, как паутина, связывающая все живое.

Потом он увидел ствол. Не снаружи, а изнутри. Увидел, как соки поднимаются вверх, к веткам, к листьям. Как дерево дышит, медленно и спокойно, как живое существо. Как оно помнит всё, что видело за свою долгую жизнь. Дожди и засухи. Холодные зимы и жаркие лета. Людей, которые сидели в его тени. Птиц, которые вили гнезда в его ветвях. Собаку, которая метила его ствол каждый вечер. Мальчишку, который вырезал на коре сердце и чье-то имя, уже стершееся временем.

Потом он увидел ветки. Они тянулись в небо, к солнцу, к облакам. Листья шевелились, ловили свет, превращали его в жизнь. На одной ветке сидела ворона и чистила перья. На другой — белка грызла орех, зажатый в лапках.

И все это было одновременно. В один момент. Тысячи жизней, тысячи событий, тысячи ощущений, спрессованных в одно мгновение.

Андрей стоял и смотрел. Не глазами — всем телом. Он чувствовал, как корни уходят в глубину, как ветви тянутся в высоту, как ствол хранит память веков.

Тепло в груди теперь было не свечкой. Оно было костром. Жарким, сильным, но не обжигающим. Оно заполнило всего Андрея, от макушки до пяток.

Ты пришел.

Голос был старым, скрипучим, как скрип веток на ветру. Но в нем была сила. Огромная, спокойная сила.

Я... — Андрей не знал, что сказать. — Я просто шел мимо.

Ты пришел, — повторил голос. — Я ждал. Долго ждал. Тридцать лет, как пруд засыпали. Пятьдесят, как первый человек посадил мой желудь. Двести лет я расту здесь. И все ждал.

Чего ждали?

Тебя. И таких, как ты. Тех, кто услышит.

Андрей хотел спросить еще, но вдруг почувствовал, что не один. Рядом были другие. Не люди — существа. Маленькие, размером с ладонь, они сидели в ветках, выглядывали из-за листьев. Похожи на светлячков, но не насекомые. Крошечные человечки с прозрачными крыльями. Они смотрели на Андрея и улыбались.

Духи, — прошелестел дуб. — Хранители. Они всегда здесь были. Люди их не видели. А теперь видят. Мир открывается.

Один из духов, самый смелый, подлетел к Андрею, сел ему на плечо. Крошечные ручки коснулись щеки. Было щекотно и тепло.

Здравствуй, — прошептал дух голосом, похожим на звон колокольчика.

Здравствуй, — ответил Андрей.

Андрюха! — донеслось откуда-то издалека. — Ты где? Ты чего застыл?

Голос Макса вырвал его из этого состояния. Мир схлопнулся. Корни ушли обратно в землю, ветви перестали шептать, духи исчезли. Остался только дуб. Старый, обычный дуб, к которому Андрей прижимался ладонью.

Он убрал руку. Свечение погасло. Тепло в груди уменьшилось, но не пропало совсем. Осталось там, глубоко.

Андрей оглянулся. Макс стоял в десяти метрах, бледный, с вытаращенными глазами.

Ты чего? — спросил он. — Я кричу, кричу, а ты стоишь как каменный. Минуты две стоял, не двигался.

Две минуты? — удивился Андрей. Ему показалось, что прошло мгновение.

Две минуты, — подтвердил Макс. — Я уже испугался, думал, с тобой что-то случилось. Ты видел, как дуб светился? Я видел. А потом погас.

Видел, — сказал Андрей. — И не только это.

Он подошел к Максу, и они пошли дальше. Андрей обернулся на дуб. Тот стоял тихо, как ни в чем не бывало. Обычное дерево на обычном пустыре.

Только теперь Андрей знал, что обычного в нем ничего нет.

Они вышли с пустыря на асфальтированную дорогу. Тут уже были люди. Женщина выгуливала собаку. Мужик в трениках курил на лавочке. Девушка с коляской прошла мимо, разговаривая по телефону.

Обычное утро обычного района. Будто и не было ничего.

Андрей посмотрел на свою ладонь, которой касался дуба. На ней остался маленький золотистый след, похожий на тонкую веточку. Он потер — не стерлось. Веточка светилась чуть-чуть, еле заметно.

Андрюха, — тихо сказал Макс. — У тебя рука.

Знаю.

Это нормально?

Не знаю. Наверное, теперь да.

Они пошли дальше. До маминого дома оставалось минут двадцать. А за спиной, на пустыре, старый дуб тихонько шелестел листьями, провожая их взглядом, которого никто не видел.

Они прошли еще квартал, когда Макс остановился и принюхался.

Чую шаурму, — сказал он мечтательно.

Андрей тоже почувствовал. Где-то рядом жарили мясо, и запах плыл по улице такой вкусный, что живот сразу заурчал. Они же с утра не ели, только сосиски ночью.

Смотри, — показал Макс.

На углу работал ларёк с шаурмой. Обычный, из тех, что стоят у каждой остановки. Окошко открыто, дымок идет, и даже очередь стоит из трех человек. Продавец, дядька в фартуке, ловко крутил мясо на вертикальном гриле.

Не может быть, — сказал Андрей. — Тут война, порталы, маги, а шаурма работает?

Святое дело, — ответил Макс и потопал к ларьку. — Шаурма не может закрыться даже в конце света. Это закон.

Андрей пошел за ним. В животе урчало все громче.

Подошли к очереди. Впереди стоял мужик в каске и с большим рюкзаком, похожий на строителя. Рядом с ним девушка в спортивном костюме, которая нервно оглядывалась по сторонам. И бабка с авоськой, полной картошки.

Две шаурмы, — сказал продавец мужику. — С вас четыреста рублей.

Мужик полез в карман, достал бумажник, потом вдруг замер.

Слышь, — сказал он. — А карты принимаешь?

Терминал не работает, — вздохнул продавец. — Со вчерашнего дня связь барахлит. Только нал.

Блин, — мужик пошарил по карманам. — У меня только карта. И тыща бумажная была, но я ж вчера на нее водку купил.

Продавец развел руками. Мужик постоял, вздохнул и отошел.

Девушка в спортивном подошла:

Одну, но без лука, пожалуйста.

С вас двести.

Девушка полезла в карман, долго там копалась, достала смятые купюры, пересчитала.

Ой, у меня только сто пятьдесят, — сказала она жалобно. — А можно без мяса? Или половинку?

Продавец посмотрел на нее устало.

Девушка, без мяса это хлеб с капустой. Я не могу.

Девушка расстроилась и отошла.

Очередь кончилась. Макс подлетел к окошку:

Две шаурмы, побольше мяса, соус острый!

Продавец посмотрел на него, потом на Андрея.

Тысяча рублей, — сказал он.

Чего? — поперхнулся Макс. — Тысяча? Только что по двести было!

Спрос и предложение, — философски ответил продавец. — Мясо заканчивается. Налетай, пока есть.

Макс обернулся к Андрею:

У тебя сколько наличкой?

Андрей пошарил по карманам. Нашел двести рублей мятой купюрой и горсть мелочи.

Двести тридцать семь рублей, — сказал он.

У меня триста, — вздохнул Макс. — Итого пятьсот тридцать семь. На одну хватит.

Они переглянулись. Животы урчали дуэтом.

Давай одну на двоих? — предложил Андрей.

Макс кивнул, но в глазах у него была такая тоска, что продавец не выдержал.

Ладно, — махнул он рукой. — Давайте пятьсот. Сделаю вам одну большую, на двоих. Все равно мясо к вечеру испортится, если не продам.

Он быстро завернул огромную шаурму, почти в два раза больше обычной, протянул в окошко.

Держите. И проваливайте быстрее, пока тут тихо.

Макс схватил шаурму как святыню. Они отошли к лавочке, сели. Макс развернул бумагу, и запах пошел такой, что у Андрея слюни потекли ручьем.

Давай пополам, — сказал Макс.

Он отломил половину. Лаваш был тонкий, мясо сочное, овощей много, соус острый. Они ели молча, только чавкали и довольно мычали.

Вдруг Андрей заметил, что на них кто-то смотрит. Он поднял голову.

На другой лавочке, напротив, сидел пес. Обычный такой дворовый пес, рыжий, лохматый, с умными глазами. И смотрел он прямо на шаурму. Не отрываясь. Слюна капала с языка на асфальт.

Макс, — сказал Андрей с набитым ртом. — Глянь.

Макс посмотрел на пса. Пес перевел взгляд на Макса. И вдруг сделал такое жалобное лицо, как умеют только собаки. Наклонил голову набок, прижал уши, заскулил тихонечко.

Не смотри на него, — сказал Андрей. — А то отдадим.

Я и так смотрю, — вздохнул Макс. — У меня бабка всегда собак кормила. Я не могу, когда они так смотрят.

У нас еды мало.

Я знаю.

Они доели свою половину. Пес все сидел и смотрел. Уже не скулил, просто смотрел с таким выражением, будто его неделю не кормили.

Пойдем, — сказал Андрей. — Не оборачивайся.

Они встали и пошли. Макс шел и все время оглядывался.

Он за нами идет, — сказал он.

Андрей обернулся. Пес трусил за ними метрах в десяти. Увидел, что на него смотрят, остановился и снова сделал жалобную морду.

Отстанет, — сказал Андрей. — Им же нельзя давать, а то привыкнут.

Ага, — грустно сказал Макс. — Бабка моя так же говорила, а сама всех кормила.

Они прошли еще квартал. Пес не отставал. Держался на расстоянии, но шел за ними, как привязанный.

Может, он голодный правда? — спросил Макс.

Все они голодные.

А вдруг он ничей? После вчерашнего многие хозяева могли убежать, бросить.

Андрей вздохнул. Он понимал, к чему клонит Макс.

У нас нет еды, — напомнил он.

Знаю.

Они зашли за угол и остановились. Пес тоже остановился, выглядывая из-за угла.

Эй, — позвал Макс. — Иди сюда.

Пес не сразу, но подошел. Хвост завилял так, что казалось, сейчас оторвется. Он подбежал к Максу, ткнулся носом в ногу, лизнул руку.

Худой какой, — сказал Макс, ощупывая пса. — Ребра торчат.

Пес смотрел на него преданными глазами и вилял хвостом.

У меня бабку так же звали, — вдруг сказал Макс. — Она тоже всех жалела.

Кого? — не понял Андрей.

Собак. Бабка моя, царство небесное, вечно тащила домой бездомных. У нее их пять штук жило. И всех кормила с пенсии. А пенсия маленькая была.

Андрей посмотрел на пса. Пес посмотрел на Андрея.

И как его назвать? — спросил Андрей.

Шаурма, — не задумываясь, ответил Макс. — Потому что из-за шаурмы встретились.

Пес, услышав это слово, оживился еще больше, завертел головой, ища, где же эта самая шаурма.

Дурак ты, — засмеялся Андрей. — Он же теперь это слово всегда будет вспоминать, когда есть захочет.

Ну и ладно, — Макс почесал пса за ухом. — Будешь Шаурмой, понял? Шаурма, Шаурмик, Шаурмень.

Пес лизнул его в нос. Макс засмеялся.

Пошли, — сказал Андрей. — Мама удивится, когда увидит, что я не один, и не с тобой даже, а с собакой.

Она же любит животных, — сказал Макс.

Любит. Только у нас в квартире никогда не было. Аллергия у отчима.

А отчим где?

Уехал в командировку вчера утром. До всего этого. Теперь не знаю, вернется ли.

Они пошли дальше, теперь втроем. Шаурма бежал рядом с Максом, поглядывая на него снизу вверх с таким обожанием, будто Макс был не просто случайным прохожим, а богом, спустившимся с небес.

Смотри, — показал Андрей.

Впереди был КПП. Наши военные, с автоматами, стояли поперек дороги, проверяли документы у прохожих. Очеловек десять стояли в очереди.

Это уже наши, — обрадовался Макс. — Значит, мы на севере, в безопасной зоне.

Они подошли к военным. Молодой солдат с уставшим лицом посмотрел на них:

Документы.

Андрей и Макс достали паспорта. Солдат пролистал, сверил с лицами.

Куда идете?

К маме, — сказал Андрей. — В Бирюлево. Она там живет.

А это кто? — солдат кивнул на Шаурму.

Собака, — сказал Макс.

Вижу, что не кошка. Ваша?

Наша, — твердо сказал Макс. — Только сегодня взяли. Бездомная была.

Солдат посмотрел на Шаурму. Шаурма сел, поднял лапу и склонил голову набок, изображая самую воспитанную собаку в мире.

Ладно, проходите, — махнул рукой солдат. — Собаке тоже можно. Только нам не сдавайте, у нас своих хватает.

Они прошли КПП и оказались в другом мире. Здесь магазины работали, люди ходили спокойно, даже автобусы ехали. Правда, пустые. Но все равно — обычная жизнь.

Ура, — выдохнул Макс. — Мы почти дома.

Шаурма вдруг насторожился, поднял уши и замер. Андрей тоже почувствовал — тепло в груди стало горячее. Он огляделся.

На другой стороне улицы стоял человек в черном. Такой же, как на мосту. Смотрел прямо на них. Глаза не светились, но взгляд был тяжелый, давящий.

Макс, — тихо сказал Андрей. — Не оборачивайся резко. Там тот.

Макс медленно повернул голову, увидел и побледнел.

Шаурма вдруг зарычал. Тихо, предупреждающе. Шерсть на загривке встала дыбом.

Человек в черном стоял и смотрел. Потом поднял руку, как будто хотел что-то сделать. Но в этот момент из-за угла выехала полицейская машина с мигалками. Человек опустил руку, развернулся и ушел в подворотню.

Он за нами идет, — прошептал Макс. — С самого моста.

Знаю, — ответил Андрей. — Пошли быстрее.

Они почти побежали. Шаурма бежал рядом, уже не виляя хвостом, а настороженно оглядываясь.

До маминого дома оставалось метров пятьсот. Андрей узнавал эти улицы, эти дома. Вот школа, где он учился. Вот магазин, куда мама посылала его за хлебом. Вот скамейка, где они с пацанами сидели вечерами.

А вот и мамин дом. Старая пятиэтажка, облупленная, с железной дверью и кодовым замком. Андрей набрал код. Щелкнуло. Они вбежали в подъезд, захлопнули дверь за собой.

На лестнице пахло кошками и борщом. Где-то играло радио. Обычный подъезд обычного дома.

Третий этаж. Квартира 47. Андрей позвонил.

За дверью зашаркали тапки, загремела цепочка.

Кто?

Мам, это я.

Дверь открылась. Мама стояла на пороге, в халате, с растрепанными волосами, с мокрыми глазами. И через секунду уже обнимала Андрея, прижимала к себе, гладила по голове.

Сынок, сыночек, живой, я так боялась, я всю ночь не спала, звонила, а ты не брал, думала, все, думала...

Мам, я тут, я пришел, все хорошо.

Мама оторвалась от него, вытерла слезы и тут увидела Макса.

Максимка, и ты тут. Заходите, заходите быстрее.

Они зашли в прихожую. Мама закрыла дверь, заперла на все замки. И тут увидела Шаурму, который скромно сидел у порога и даже не пытался зайти без приглашения.

Это... — начала мама.

Шаурма, — сказал Макс. — Собака. Наша теперь.

Мама посмотрела на пса. Пес посмотрел на маму. И снова сделал жалобную морду, склонив голову набок.

Боже, какой худой, — сказала мама. — Заходи, Шаурма, заходи. Накормить вас надо, с дороги. Я борщ сварила. И котлеты есть.

Шаурма при слове "котлеты" оживился и аккуратно, стараясь никого не задеть, прошел в коридор.

Мам, — сказал Андрей. — Там за нами... там человек в черном... он с моста шел...

Потом, — перебила мама. — Всё потом. Сначала поесть, потом разговоры. Живые вы — и ладно.

Она ушла на кухню, загремела тарелками. Макс с Андреем переглянулись. Шаурма уже сидел у плиты и смотрел на маму с таким обожанием, что казалось, сейчас заплачет от счастья.

Андрей снова почувствовал тепло в груди. Но теперь оно было спокойным, ровным, как печка в деревенском доме.

Он дома.

Они сидели на кухне. Мама налила борщ в большие тарелки, поставила перед ними. Шаурма получил миску с кашей и кусками мяса, которые мама настрогала прямо с котлет. Пес ел так, будто не видел еды месяц, и довольно урчал.

Андрей с Максом тоже налегали на борщ. Горячий, наваристый, со сметаной. Мама всегда так варила — погуще, посытнее. Чтобы наелись.

Ешьте, ешьте, — приговаривала она, пододвигая хлеб. — Вон какие худющие. А ты, Максим, бледный совсем. Мать звонила?

Звонил, — с набитым ртом ответил Макс. — Она у тетки в Подольске. Там тихо пока.

Ну и хорошо. А мы тут всю ночь сидели, слушали. Стреляли где-то недалеко. А утром военные пришли, сказали, что центр и юг закрыты, туда не соваться. И что теперь новая власть будет, но какая — непонятно.

Андрей отложил ложку.

Мам, я тебе должен кое-что рассказать.

Говори.

Он рассказал все. Про Макса, про то, как шли через город, про старика в парке, про дуб, про человека в черном, который шел за ними. И про тепло в груди. И про то, что рука теперь светится.

Он показал ладонь. Золотистая веточка все еще была там, чуть заметная, но не стиралась.

Мама взяла его руку, повертела, посмотрела близко-близко.

Странно, — сказала она. — У твоего отца тоже такое было.

Андрей замер.

У какого отца? Я думал, мой отец...

Не тот, — перебила мама. — Не тот, что в свидетельстве записан. Твой настоящий отец. Я тебе не говорила никогда, думала, зачем. Он ушел, когда ты маленький был. Сказал, что ему надо, что зовут. Я не понимала тогда. А теперь, может, понимаю.

Она встала, подошла к старому серванту, достала с верхней полки коробку из-под обуви, запыленную, старую.

Вот, — сказала она, открывая коробку. — Это его вещи. Немного оставил, когда уходил.

Андрей заглянул внутрь. Там лежала старая фотография. Мужчина, похожий на него, очень похожий, стоял на фоне леса. Рядом женщина — молодая мама, лет двадцати. И еще какой-то старик, в котором Андрей с удивлением узнал деда Матвея из парка.

Это же он, — сказал Андрей. — Дед Матвей.

Какой дед Матвей? — удивилась мама.

Который в парке сидел. Который сказал, что он мой дед по духу.

Мама побледнела.

Это не дед Матвей. Это Матвей Сергеевич, отец твоего отца. Твой родной дед. Он умер двадцать лет назад. Я на похоронах была.

В кухне повисла тишина. Только Шаурма чавкал в углу, доедая кашу.

Этого не может быть, — прошептал Андрей. — Я его видел сегодня. Говорил с ним.

Мама села на табуретку, держась за сердце.

Андрюша, это невозможно. Я сама его в гробу видела. Своими глазами. Он умер за два года до того, как твой отец ушел.

А что с отцом? Где он?

Не знаю, — мама покачала головой. — Сказал, что идет искать ответы. Что мир меняется, что он должен быть там, где нужен. Я думала, свихнулся. А теперь...

Она достала из коробки еще одну вещь. Маленький медальон на кожаном шнурке. Открыла его. Внутри была выгравирована веточка — точно такая же, как у Андрея на ладони.

Это он тебе оставил, — сказала мама. — Сказал, передашь сыну, когда придет время. Я думала, это просто побрякушка. А теперь вижу — не просто.

Она протянула медальон Андрею. Он взял его в руку. Тепло в груди вспыхнуло, как будто медальон отозвался. Золотистая веточка на ладони стала ярче.

Надень, — сказала мама.

Андрей надел шнурок через голову. Медальон лег на грудь, и тепло разлилось по всему телу, успокаивающее, сильное.

В этот момент за окном что-то сверкнуло. Зеленым. Ярко, как молния. Все вздрогнули. Шаурма зарычал, подбежал к окну и залаял.

Андрей подошел к окну, осторожно выглянул.

Над городом, в стороне центра, висело огромное зеленое облако. Оно светилось изнутри и медленно вращалось. А под ним, на земле, что-то происходило. Тысячи огоньков, похожих на искры, поднимались вверх и втягивались в облако.

Что это? — спросил Макс, подходя ближе.

Не знаю, — ответил Андрей. — Но выглядит нехорошо.

В комнате вдруг погас свет. Потом загорелся снова, но тускло, мигая. Телефоны запищали — сообщения посыпались одно за другим.

Андрей посмотрел на экран. Сообщение от неизвестного номера:

"Ты носишь знак. Береги его. Они ищут таких, как ты. Не выходи из дома после заката. Я приду, когда смогу. Дед".

От деда, — сказал Андрей, показывая телефон маме.

Но он же умер, — прошептала мама. — Как он может писать?

Шаурма вдруг перестал лаять, подошел к Андрею и сел рядом, прижавшись к ноге. И посмотрел вверх, прямо в глаза. В собачьих глазах было что-то человеческое. Понимание.

Ты чего? — спросил Андрей.

Шаурма моргнул. И вдруг в голове у Андрея раздался голос. Тихий, спокойный, не мужской и не женский:

Он не умер. Он ушел туда, куда вы еще не можете. Но скоро сможете. Если научитесь.

Андрей отшатнулся.

Ты... говоришь?

Шаурма наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усмешки.

Я не просто собака, Андрей. Я тот, кто должен тебя охранять. Меня послал твой дед. Давно. Я ждал, когда ты меня найдешь. Шаурма — это просто имя для людей.

Макс с мамой смотрели на Андрея, как на сумасшедшего.

Ты с кем разговариваешь? — спросил Макс.

С ним, — Андрей показал на Шаурму. — Он говорит. У меня в голове.

Собака говорит? — Макс посмотрел на пса. — Ты говоришь?

Шаурма зевнул и отвернулся, делая вид, что ничего не понимает.

Сейчас он притворяется, — сказал Андрей. — Но я слышал.

Андрюша, — мама подошла и потрогала его лоб. — Ты не заболел? Может, перегрелся?

Мам, я нормально. Я правда слышал.

Шаурма вдруг встал, подошел к двери и зарычал. Тихо, но угрожающе.

Там кто-то есть, — сказал Андрей.

Все замерли.

С лестницы донеслись шаги. Тяжелые, медленные. Кто-то поднимался по лестнице. Шаги стихли у их двери.

Тишина.

Потом в дверь постучали. Три раза. Ровно, спокойно.

Открывайте, — сказал голос из-за двери. — Я знаю, что вы здесь. Мне нужно поговорить с Андреем.

Андрей подошел к двери, посмотрел в глазок. На лестничной клетке стоял человек в черном. Тот самый, что шел за ними от моста. Он смотрел прямо в глазок, будто видел Андрея.

Не открывай, — прошептал Макс.

Я не причиню вреда, — сказал человек. — Я не враг. Я такой же, как ты. Только научился раньше. Меня послал твой отец.

Андрей замер.

Мой отец жив?

Жив. И ждет тебя. Но сначала ты должен пройти испытание. Открой дверь, и я расскажу.

Шаурма зарычал громче, шерсть встала дыбом.

Он врет, — раздался голос пса в голове у Андрея. — Он служит Империи. Они хотят забрать твой дар.

Откуда мне знать, кому верить? — спросил Андрей вслух.

Человек за дверью усмехнулся.

Ниоткуда. Ты сам должен решить. Такова цена дара — ты всегда будешь сомневаться. Но время идет. Облако растет. Через три дня оно накроет весь город. И тогда все, кто имеет дар, но не научился им владеть, сгорят. Ты хочешь, чтобы твоя мать сгорела?

Мама ахнула и прижала руки к груди.

Не слушай его, — зарычал Шаурма в голове. — Он манипулирует.

Андрей стоял между дверью и комнатой. В груди горело тепло. Медальон на шее стал горячим.

Три дня.

Выбор.

Дверь.

Человек снаружи.

Говорящий пес внутри.

Мертвый дед, который пишет сообщения.

Отец, который, оказывается, жив.

Я открою, — сказал Андрей.

Не надо! — крикнул Макс.

Но Андрей уже повернул замок.

Андрей повернул замок. Щелчок прозвучал громко, как выстрел. Он потянул ручку на себя.

Дверь открылась.

На пороге стоял человек в черном. Высокий, худой, с бледным лицом и глубоко посаженными глазами. Одет в длинное пальто, каких сейчас не носят, старомодное, с высоким воротником. Из-под воротника виднелся такой же медальон, как у Андрея, только серебряный.

Здравствуй, племянник, — сказал человек.

Андрей опешил.

Кто?

Я твой дядя. Брат твоего отца. Меня зовут Виктор.

Мама за спиной Андрея ахнула.

Витя? — она подошла ближе, вглядываясь в лицо. — Не может быть. Ты погиб двадцать лет назад. В той же экспедиции, что и...

Что и ваш свекор? — перебил Виктор. — Да. Матвей Сергеевич погиб. А меня просто посчитали погибшим. Я попал в другой мир. В тот, откуда пришли эти.

Он кивнул в сторону окна, где все еще светилось зеленое облако.

Империя Равновесия, — сказал Андрей.

Именно. Я жил там двадцать лет. Изучал их, узнал их слабости. И сбежал, когда открылся портал. Чтобы найти тебя.

Зачем?

Виктор посмотрел на Андрея долгим взглядом.

Затем, что ты — ключ. Твой дар особенный. Ты можешь закрыть портал. Но только если научишься им владеть. А научить может только тот, кто уже прошел этот путь.

Шаурма вдруг вышел вперед, встал между Андреем и Виктором, зарычал.

Эта тварь тебе не друг, — сказал Виктор, глядя на пса. — Он страж, да. Но чей? Того, кто хочет запереть тебя здесь, в безопасности, пока мир горит. А я предлагаю тебе действовать.

Не слушай, — раздался голос Шаурмы в голове Андрея. — Он предатель. Он работает на Империю. Его послали, чтобы выманить тебя.

Андрей смотрел то на пса, то на дядю. Голова шла кругом.

Кому верить? — спросил он вслух.

Себе, — ответил Виктор. — Только себе. Закрой глаза и прислушайся к дару. Он не обманет.

Андрей закрыл глаза. Тепло в груди пульсировало ровно, спокойно. Но когда он думал о Викторе, пульс учащался. Когда о Шаурме — тоже. Никакой ясности.

Ничего не чувствую, — сказал он.

Потому что ты еще не научился различать, — вздохнул Виктор. — Ладно. Я докажу.

Он расстегнул пальто, задрал рубашку. На груди, прямо над сердцем, был шрам. Длинный, кривой, похожий на ожог.

Это они сделали, когда я отказался служить. Я сбежал от них, и они пытали меня, когда поймали. Но я снова сбежал. У меня есть доказательства. Медальон твоего отца. Он просил передать.

Виктор достал из кармана точно такой же медальон, как у Андрея, только старше, потертый.

Вот. Узнаешь?

Андрей взял медальон, поднес к своему. Они вспыхнули одновременно, золотым светом. Тепло в груди стало сильным, почти горячим, но не обжигало.

Они настроены друг на друга, — сказал Виктор. — Только кровные родственники могут их активировать. Если бы я был врагом, они бы погасли.

Шаурма зарычал громче, но в рычании появились нотки сомнения.

Он прав, — нехотя признал пес в голове Андрея. — Медальоны не врут. Но это не значит, что он не предатель. Его могли заставить.

Могли, — согласился Виктор, будто услышал. — Но не заставили. Я свое слово держу.

Он посмотрел на Шаурму.

А ты, страж, скажи честно: кто тебя послал?

Пес молчал долго. Потом в голове у Андрея раздался вздох.

Дед, — сказал Шаурма. — Матвей Сергеевич. Перед смертью он передал мне часть своей силы и велел ждать тебя. Я ждал двадцать лет. Я не знаю, кто этот человек на самом деле. Я знаю только, что от него пахнет Империей.

Потому что я жил там двадцать лет, — ответил Виктор. — Пахнуть буду до смерти. Но это не делает меня врагом.

Он повернулся к Андрею:

Решай. Я уйду, если хочешь. Но через три дня облако накроет город. И тогда все, у кого есть дар, но нет защиты, умрут. Твоя мать. Твой друг. Тысячи людей. Ты можешь это остановить. Я научу. Или можешь сидеть здесь с говорящей собакой и ждать чуда.

Андрей посмотрел на маму. Она была бледная, но держалась.

Сынок, — сказала она тихо. — Я не знаю, кому правда. Но я знаю одно: если есть шанс спасти людей, его надо использовать. Твой отец ушел именно за этим. И дед твой тоже. Не для того они жертвовали собой, чтобы ты сидел сложа руки.

Мам, я могу не вернуться.

Можешь. — у мамы дрогнул голос. — Но если не попробуешь, я этого не прощу. Ни себе, ни тебе.

Андрей перевел взгляд на Макса.

А ты что скажешь?

Макс почесал затылок.

Слушай, я вообще не понимаю, что тут происходит. Но если этот мужик реально твой дядя и может научить тебя всяким штукам, может, рискнуть? А я с твоей мамой посижу. И с Шаурмой. Если он не против.

Шаурма фыркнул, но не зарычал.

Я пойду с тобой, — раздался голос пса в голове Андрея. — Если ты решишь идти. Мой долг — защищать тебя. Даже от него.

Решено, — сказал Андрей. — Я пойду.

Виктор кивнул.

Хорошо. Собирайся. У нас мало времени.

Андрей надел куртку, сунул в карман паспорт и остатки денег. Мама подошла, обняла крепко, до хруста.

Возвращайся, — шепнула она. — Слышишь? Возвращайся.

Постараюсь, мам.

Макс хлопнул его по плечу.

Держись там. Если что — звони. Хотя связи все равно нет.

Шаурма встал рядом с Андреем, готовый идти.

Идем, — сказал Виктор.

Они вышли в подъезд. Дверь за ними закрылась. Мама осталась стоять на пороге, глядя вслед.

На лестнице было темно и сыро. Лампочки не горели. Только свет из окна на лестничной клетке чуть освещал ступени.

Куда мы идем? — спросил Андрей.

К порталу. Он в центре, под землей. Там, где раньше было метро. Империя построила там свою базу. Если мы сможем пробраться внутрь, я покажу тебе, как закрыть проход.

А если не проберемся?

Виктор усмехнулся в темноте.

Тогда облако накроет город через три дня. И мы все умрем. Просто и без вариантов.

Они спустились на первый этаж. Виктор открыл дверь подъезда, и они вышли на улицу.

Город изменился. За те несколько часов, что Андрей сидел у мамы, все стало другим. На улицах горели костры, вокруг них сидели люди. Кто-то грелся, кто-то готовил еду. Военных стало больше, они патрулировали улицы, но вид у них был растерянный.

Над центром все так же висело зеленое облако, но теперь оно стало больше. И ниже.

Оно растет, — сказал Андрей.

Да. И будет расти, пока не поглотит все.

Они пошли по улице. Шаурма бежал рядом, внимательно оглядываясь по сторонам. Люди провожали их взглядами, но никто не останавливал.

Долго идти? — спросил Андрей.

Часа два, если без приключений. Но, скорее всего, будут приключения.

Они вышли на пустырь. Тот самый, где рос дуб. Сейчас он светился ярко, золотым светом, заметным даже днем.

Сильное место, — сказал Виктор, останавливаясь. — Ты был здесь?

Был, — ответил Андрей. — Утром. Дуб меня позвал.

И что ты видел?

Корни. Ветки. Духов маленьких. И время.

Виктор кивнул.

Хорошо. Значит, дар просыпается быстрее, чем я думал. Это упрощает задачу.

Они подошли к дубу. Шаурма вдруг замер, поднял голову и зарычал.

Из-за дерева вышел человек. Старик. Дед Матвей.

Здравствуй, внук, — сказал он. — Здравствуй, Виктор. Долго же ты шел.

Виктор побледнел.

Ты... ты мертв. Я сам тебя хоронил.

Мертв для одних, жив для других, — улыбнулся старик. — Я же говорил тебе: мир не такой простой, как кажется. Я ждал здесь. Знал, что вы придете.

Он посмотрел на Андрея.

Ты сделал правильный выбор. Идти надо. Но не с ним одним. Я пойду с вами. Часть пути.

Ты можешь? — спросил Андрей.

Могу. Пока могу. Времени у меня мало, но на дорогу хватит.

Дед Матвей подошел ближе, положил руку на плечо Андрею. Рука была теплая, живая.

Пошли. Объясню по дороге.

Они пошли втроем и с собакой. В сторону центра, в сторону зеленого облака. В сторону портала.

Дед Матвей шел легко, не по-стариковски. И говорил.

Империя Равновесия пришла из мира, где магия умирает. Они ищут новый дом. Наш мир подходит. Но они не могут просто так войти — портал открывается раз в сто лет, и то ненадолго. Они открыли его силой, сожгли сотни жизней в своем мире, чтобы прорваться сюда. Теперь портал стабилизируется. Через три дня он станет постоянным. И тогда они придут всей мощью.

И мы можем это остановить? — спросил Андрей.

Ты можешь. У тебя дар закрывать проходы. Редкий дар. От отца передался. А ему от меня.

А где отец?

Дед Матвей помолчал.

В плену. Они взяли его, когда он пытался закрыть портал в первый раз. Он жив, я знаю. Чувствую. Но сидит глубоко. Мы его освободим, если успеем.

Если нет?

Тогда он погибнет. И город погибнет. И многие другие.

Они вышли к набережной. Москва-река была спокойной, темной. На том берегу горели огни — там была уже зона Империи.

Как мы пройдем? — спросил Андрей.

По мосту, — ответил Виктор. — Там сейчас патрули, но у меня есть пропуск. Двадцать лет не зря прожил.

Он достал из-под пальто маленький жетон, на котором светился зеленый символ — орел на красном фоне.

Подделка? — спросил Андрей.

Настоящий. Мне дали, когда я еще служил им. Думали, что я свой.

А ты не свой?

Виктор усмехнулся горько.

Я свой. Только не им. Себе. И вам.

Они пошли по мосту. Впереди, на середине, стоял пост. Трое в черной форме, с автоматами и светящимися глазами.

Спокойно, — сказал Виктор. — Говорить буду я. Вы молчите. Даже ты, — он посмотрел на Шаурму.

Пес фыркнул, но смолчал.

Они подошли к посту. Один из патрульных поднял руку.

Стоять. Кто такие?

Виктор показал жетон.

Спецотдел. Ведем пленного к допросу.

Патрульный посмотрел на Андрея, на деда, на собаку.

Пленный? А это кто? — он кивнул на Шаурму.

Местная тварь. Обладает даром. Будет полезна.

Патрульный с сомнением оглядел пса. Шаурма прижал уши и заскулил, изображая испуганную дворнягу.

Ладно, проходите, — махнул рукой патрульный. — Но собаку на поводок. Чтоб не рыпалась.

Виктор кивнул, достал из кармана веревку, пристегнул к ошейнику, которого у Шаурмы не было. Пес послушно пошел рядом.

Они прошли пост. За спиной патрульные заговорили о чем-то своем.

Умный пес, — тихо сказал дед Матвей. — Хороший страж.

Шаурма вильнул хвостом, но промолчал.

За мостом началась другая территория. Здесь все было по-другому. На домах висели знамена с черным орлом. По улицам ходили патрули. Людей почти не было, только военные.

Где все? — спросил Андрей.

В домах сидят. Им сказали не выходить. Кто не слушается — тех забирают.

Куда забирают?

Виктор помрачнел.

В лаборатории. Изучают. У кого есть дар — пытаются забрать. У кого нет — просто исчезают.

И ты там жил двадцать лет?

Я работал в архивах. Бумажки перебирал. Думал, так безопаснее. А потом понял — безопасно не будет никогда.

Они свернули в переулок, потом еще в один. Вышли к станции метро, заваленной мешками с песком. Вход охраняли двое.

Здесь, — сказал Виктор. — Внизу портал.

Как войдем?

Опять я, — Виктор поправил жетон. — Вы за мной. И молчок.

Они подошли к охране. Виктор показал жетон.

Спецотдел. Приказ командования.

Охранники переглянулись.

Не слышали о спецотделе.

Новое подразделение, — не моргнув глазом ответил Виктор. — Секретное. Если не верите, звоните начальству.

Охранники снова переглянулись. Один достал рацию, пошептался. Потом кивнул.

Проходите. Но собаку оставьте.

Собака при деле, — твердо сказал Виктор. — Она важнее, чем вы думаете. Без нее операция провалится. Вам это надо?

Охранник помялся, но махнул рукой.

Ладно. Проходите быстро.

Они спустились в метро. Эскалаторы не работали. Внизу было темно, только редкие лампочки горели. Пахло сыростью и гарью.

Сюда, — Виктор повел их по туннелю.

Шли долго. Мимо проносились составы, но пустые, без людей. Станции были закрыты решетками. Где-то играла музыка, странная, незнакомая.

Скоро, — сказал Виктор.

Они вышли на огромную станцию. Когда-то здесь был "Площадь Революции". Теперь все изменилось. Стены покрывали странные символы, светящиеся зеленым. В центре зала висело что-то огромное, похожее на воронку, перевернутую острым концом вниз. Из нее лился зеленый свет.

Портал, — сказал дед Матвей. — Вот он.

Андрей смотрел и не мог оторваться. В воронке кружились тени, лица, города. Другие миры. Другая жизнь.

Что мне делать? — спросил он.

Подойти, — ответил Виктор. — Положить руки на край. И представить, что он закрывается. Твой дар сделает остальное.

Так просто?

Нет, не просто, — вмешался дед Матвей. — Тебе будут мешать. Те, кто охраняет портал. И те, кто внутри. Но я помогу. И Виктор поможет. И собака.

Шаурма подошел ближе, ткнулся носом в руку Андрея. В голове раздался голос:

Я с тобой. Не бойся.

Я не боюсь, — сказал Андрей вслух. — Немного страшно, но не боюсь.

Он шагнул к порталу. Зеленый свет бил в лицо, слепил. Тепло в груди разгоралось, становилось жарким, как печь.

Сзади раздались крики. Охрана заметила.

Быстрее! — крикнул Виктор.

Андрей подбежал к порталу, протянул руки. Золотой свет от медальона смешался с зеленым.

И вдруг все вокруг исчезло.

Он стоял один в пустоте. Ни метро, ни Виктора, ни деда. Только портал перед ним и голос в голове:

Ты пришел. Я ждал.

Голос отца.

Папа?

Да, сын. Я здесь. Внутри. Помоги мне выйти. И закрой эту дверь навсегда.

Андрей шагнул вперед, прямо в зеленый свет.

И провалился в темноту.

Андрей провалился в темноту.

Он падал. Долго, бесконечно. Вокруг не было ничего — ни света, ни звука, ни запаха. Только пустота и чувство падения. Он попытался закричать, но звук не вышел. Попытался открыть глаза, но они и так были открыты — просто не видели ничего.

Потом дно нашлось.

Он стоял на чем-то твердом. Не видел, но чувствовал ногами. Как будто камень. Холодный, гладкий.

Свет появился постепенно. Сначала тусклый, серый. Потом ярче, золотистый. Андрей огляделся.

Он стоял в огромном зале. Стены уходили вверх так высоко, что не видно потолка. Колонны, толстые, как вековые деревья, уходили в темноту. Между ними висели светящиеся шары, похожие на маленькие солнца. Пол был выложен золотыми плитами, каждая размером с автобус.

Где я? — спросил Андрей вслух.

Внутри, — ответил голос.

Голос шел отовсюду. Негромкий, спокойный. Похожий на голос деда Матвея, но моложе.

Внутри чего?

Внутри перехода. Между мирами. Это место создано из чистой энергии. Здесь нет времени. Нет пространства в привычном смысле. Только сила.

Из-за колонны вышел человек. Высокий, широкоплечий, с темными волосами и глазами, которые светились золотом. Он был похож на Андрея. Очень похож. Как старший брат. Как отец.

Здравствуй, сын.

Андрей смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Он столько лет хотел увидеть отца. Столько лет представлял, как это будет. А теперь просто стоял и молчал.

Отец подошел ближе. Улыбнулся.

Похож на меня в молодости. Только глаза материны. И упрямство, наверное, тоже ее.

Ты... ты правда жив? — наконец выдавил Андрей.

Жив. Но не совсем. Мое тело там, в клетке. А душа здесь, в переходе. Они держат меня, чтобы я не мог закрыть портал. Я слишком силен, они боятся меня убить — сила уйдет в переход и закроет его сама. Поэтому просто держат.

Как тебя освободить?

Отец покачал головой.

Не меня. Ты должен закрыть портал. Когда начнешь, они поймут и бросят все силы, чтобы остановить тебя. У тебя мало времени. Но сначала ты должен стать сильнее. Научиться использовать дар.

Научи меня.

Я не могу научить. Только показать путь. Дальше ты сам.

Отец поднял руку, и стены зала исчезли.

Они стояли посреди бесконечного пространства. Вокруг летали звезды, планеты, кометы. Красота неописуемая.

Смотри, — сказал отец. — Это твой дар.

Он показал на звезду вдали. Маленькую, едва заметную.

Сейчас он такой. Маленький, слабый. Но если захочешь, может стать вот таким.

Он махнул рукой, и звезда взорвалась светом, выросла, засияла ярче солнца.

Как? — спросил Андрей.

Вспомни, что ты чувствовал, когда касался дуба. То тепло. Оно не ушло, оно внутри. Просто ты не умеешь его доставать. Закрой глаза. Найди его. Позови.

Андрей закрыл глаза. В груди теплился огонек. Маленький, как та звезда. Он попытался его раздуть, как костер. Ничего не вышло.

Не так, — сказал отец. — Не силой. Желанием. Представь, что ты хочешь, чтобы он стал больше. Сильнее. Не для себя — для других. Чтобы защитить маму. Макса. Шаурму. Всех.

Андрей представил маму. Как она стояла на пороге, провожая его. Как плакала. Как боялась, но не показала виду. Потом Макса. Друга, который пошел с ним, не раздумывая. Шаурму. Странного пса, который оказался не просто собакой. Людей в городе. Тех, кто сидел у костров. Тех, кто прятался в подвалах.

Тепло в груди вспыхнуло. Стало жарко. Потом горячо. Потом невыносимо.

Андрей открыл глаза.

Звезда, которая была маленькой, теперь горела в небе огромным солнцем. А он сам светился. Все тело. Золотым светом.

Получилось, — улыбнулся отец. — Ты сделал первый шаг.

Что дальше?

Дальше сложнее. Тебе нужно принять дар. Полностью. Сейчас он только проснулся, но еще не твой. Он может уйти так же легко, как пришел. Чтобы закрепить, нужно пройти испытание. Вспомнить себя. Всю свою жизнь. Каждую мелочь. Каждую боль. Каждую радость. И не сломаться.

Я попробую.

Не попробуешь. Сделаешь. Или умрешь. Прости за жесткость, но по-другому никак.

Андрей кивнул. Закрыл глаза.

И жизнь пронеслась перед ним.

Первое, что он увидел — себя маленького. Года три. Он сидит на полу, играет в машинки. Мама рядом, читает книжку. Солнце светит в окно. Хорошо, спокойно.

Потом школа. Первый класс. Он боится, прячется за маму. Учительница добрая, берет за руку, ведет в класс. Первая буква, написанная криво. Первая пятерка.

Потом отчим. Появился, когда Андрею было десять. Нормальный мужик, не злой. Но чужой. Всегда чужой. Андрей привык, но внутри всегда было чувство, что он лишний.

Потом подростковый возраст. Драки во дворе. Первая сигарета, от которой стошнило. Первая любовь, девочка из параллельного класса, которая даже не посмотрела в его сторону.

Потом институт. Поступление с горем пополам. Работа. Деньги. Кредиты. Обычная жизнь обычного парня.

И вдруг — сегодня. Все, что случилось за этот день. Вторжение. Страх. Бегство. Дуб. Дед Матвей. Шаурма. Виктор. Портал.

Андрей прожил всю жизнь заново. Каждую секунду. Каждую эмоцию. И не сломался. Не закрылся. Принял все.

Открыл глаза.

Он светился так ярко, что больно было смотреть. Сила текла по жилам, переполняла, искала выход.

Ты готов, — сказал отец. — Теперь ты действительно сильный.

Я чувствую, — ответил Андрей. — Я чувствую всё. Дуб. Землю. Людей. Даже тех, кто в Империи. Они тоже живые. Тоже хотят жить.

Это хорошо. Истинная сила не в том, чтобы уничтожать. А в том, чтобы понимать. Империя забыла это. Поэтому их мир умирает.

Из темноты вышли люди. Много людей. В черной форме, со светящимися зеленым глазами. Они окружили Андрея и отца.

Хватит разговоров, — сказал тот, что был главным. Высокий, с длинными белыми волосами, с посохом в руке, который искрил зеленым. — Ты думал, мы не заметим всплеск силы? Глупец. Мы давно ждали, когда дар проявится полностью. Теперь он наш.

Не трогайте его, — отец шагнул вперед, заслоняя Андрея.

Твое время прошло, хранитель. Ты слаб. А мальчик силен. Мы заберем его силу и откроем портал навсегда.

Главный поднял посох. Зеленый свет ударил в отца. Тот вскрикнул, упал на колени, но не отступил.

Беги, — прошептал он. — Закрывай портал. Я задержу.

Нет, — сказал Андрей.

Он вышел вперед. Посмотрел на главного. На его людей. На их зеленые глаза, полные жадности и страха.

Вы хотите мою силу? — спросил он. — Забирайте.

И открылся.

Свет хлынул из него таким потоком, что зал озарился золотом. Зеленый свет померк, съежился, погас. Люди в черном закричали, закрывая глаза руками. Главный выронил посох, упал на колени.

Что ты делаешь? — закричал он. — Прекрати!

Я не забираю, — ответил Андрей. — Я отдаю. Вам не хватает силы? Возьмите. Мир большой. Всем хватит. Зачем воровать? Зачем убивать? Просто попросите.

Он протянул руку к главному. Золотой свет коснулся его лба.

И главный заплакал.

Я забыл, — прошептал он. — Я забыл, каково это — просить. Мы столько лет воевали, отнимали, что разучились жить иначе.

Можно научиться заново, — сказал Андрей.

Он обвел взглядом всех, кто стоял вокруг.

Вы не враги. Вы такие же, как мы. Заблудившиеся. Испуганные. Хотите жить — живите. Рядом. Вместе. Места хватит.

Зеленый свет в глазах людей погас. Они смотрели на Андрея обычными глазами. Растерянными. Усталыми.

Мы не знаем, как, — сказал один.

Научимся, — ответил Андрей.

Отец поднялся с колен, подошел к сыну, положил руку на плечо.

Ты сделал это. Ты не закрыл портал. Ты открыл другое. Их сердца.

Портал все еще здесь, — сказал Андрей.

Да. Но теперь он не опасен. Посмотри.

Андрей посмотрел на портал. Зеленый свет сменился золотым. Он был теплым, живым. Из него выходили люди. Обычные, в странной одежде. Оглядывались, удивлялись.

Это мир Империи, — сказал отец. — Они тоже могут войти. Теперь не как завоеватели. Как гости.

А как же облако над городом?

Исчезнет. Оно питалось страхом и злобой. Теперь их нет.

Главный поднялся, подошел к Андрею. Поклонился низко, до земли.

Прости нас. Мы не знали, что можно по-другому. Мы думали, сила — это власть. Ты показал, что сила — это любовь.

Просто запомните это, — ответил Андрей. — И научите других.

Главный кивнул. Повернулся к своим:

Мы уходим. В свой мир. Будем учиться жить заново. А если понадобится помощь — попросим. Как люди.

И они ушли. Растворились в золотом свете.

Андрей стоял и смотрел им вслед. Сила все еще текла по жилам, но теперь она не жгла, а грела. Как печка в деревенском доме. Как мамины руки.

Что теперь? — спросил он.

Теперь домой, — ответил отец. — Там ждут.

Они пошли по золотому свету. Мимо колонн, мимо звезд, мимо всего, что было и будет. Шли недолго — время здесь не считали.

Потом свет расступился, и Андрей увидел метро. Ту самую станцию, с которой начал. Только теперь здесь не было зелени. Только золотое сияние, разливающееся по стенам.

Виктор стоял на коленях, закрыв лицо руками. Рядом сидел Шаурма, не сводя глаз с портала. А чуть поодаль — дед Матвей. Прозрачный уже, почти невидимый.

Ты вернулся, — сказал он тихо. — Я чувствую.

Деда, — Андрей подбежал к нему, хотел обнять, но руки прошли сквозь тело.

Время мое вышло, внук. Я только ждал, чтобы убедиться, что у тебя все получилось. Теперь могу уходить спокойно.

Не уходи. Останься.

Не могу. Но я всегда буду с тобой. В дубе. В земле. В ветре. В тебе самом. Частичка моя там навсегда.

Дед улыбнулся и растаял. Только золотая искра взметнулась вверх и исчезла.

Виктор поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие.

Прости меня, племянник. Я правда хотел как лучше. Но я боялся. Двадцать лет страха сделали меня трусом. Я вел их за вами. Хотел, чтобы они забрали силу у тебя, а меня отпустили. Прости.

Я знаю, — сказал Андрей. — Я чувствовал. Но ты не виноват. Ты просто запутался. Иди. Ищи свой путь.

Виктор встал, поклонился и ушел в темноту туннеля.

Шаурма подбежал к Андрею, лизнул руку. В голове раздался голос:

Ты молодец. Я горжусь.

А ты? — спросил Андрей. — Ты останешься?

Я всегда был с тобой. С самого рождения. Дед меня приставил. Я и умру, когда ты умрешь. А пока жив — буду рядом. Если не против.

Не против, — улыбнулся Андрей. — Только уговор: никаких больше разговоров в голове при людях. А то примут за шизика.

Шаурма фыркнул, что означало смех.

Отец подошел, обнял Андрея. По-настоящему, крепко.

Мне пора, сын. Мое тело там, в клетке. Но теперь, когда портал открыт для всех, я смогу вернуться. Через пару дней. Дождись.

Дождусь, — пообещал Андрей. — Только маме скажи, что ты жив. А то она волнуется.

Скажу. Иди. Там твоя мама ждет. И друг. И город, который нужно отстраивать заново.

Андрей кивнул. Еще раз обнял отца и пошел к выходу.

Шаурма бежал рядом. На выходе из метро Андрей обернулся. Золотой свет лился из глубины, теплый, живой. Где-то там, в этом свете, оставался отец. И дед. И новое начало.

Он вышел на улицу.

Над городом больше не было зеленого облака. Было чистое небо, вечернее, с первыми звездами. Горели фонари. Работали магазины. Люди ходили по улицам, удивленные, растерянные, но живые.

Пошли, — сказал Андрей Шаурме. — Домой.

Они пошли по знакомой дороге. Мимо пустыря с дубом. Дуб светился тихо, золотом, провожая их.

У маминого дома Андрей остановился. Посмотрел на свои руки. Золотая веточка все еще была на ладони, но теперь она не просто светилась — она пульсировала в ритме сердца.

Тепло в груди было ровным, спокойным. Сильным.

Андрей набрал код домофона. Щелкнуло. Он вошел в подъезд, поднялся на третий этаж. Позвонил.

Дверь открылась сразу. Мама стояла на пороге. С мокрыми щеками, но улыбалась.

Сынок...

Мам, я дома. И все хорошо.

Она обняла его. Крепко, как тогда, в детстве, когда он падал и разбивал коленки. Шаурма проскользнул в коридор и улегся на коврик, довольно жмурясь.

Из кухни вышел Макс с бутербродом в руке.

О, явился. А мы тут уже волноваться начали. Ну как? Все норм?

Все норм, — ответил Андрей. — Даже лучше.

Он прошел на кухню, сел на табуретку. Мама налила чай, поставила перед ним пирожки.

Рассказывай, — сказала она.

И Андрей рассказал. Все. Про портал, про отца, про испытание, про то, как светился. Про людей Империи, которые ушли просить помощи, а не воровать. Про деда, который растаял.

Мама слушала и кивала. Иногда вытирала слезы. Иногда улыбалась.

Твой отец всегда был таким, — сказала она. — Добрым. Сильным. Я верила, что он вернется.

Вернется. Через пару дней. Обещал.

За окном стемнело совсем. Где-то лаяли собаки, играла музыка, смеялись люди. Город оживал.

Андрей смотрел на свои руки. На золотую веточку. На медальон на груди. Слушал тепло внутри.

Он был дома.

Рядом были те, кого он любил.

А впереди была жизнь. Новая, странная, но своя.

Шаурма подошел, положил голову на колено. В голове раздалось:

Хороший день.

Хороший, — согласился Андрей.

И улыбнулся.

Андрей сидел на кухне и смотрел на чашку с чаем.

Обычная такая чашка. Белая, в синий цветочек, с немного отбитым краем. Мама купила ее лет десять назад в обычном магазине за копейки. Таких чашек по стране миллионы. В них пьют чай, кофе, иногда наливают кисель, если с утра сварили.

Сейчас в чашке был просто чай. Черный, крепкий, с двумя ложками сахара. Андрей держал ее в руках и чувствовал тепло, которое шло от фарфора. Обычное тепло. Не магическое. Не золотое. Просто тепло горячего чая.

И это было самое удивительное чувство за весь день.

После всего, что случилось — после портала, после золотого света, после того, как он говорил с дубом и видел духов, после встречи с отцом в переходе между мирами — после всего этого он сидел на обычной кухне, в обычной квартире, с обычной чашкой в руках.

Пальцы сжимали теплый фарфор. Большой палец гладил отбитый край. Когда-то, года три назад, Андрей сам его отбил. Мыл посуду, чашка выскользнула, ударилась о край раковины. Маленький осколок отлетел куда-то под холодильник. Мама тогда сказала: "Ничего страшного, чашка еще послужит". И правда, послужила.

Андрей поднес чашку к губам, отпил. Чай был чуть сладковатый, чуть терпкий. Такой, как мама всегда заваривает. Она говорила, что главное — дать настояться пять минут, тогда раскроется вкус. Андрей никогда не понимал этих тонкостей, пил любой чай. А сейчас понял. Потому что этот чай был особенным. Не из-за заварки. Из-за того, где и с кем.

Он поставил чашку на стол и просто смотрел на нее. Белая глазурь чуть желтоватая от времени. Синие цветочки, нарисованные небрежно, но красиво. Отбитый край, о который можно пораниться, если не заметить. Пар, поднимающийся тонкой струйкой и тающий в воздухе.

В этой чашке была вся его прошлая жизнь. Та, обычная, где не было магов и порталов. Где главной проблемой была задержка зарплаты и кредит за комп. Где он просыпался по утрам от сверления соседа и злился на весь свет. Где ничего особенного не происходило, и это казалось скучным.

А теперь эта жизнь казалась раем.

Андрей провел пальцем по краю чашки. Фарфор был гладкий, чуть шершавый там, где отбился кусочек. Ощущение такое знакомое, что на секунду показалось — ничего не случилось. Сейчас допьет чай, пойдет в комнату, сядет за комп и зарубится в какую-нибудь игру до утра. А Макс будет сидеть рядом на диване и комментировать каждый его чих.

Но нет. Случилось.

Тепло в груди напомнило о себе. Оно было там всегда, даже когда Андрей о нем забывал. Не жгло, не давило. Просто было. Как второе сердце. Как будто внутри поселился маленький золотой котенок и свернулся клубочком.

Андрей отставил чашку и посмотрел на свою ладонь. Золотая веточка все еще была там. Не рисунок, не татуировка. Что-то другое. Она светилась чуть-чуть, еле заметно, в такт пульсу. Иногда Андрею казалось, что она растет, становится чуть длиннее, чуть ярче. Но может, просто казалось.

Он коснулся веточки пальцем другой руки. Ничего не произошло. Просто кожа, чуть теплее обычного. Как будто солнечный ожог, только без боли.

Шаурма сидел в углу кухни на специально постеленной старой газете. Мама строго-настрого запретила пускать пса дальше коридора и кухни, пока не помоют. Шаурма не обижался. Он сидел и смотрел на Андрея. Просто смотрел. Без мыслей в голове, без слов. Смотрел и все.

Ты чего уставился? — спросил Андрей.

Шаурма моргнул. В голове раздался тихий вздох.

Смотрю, как ты чай пьешь. Интересно. Люди так смешно это делают. Сопят, дуют, прихлебывают. Как будто сложный ритуал.

А ты не пьешь чай?

Я собака. Я пью воду. Из миски. Тоже, между прочим, ритуал. Только проще.

Андрей усмехнулся. Забавно было разговаривать с собакой. Еще забавнее — понимать, что эта собака умнее многих людей.

Макс зашел на кухню, плюхнулся на табуретку.

Чай есть?

В чайнике, — ответила мама из комнаты.

Макс налил себе чай, взял пирожок. Жуя, спросил:

Ну и какие планы? Завтра что делать будем?

Андрей пожал плечами.

Не знаю. Работать, наверное. Если работа еще есть. Если город вообще работать будет.

Работать, — фыркнул Макс. — Тут мир перевернулся, а он работать. Слушай, а может, нам свое дело открыть? Типа магической помощи населению? Ты теперь вон какой крутой, можешь дубы окучивать и порталы закрывать.

Я не крутой, — сказал Андрей. — Я просто... другой теперь. Не знаю, как объяснить.

А ты попробуй.

Андрей задумался. Как объяснить то, что с ним произошло? Как передать словами чувство, когда ты становишься частью всего сразу? Когда слышишь, как растет трава? Когда чувствуешь, что под землей корни переплетаются в огромную сеть, и ты можешь коснуться ее?

Это как будто... ну, помнишь, в детстве мы лежали на траве и смотрели на небо? И казалось, что ты летишь, если долго смотреть?

Ага, — кивнул Макс. — Помню.

Вот это чувство, только сильнее в тысячу раз. И не только небо, а все сразу. Земля, деревья, дома, люди. Все связано. Все дышит вместе. И я теперь это чувствую.

Макс перестал жевать.

И как с этим жить?

Привыкать, наверное.

Шаурма подошел, ткнулся носом в ногу Андрея.

Он прав, — раздалось в голове. — Привыкнешь. Со временем перестанешь замечать, как дышишь. Но иногда будешь останавливаться и чувствовать заново. Это нормально.

Андрей погладил пса по голове. Шерсть была жестковатая, но приятная на ощупь. Шаурма зажмурился от удовольствия.

В комнате заиграло радио. Мама включила, чтобы послушать новости. Голос диктора был усталым, но бодрым:

...ситуация в городе стабилизируется. Военные взяли под контроль все районы. Ведутся переговоры с представителями Империи Равновесия. По неподтвержденным данным, достигнуто соглашение о мирном сосуществовании. Жителям рекомендуется соблюдать спокойствие и не покидать дома без необходимости...

Мирное сосуществование, — повторил Макс. — Кто бы мог подумать.

Я мог, — сказал Андрей. — Я видел их глаза, когда уходил. Они больше не хотят воевать.

Думаешь, получится?

Не знаю. Но попробовать стоит.

За окном стемнело совсем. В окнах соседнего дома загорался свет. Люди возвращались к жизни. Кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор, кто-то просто сидел и молчал, переживая этот безумный день.

Андрей допил чай. Поставил чашку в раковину. Машинально, как делал сотни раз. Потом замер, глядя на нее.

Чашка стояла среди другой посуды. Обычная, с отбитым краем. Ничего особенного.

Но теперь она была другой. Для Андрея. Потому что он знал: таких чашек больше нет. Были миллионы похожих, но эта — только одна. Та, из которой он пил чай в тот день, когда мир изменился. Та, которую держал в руках, когда вернулся домой.

Ты чего застыл? — спросил Макс.

Да так, — ответил Андрей. — Показалось.

Он вышел из кухни, прошел в комнату. Лег на диван, заложив руки за голову. Шаурма устроился рядом на полу.

В комнате было темно, только свет из кухни падал полосой на пол. Андрей смотрел в потолок и думал.

О том, что завтра надо идти в магазин, потому что продукты кончаются. Что надо позвонить на работу, узнать, как там дела. Что отец обещал вернуться через пару дней, и надо быть готовым. Что мама теперь будет волноваться за двоих. Что Макс, наверное, останется у них, пока не успокоится все. Что Шаурме нужно купить нормальную миску и корм, а не кормить его со стола, хотя он и просит.

Обычные мысли. Обычные дела.

Тепло в груди пульсировало ровно, успокаивающе. Как метроном. Как сердцебиение мира.

Андрей закрыл глаза. В темноте перед глазами поплыли золотые искры. Не страшные, не опасные. Просто свет.

Спи, — раздался голос Шаурмы в голове. — Завтра новый день.

А вдруг я не усну? Столько всего в голове.

Уснешь. Я посторожу.

Андрей улыбнулся в темноте.

Спасибо.

Не за что.

Он повернулся на бок, подложил руку под щеку. Глаза слипались сами собой. Тело налилось тяжестью, приятной, уютной.

Последняя мысль перед сном была о чашке. Обычной белой чашке в синий цветочек с отбитым краем. Она стояла в раковине и ждала, когда ее помоют. А завтра утром из нее снова будут пить чай. И это было правильно.

Андрей проснулся от того, что замерз.

Он лежал на диване, укрытый старым пледом, и не мог понять, почему так холодно. В комнате было темно, только тусклый свет пробивался из кухни. Шаурма сидел рядом и смотрел на него.

Что случилось? — спросил Андрей, садясь.

Ответа не было. Шаурма молчал. Даже в голове было тихо.

Андрей встал, прошел на кухню. Там горел свет, на столе стояла его чашка с недопитым вчерашним чаем. Чай затянулся пленкой, противной, серой. Андрей поморщился, взял чашку, чтобы вылить.

И замер.

На дне чашки, прямо в остатках чая, лежал маленький золотой листок. Такой же, как те, что он видел на дубе. Только этот был мертвый. Сухой, сморщенный, с коричневыми краями.

Андрей вылил чай в раковину. Листок упал на металл и рассыпался в пыль.

По телу пробежал холодок. Нехороший такой, липкий.

Он вернулся в комнату. Шаурма сидел на том же месте и молчал. Взгляд у пса был странный — отстраненный, чужой.

Ты чего молчишь? — спросил Андрей.

Шаурма моргнул, но ничего не ответил. Только вздохнул тяжело, по-человечьи.

Андрей подошел к окну, раздвинул шторы.

За окном был серый мир.

Небо низкое, тяжелое, давило на глаза. Солнца не видно. Дома стояли такие же, как вчера, но краски выцвели. Все стало каким-то плоским, неживым. Даже деревья во дворе — они были, но листья на них висели тряпочками, безжизненные.

Что за хрень? — прошептал Андрей.

Он отошел от окна, нащупал медальон на груди. Тот был холодным. Совсем. Не грел, не светился. Просто кусок металла на шнурке.

Тепло в груди... его не было.

Андрей прижал руку к сердцу. Тук-тук. Сердце билось. Но второго тепла, того самого, золотого, не было. Пустота.

Мам! — крикнул он.

Тишина.

Мам!

Никого.

Андрей выбежал в коридор. Обувь стояла на месте. Куртки висели. Но маминой комнаты дверь была открыта, а внутри пусто. Постель аккуратно заправлена, будто в ней никто не спал.

Макс!

Тоже тихо.

Андрей заглянул в ванную. Пусто. В туалет. Пусто.

Он вернулся на кухню. Шаурма сидел там, на своем месте на газете.

Где они? — спросил Андрей.

Пес поднял голову. В глазах стояли слезы. Настоящие собачьи слезы.

Ушли, — раздался голос в голове. Тихий, уставший. — Ночью.

Куда? Почему?

Не захотели оставаться с тобой. Сказали, что ты опасен. Что из-за тебя все это.

Что все?

Шаурма молчал долго. Потом встал, подошел к двери, толкнул ее носом. Дверь открылась.

На лестничной клетке было темно. Лампочки не горели. Андрей вышел, посмотрел вниз. Там, на площадке первого этажа, лежало что-то большое, темное.

Он спустился. Медленно, держась за стену.

На первом этаже, прямо у выхода, лежал дуб. Тот самый, с пустыря. Он был здесь. Огромный, вырванный с корнем, он лежал поперек двери, не давая выйти. Корни торчали в разные стороны, сухие, мертвые. Листья облетели, усыпав пол. Ствол был серым, как будто сгоревшим.

Андрей подошел ближе. Потрогал кору. Она была холодной и сыпалась под пальцами, как старая штукатурка.

Не может быть, — прошептал он.

Может, — раздался голос сзади.

Андрей обернулся. На лестнице стоял человек в черном. Тот самый, с моста. Тот, что приходил к двери. Глаза его светились зеленым, ярко, зло.

Ты, — выдохнул Андрей.

Я, — улыбнулся человек. — Узнал? Хорошо. А теперь смотри.

Он щелкнул пальцами. Вокруг загорелся зеленый свет, и Андрей увидел.

Увидел, как мама стоит на коленях в какой-то комнате. Седая, старая, с трясущимися руками. Она плачет и зовет: "Андрюша, сыночек, где ты?»

Увидел Макса. Он лежит на полу, связанный, с кляпом во рту. Рядом с ним люди в черном. Они бьют его, а он молчит, только смотрит куда-то в пустоту.

Увидел отца. Его отец висел в цепях над порталом. Золотой свет лился из него, уходил куда-то вниз, в бездну. Отец был бледный, почти прозрачный.

Они заплатят за тебя, — сказал человек. — Ты отказался отдать силу добром. Теперь мы заберем ее силой. А твои близкие будут страдать. Каждый день. Пока не сломаются. Пока не проклянут тот день, когда ты родился.

Нет, — Андрей рванулся к нему, но руки прошли сквозь фигуру. Это был не человек, только проекция.

Мы найдем тебя, — сказал человек, тая. — Спрятаться не получится. Ты один. Все, кого ты любил, или ушли, или страдают. И это только начало.

Он исчез.

Андрей упал на колени рядом с мертвым дубом. Руки уткнулись в холодный пол. Пальцы нащупали что-то маленькое, твердое. Он поднял.

Это был желудь. Один-единственный желудь, уцелевший среди мертвых корней. Маленький, коричневый, с сухой шляпкой.

Андрей сжал его в кулаке. Желудь был холодным. Как все вокруг.

Он сидел на полу, рядом с мертвым деревом, сжимая в руке единственную надежду, которая казалась такой же мертвой, как все остальное.

Тепла внутри не было.

Пустота.

Тишина.

Одиночество.

Шаурма спустился по лестнице, подошел, лег рядом. Ткнулся носом в плечо. Мокрый нос, холодный.

Что мне делать? — спросил Андрей шепотом.

Не знаю, — ответил пес. — Я только страж. Я не умею давать советы. Я могу быть рядом.

Этого мало.

Знаю.

Андрей посмотрел на желудь. Маленький, сморщенный. Как тот листок в чашке. Как его жизнь сейчас.

Дед говорил, что дуб — это сила места, — сказал он. — Что там можно спрятаться и подумать.

Дуб мертв, — ответил Шаурма.

А желудь? Он же от него. Может, в нем что-то осталось?

Попробуй.

Андрей зажал желудь в ладонях. Закрыл глаза. Попытался найти внутри хоть что-то. Хоть искру. Хоть тепло.

Ничего.

Пусто.

Он сидел так долго. Минуту, пять, десять. Руки затекли, колени замерзли. Желудь не грелся.

Бесполезно, — сказал Андрей. — Я пустой.

Он открыл глаза.

Шаурма смотрел на него. В собачьих глазах было что-то странное. Не жалость, нет. Что-то другое.

Ты не пустой, — сказал пес. — Ты просто забыл, кто ты.

Я никто. Обычный парень, которому случайно повезло. А теперь не повезло. Все, кого я люблю, страдают из-за меня. Мама, Макс, отец. Даже ты.

Я не страдаю. Я здесь.

А должен быть с ними. Защищать их. А не сидеть тут с придурком, который даже желудь не может зажечь.

Шаурма встал, подошел вплотную, положил голову ему на колени.

Ты не придурок, — сказал он. — Ты тот, кто закрыл портал. Кто заставил врагов плакать. Кто отдал силу, а не забрал. Ты не пустой. Ты просто устал.

Устал, — эхом повторил Андрей. — Да. Устал.

Он посмотрел на желудь. Тот лежал на ладони, маленький, беззащитный.

Что, если ничего не получится? Если они правда заберут силу? Если мама умрет?

Тогда ты умрешь с ней. Или раньше. Но сначала попробуешь.

Откуда такая уверенность?

Шаурма вздохнул.

Я страж. Я видел много смертей. Видел, как люди сдаются и как борются. Ты из тех, кто борется. Даже когда кажется, что все кончено.

Сейчас кажется.

Знаю. Поэтому я здесь.

Андрей сидел на холодном полу, прижимая к себе собаку, и смотрел на мертвый дуб. В голове крутились картинки: мама на коленях, Макс связанный, отец в цепях.

Желудь лежал на ладони и не грелся.

Где-то наверху хлопнула дверь. Шаги. Кто-то спускался по лестнице.

Андрей поднял голову.

По лестнице шла старуха. Маленькая, сгорбленная, в черном платке. В руках она несла авоську с картошкой. Обычная бабка из соседнего подъезда.

Ой, — сказала она, увидев Андрея. — А ты чего тут сидишь? Холодно же. Простудишься.

Андрей смотрел на нее и не мог вымолвить ни слова. Обычная бабка. С авоськой. С картошкой. Будто ничего не случилось.

Ты с пятого этажа, что ли? — спросила бабка. — У Марии сын? Я тебя маленького помню. Бегал тут, мяч гонял.

Я, — выдавил Андрей.

А мамка твоя где? Я ей картошки хотела дать, у меня урожай в этом году знатный.

Мамы... нет.

Как нет? Уехала?

Забрали.

Бабка посмотрела на него внимательно. Потом на Шаурму. Потом на мертвый дуб, перегородивший выход.

Да, — сказала она тихо. — Дела. А это что за дерево? Откуда оно тут?

Не знаю, — Андрей покачал головой.

Бабка подошла ближе, потрогала кору. Кора посыпалась трухой.

Совсем мертвое, — сказала она. — Жалко. Большое было. Красивое.

Она повернулась к Андрею, посмотрела на его руку, где лежал желудь.

А это что?

Желудь. От него.

Посадить надо, — сказала бабка просто. — В землю. И поливать. Может, вырастет.

Он мертвый, — сказал Андрей.

Не знаю, — бабка пожала плечами. — Я в деревне жила, знаю: желудь, он крепкий. Может год лежать, а потом прорасти. Главное — земля хорошая и вода. И вера.

Она пошла дальше, к лифту. Потом обернулась.

Ты заходи, если что. Я в сорок пятой. Картошку мамке отдам, когда вернется. А она вернется. Такие, как твоя мамка, всегда возвращаются.

И уехала.

Андрей смотрел на закрывшиеся двери лифта. Потом на желудь. Потом на Шаурму.

Она права? — спросил он.

Не знаю, — ответил пес. — Но хуже не будет.

Андрей встал. Колени хрустнули. Ноги затекли. Он подошел к дубу, нашел место, где из-под корней виднелась земля. Опустился на корточки, разгреб труху пальцами. Земля была холодная, сырая.

Он положил желудь в ямку. Засыпал землей. Прижал ладонью.

Ну давай, — прошептал он. — Если ты правда от него, если в тебе хоть что-то осталось... прорастай.

Он сидел так, прижимая ладонь к земле. Минуту, две, пять.

Ничего.

Бесполезно, — сказал он.

И вдруг — тепло.

Слабое, едва заметное. Не в груди — под ладонью. В земле.

Андрей замер. Не дышал.

Тепло росло. Медленно, но верно. Становилось горячее. Потом жарче.

Земля под ладонью засветилась. Сначала тускло, потом ярче. Золотым светом.

Андрей убрал руку.

Из земли пробивался маленький росток. Тонкий, слабый, но живой. Он тянулся вверх, к свету, которого не было. Он рос на глазах. Сантиметр, два, пять. Появились первые листочки. Маленькие, еще не расправившиеся, но зеленые. Настоящие.

Тепло вернулось в грудь. Не таким сильным, как раньше, но вернулось. Золотая веточка на ладони вспыхнула ярко.

Получилось, — прошептал Андрей.

Росток вырос уже до колена. Он стоял прямо, тянулся к потолку, будто искал солнце.

Шаурма подошел, обнюхал его. Фыркнул.

Малой пока, — сказал он. — Но живой.

Андрей смотрел на маленький дубок и впервые за этот ужасный день почувствовал что-то, кроме пустоты.

Надежду.

Крошечную, слабую, как этот росток. Но настоящую.

Надо идти, — сказал он. — Искать маму. Макса. Отца.

Идти, — согласился Шаурма. — Только куда?

Туда, где они. В Империю. Через портал.

Тебя убьют.

Может быть. Но сначала я попробую.

Андрей встал, отряхнул колени. Посмотрел на маленький дубок.

Ты расти, — сказал он. — Я вернусь.

Дубок качнул листьями, будто кивнул.

Андрей пошел к выходу. Шаурма рядом. Надо было перелезать через мертвый ствол, но теперь это казалось не таким уж сложным.

Они вылезли на улицу.

Город был серым, холодным, чужим. Но над головой, сквозь тучи, пробивался лучик солнца. Тонкий, слабый. Как тот росток.

Андрей посмотрел на небо.

Я иду, — сказал он. — За вами. Держитесь.

Андрей сидел на лавочке во дворе и смотрел на одуванчик.

Обычный одуванчик рос в трещине асфальта. Желтый, яркий, дурак, не понимающий, что мир рухнул. Он просто рос себе и цвел. Асфальт вокруг был серый, пыльный, с прошлогодними листьями и окурками. А он торчал из трещины и делал вид, что все нормально.

Андрей смотрел на него уже полчаса.

Шаурма сидел рядом и тоже смотрел на одуванчик. Молча. Уже полчаса.

Уходить никуда не хотелось. Искать маму? А где ее искать? Портал? А как туда идти, если ноги не слушаются? Отец в цепях? Ну и что? Андрей даже себя поднять не мог, не то что кого-то спасать.

Он просто сидел и смотрел на одуванчик.

В голове было пусто. Не то чтобы мысли отсутствовали — они были, но какие-то далекие, чужие, будто не его. Вот мама. Вот Макс. Вот отец. Они там, в беде. Надо идти. Надо спасать.

Андрей знал это. Понимал. Но рука не поднималась, нога не двигалась. Тело стало ватным, тяжелым, будто налитым свинцом.

Надо идти, — сказал он вслух.

И не встал.

Шаурма покосился на него, но ничего не сказал.

Одуванчик качался на ветру. Желтый, наглый, живой.

Андрей смотрел на него и думал: "А зачем? Зачем ему расти? Все равно зима придет, он замерзнет. Или скосят. Или просто завянет. Смысл?»

И сам себе ответил: "Никакого смысла. Просто растет. Потому что так положено".

Мимо прошла женщина с сумками. Посмотрела на Андрея, на собаку, на одуванчик. Покачала головой и пошла дальше. Наверное, подумала, что пьяный или больной.

Андрею было все равно.

Он перевел взгляд на свои кроссовки. Старые, грязные, шнурок развязался. Надо бы завязать, а то споткнешься. Но рука не тянулась. Пусть болтается. Какая разница.

Шнурок лежал на асфальте, тонкий, серый от пыли. Андрей смотрел на него и видел в нем целую вселенную. Волокна переплелись, где-то истерлись, где-то узелки. Шнурок жил своей жизнью, независимо от того, завязан он или нет.

Интересно, — сказал Андрей вслух.

Что? — спросил Шаурма.

Шнурок. Смотри, какой он. Сам по себе. Ему все равно, война там или мир. Он просто шнурок.

Шаурма посмотрел на шнурок, потом на Андрея.

Ты странно говоришь, — сказал он.

Странно? — Андрей усмехнулся, но как-то безрадостно. — Нормально говорю. Просто вижу то, что есть. А есть шнурок. И одуванчик. И асфальт. И все.

А люди?

Люди — да. Тоже есть. Но они далеко. Или близко. Неважно.

Шаурма замолчал. Он чувствовал, что с Андреем что-то не так, но не знал, как помочь. Он был стражем, а не психологом.

Андрей продолжал сидеть. Время текло мимо. Солнце поднялось выше, потом начало клониться к закату. Тени удлинились, стало прохладнее. А он все сидел.

В какой-то момент он заметил, что смотрит не на одуванчик, а на стену дома напротив. Стена была серая, облупленная, с пятнами сырости. На уровне второго этажа было окно с разбитым стеклом. Стекло торчало осколками, острыми, как зубы.

Андрей смотрел на это окно и думал: "Интересно, кто его разбил? Может, мальчишки мячом попали. А может, те, кто приходил. Или просто само треснуло от времени. Теперь в этой квартире холодно будет зимой".

Потом подумал: "А какая разница? Все равно зима еще не скоро. А когда придет, может, уже ничего не будет. Ни квартиры, ни стены, ни города".

Эта мысль не напугала его. Не вызвала желания действовать. Просто была, как факт: "может, ничего не будет". И все.

Шаурма тронул его носом за руку.

Ты ел сегодня?

Не помню, — ответил Андрей.

Надо поесть.

Зачем?

Чтобы жить.

А зачем жить?

Шаурма не нашелся, что ответить.

Андрей посмотрел на пса. Глаза у собаки были умные, встревоженные. Настоящие глаза, живые. Андрею стало стыдно, но как-то отстраненно, будто не за себя, а за кого-то другого.

Извини, — сказал он. — Я не специально.

Знаю, — ответил Шаурма. — Ты просто устал. Надо отдохнуть.

Я отдыхаю. Уже полдня сижу.

Это не отдых. Это... не знаю, как это называется. Но не отдых.

Андрей кивнул. Согласился. Но не встал.

Он снова уставился на стену. Теперь его заинтересовал кусок штукатурки, который отвалился и лежал на земле. Белый, с вкраплениями песка, похожий на маленький кусочек луны. Андрей представил, как этот кусок падал. Медленно, кружась, как в замедленной съемке. Ударился об асфальт, раскрошился немного, замер.

И лежит теперь. Никому не нужный. Как он сам.

Я как этот кусок штукатурки, — сказал Андрей.

Нет, — возразил Шаурма. — Ты живой.

А он разве нет? Он был частью стены. Стена была частью дома. Дом был частью города. Все связано. А теперь он отдельно. Лежит и ждет, когда его сметут или затопчут. Как я.

Шаурма вздохнул. Он не понимал этих рассуждений, но чувствовал, что они опасные. Что они затягивают Андрея куда-то, откуда трудно вернуться.

Пойдем отсюда, — сказал пес. — Пойдем к маме. Или к порталу. Или просто куда-нибудь.

Не хочу.

Надо.

Кому надо? Тебе? Маме? Миру? А мне не надо. Мне ничего не надо.

Шаурма замолчал. Лег рядом, положил голову на лапы. Он не уйдет. Будет здесь, сколько потребуется.

Стемнело. Зажглись фонари. Один горел тускло, мигал, вот-вот перегорит. Андрей смотрел, как он мигает, и считал: раз, два, три, раз, два, три. Ритмично, как сердцебиение.

Мимо прошла кошка. Черная, худая, с облезлым хвостом. Остановилась, посмотрела на Шаурму, фыркнула и пошла дальше. Шаурма даже не шелохнулся.

Кошка, — сказал Андрей. — Тоже живет. Сама по себе. Никому не нужна.

Каждое животное кому-то нужно, — ответил Шаурма. — Хотя бы себе.

Себе — это кому? Я себе нужен? Не знаю. Не чувствую.

Он поднял руку, посмотрел на нее. Обычная рука, пять пальцев, ногти грязные, на указательном заусенец. Рука могла бы делать что-то полезное. Спасать, защищать, обнимать. А она просто лежала на колене и не двигалась.

Андрей подумал, что если бы сейчас пришли те, в черном, он бы даже не встал. Пусть забирают. Силу? Забирайте. Жизнь? Забирайте. Все равно ничего не чувствуется, кроме усталости.

Но никто не пришел.

Было тихо. Только фонарь мигал и где-то далеко лаяла собака.

Шаурма придвинулся ближе, прижался теплым боком. Андрей машинально погладил его по голове. Шерсть была мягкая, теплая, живая.

Ты есть, — сказал он. — Это хорошо.

Ты тоже есть, — ответил пес.

Наверное.

Ночь стала холоднее. Андрей поежился, но не пошел домой. Там было пусто. Там не было мамы, не было Макса. Только мертвый дуб в подъезде и маленький росток у корней. А здесь, на лавочке, хотя бы не один. С Шаурмой.

Он смотрел на фонарь и думал о том, как все просто. Раньше жизнь была сложной: работа, деньги, кредиты, отношения. А теперь все упростилось до предела. Есть он. Есть пес. Есть скамейка. Есть фонарь, который мигает. Больше ничего не нужно.

Не нужно думать о будущем — его может не быть. Не нужно вспоминать прошлое — оно было, но какое-то чужое. Не нужно ничего решать — все уже решено без него.

Просто сидеть и смотреть.

Это и было депрессивным минимализмом. Когда мир сжимается до размеров скамейки и фонаря. Когда все лишнее отваливается, как старая штукатурка. Остается только самое простое: дышать, моргать, иногда гладить собаку.

Андрею не было плохо. Не было страшно. Не было одиноко в привычном смысле. Просто было пусто. И в этой пустоте было почти спокойно.

Ты как? — спросил Шаурма.

Нормально, — ответил Андрей.

И это была правда. Нормально. В том смысле, что так, как есть, — это норма. Другой нормы не будет.

Он посмотрел на небо. Тучи разошлись, показались звезды. Много, ярко. Андрей смотрел на них и не думал о том, что где-то там, за этими звездами, есть другие миры. Что там, в Империи, страдают его близкие. Что он должен что-то делать.

Он просто смотрел.

Звезды были красивые. Холодные, далекие, равнодушные. Им все равно, что там внизу. Они просто горят. Как фонарь. Как одуванчик днем. Как шнурок на кроссовке.

Все просто. Все минимально. Все как надо.

Шаурма вздохнул во сне. Андрей погладил его и подумал: "Хорошо, что ты есть. Ты не требуешь ничего. Просто есть. И этого достаточно".

Он закрыл глаза. Не спать — просто закрыл. В темноте перед глазами поплыли золотые искры. Те самые, из дуба. Слабые, едва заметные. Андрей смотрел на них и чувствовал, как тепло возвращается. Совсем чуть-чуть. Капля.

Не для того, чтобы встать и пойти. Просто чтобы не замерзнуть совсем.

Капля тепла в пустоте.

Завтра, — прошептал Андрей. — Завтра что-нибудь решу.

Но он знал, что завтра будет то же самое. И послезавтра. Пока что-то не изменится. Или пока не кончится.

А пока — скамейка, фонарь, собака и звезды.

Минимальный набор для выживания.

Для существоания.

Для того, чтобы не умереть совсем.

Андрей сидел на скамейке и смотрел, как фонарь мигает в последний раз.

Фонарь мигнул и погас. Совсем. Улица погрузилась в темноту. Только звезды светили сверху, холодные, равнодушные.

И вдруг звезды начали гаснуть.

Одна за другой. Как будто кто-то выключал свет. Андрей смотрел и не понимал, что происходит. Сначала погасла одна, через секунду другая, потом сразу пять, десять. Небо чернело на глазах.

Шаурма вскочил, зарычал.

Что это? — спросил Андрей.

Пес молчал. Смотрел в небо и дрожал.

Последняя звезда погасла. Наступила полная, абсолютная темнота. Такой Андрей не видел никогда. Даже в подвале, даже с закрытыми глазами. Это была темнота, которая давила, поглощала, стирала границы между небом и землей.

Потом в этой темноте зажегся огонек.

Маленький, далекий. Один-единственный. Он горел ровно, не мигая, и свет его был не золотым и не зеленым. Он был белым. Чистым, прозрачным, как вода в горном ручье.

Огонек приближался. Медленно, плавно. Становился больше. Андрей видел, что это не звезда и не фонарь. Это что-то другое.

Когда огонек приблизился настолько, что можно было разглядеть, Андрей понял: это человек.

Точнее, фигура человека, сотканная из белого света. Без лица, без одежды, просто силуэт. Она стояла в воздухе метрах в десяти от скамейки и смотрела на Андрея. У нее не было глаз, но Андрей чувствовал этот взгляд всем телом.

Кто ты? — спросил он.

Фигура молчала. Протянула руку. На ладони лежал маленький предмет. Темный, почти незаметный в белом свечении.

Андрей встал. Сам не заметил, как. Ноги понесли его к фигуре. Шаурма рванул следом, залаял, пытаясь остановить.

Не ходи! — закричал пес в голове. — Не надо!

Но Андрей шел. Не мог остановиться. Тело двигалось само, будто кто-то тянул его невидимыми нитями.

Он подошел к фигуре вплотную. Протянул руку к предмету на ладони.

Это был желудь.

Точно такой же, как тот, что Андрей посадил у мертвого дуба. Только этот светился изнутри белым светом. Холодным, чистым, неживым.

Возьми, — раздался голос.

Голос шел не от фигуры. Он шел отовсюду. Из темноты, из земли, из самого Андрея.

Кто ты? — повторил Андрей.

Я — то, что было до. И то, что будет после. Я — память. Я — забвение. Я — выбор.

Какой выбор?

Ты можешь взять этот желудь. И тогда все исчезнет. Боль, страх, потери. Твои близкие перестанут страдать. Потому что их не станет. И тебя не станет. Ничего не станет. Только покой.

Андрей смотрел на желудь. Белый свет лился из него, холодный, манящий. В этом свете не было боли. Не было страха. Не было одиночества. Была только пустота, но пустота спокойная, как глубокий сон без сновидений.

А если не возьму? — спросил он.

Тогда будешь жить. С болью. Со страхом. С надеждой, которая может не оправдаться. С любовью, которая может убить. Выбирай.

Андрей посмотрел на Шаурму. Пес сидел на земле, сжавшись в комок, и скулил. В его глазах был ужас.

Что будет с ним? — спросил Андрей.

Он исчезнет. Как и все. Как будто никогда не было.

А росток? Тот, маленький дуб?

Исчезнет.

А мама? Макс? Отец?

Ничего не было. Ни войны, ни портала, ни магии. Ты просто уснешь на этой скамейке и не проснешься. Легко. Просто. Без боли.

Андрей смотрел на желудь. Рука все еще была протянута. Достаточно было сжать пальцы — и все кончится.

Он вспомнил маму. Как она обнимала его на пороге. Как плакала, но держалась. Как сказала: "Возвращайся".

Вспомнил Макса. Как он жевал бутерброд и спрашивал про планы. Как пошел с ним, не раздумывая, в самое пекло.

Вспомнил отца. Как он светился золотом в переходе между мирами. Как сказал: "Ты сделал это".

Вспомнил Шаурму. Как он сидел рядом всю ночь. Как грел своим теплом. Как не ушел, когда Андрей был в самом дне.

Нет, — сказал Андрей.

Он убрал руку.

Я не возьму.

Фигура наклонила голову, будто удивилась.

Почему? Там больно. Там трудно. Там нет гарантий.

Знаю, — ответил Андрей. — Но там есть они. Мама. Макс. Отец. Шаурма. Даже этот дурацкий росток, который я посадил. Они есть. И пока они есть, я не могу просто взять и исчезнуть.

Даже если они страдают?

Даже если. Потому что страдать — значит быть живым. А быть живым — значит иметь шанс. Пусть маленький. Пусть призрачный. Но шанс.

Фигура молчала долго. Потом белый свет начал тускнеть.

Ты выбрал, — сказал голос. — Помни этот выбор. Он определит всё.

Фигура растаяла. Желудь исчез с ее ладони. Темнота начала рассеиваться.

Первыми зажглись звезды. Не все сразу, а по одной, как будто кто-то зажигал их снова. Потом замигал фонарь. Чихнул пару раз и загорелся ровным желтым светом.

Андрей стоял посреди улицы и смотрел на небо. Шаурма подбежал, ткнулся мокрым носом в руку.

Ты жив, — сказал пес. — Ты жив.

Жив, — ответил Андрей. — И, кажется, снова хочу жить.

Он посмотрел на свои руки. Золотая веточка на ладони светилась ярко, как никогда. Тепло в груди разгоралось, заполняло пустоту, вытесняло холод.

Пойдем, — сказал он Шаурме. — Надо поесть. А потом — искать маму.

Прямо сейчас?

Прямо сейчас. Ночью даже лучше. Темнота скрывает.

Они пошли по пустой улице. Фонари горели ровно, провожали их светом. Звезды сияли ярко, как будто ничего не случилось.

Андрей шел и думал о том, что только что произошло. Кто была та фигура? Что за выбор? Почему именно сейчас?

Ответов не было. Но было чувство, что это не последняя встреча. Что загадочное существо из белого света еще вернется. Когда-нибудь. Когда выбор снова станет важным.

А пока — надо идти. Ногами по земле. К маме. К порталу. К отцу.

Шаурма бежал рядом, виляя хвостом.

Знаешь, — сказал он вдруг, — я испугался. В первый раз за сотни лет. Думал, ты выберешь желудь.

Я тоже думал, — признался Андрей. — Но потом вспомнил, что ты не ел сегодня. И мама не ела. И Макс. Их надо кормить.

Шаурма фыркнул.

Из-за еды?

Не только. Из-за всего. Из-за того, что они есть. А если есть они, есть и я. Даже когда кажется, что нет.

Они завернули за угол. Впереди показался круглосуточный магазин. Окно разбито, дверь открыта. Андрей заглянул внутрь.

Есть кто?

Тишина. Полки пустые, но на прилавке лежала забытая кем-то пачка печенья.

Андрей взял ее, положил в карман. Деньги оставил на кассе — смятые купюры, последние. Воровать не хотелось, даже сейчас.

Они вышли из магазина. Андрей разорвал пачку, дал Шаурме половину печенья. Сам жевал, глядя на пустую улицу.

Вкусно, — сказал пес.

Ага.

Что дальше?

Дальше — к порталу. Через парк. Там, где дуб.

Тот самый, мертвый?

Он не мертвый, — Андрей покачал головой. — Там росток. Маленький, но живой. Надо проверить.

Они пошли через парк. Было тихо, только листья шуршали под ногами. Андрей думал о том, что завтра, наверное, будет больно. Завтра придется что-то делать, куда-то идти, с кем-то драться. Но сегодня, сейчас, просто хорошо идти по ночному парку с собакой и есть печенье.

У дуба они остановились. Мертвый ствол все так же лежал поперек выхода, но рядом, в том месте, где Андрей посадил желудь, теперь росло маленькое деревце. Оно поднялось уже до пояса, листья шелестели на ветру, и в темноте они светились слабым золотым светом.

Растет, — сказал Андрей.

Растет, — согласился Шаурма.

Значит, есть надежда.

Значит, есть.

Андрей постоял еще минуту, глядя на деревце. Потом развернулся и пошел к выходу из города. К порталу. К маме. К тому, что ждало его там, в темноте.

И в этот момент, когда он уже почти вышел из парка, сзади раздался голос.

Тихий, едва слышный, но четкий:

Андрей...

Он обернулся.

Никого. Только деревце светилось золотом и ветер шевелил листья.

Тебе показалось, — сказал Шаурма.

Наверное.

Они пошли дальше. Но Андрей знал, что не показалось. Кто-то звал его. Кто-то, кого он не видел, но кто был рядом.

Может, дуб. Может, дед. Может, та белая фигура.

А может, просто ветер.

Но голос был. И он звал.

Андрей шел вперед, в темноту, и думал, что эта ночь запомнится ему навсегда. Ночь, когда он чуть не исчез. Ночь, когда выбрал жизнь. Ночь, когда кто-то позвал его по имени из пустоты.

Что это было? Кто?

Ответ придет потом. Когда-нибудь.

А пока — вперед.

К маме. К порталу. К новому дню.

Шаурма бежал рядом, и его хвост был поднят высоко, как флаг.

Эй, — сказал Андрей. — А ты веришь в призраков?

Я сам почти призрак, — ответил пес. — Конечно, верю.

А в чудеса?

В тебя верю. Это главное чудо.

Андрей улыбнулся. Впервые за долгое время. Улыбнулся и пошел дальше.

Впереди, за поворотом, уже виднелся мост. Тот самый, по которому они шли вчера. А за мостом — портал. И мама. И отец. И все, что он должен был сделать.

Пошли, — сказал он.

Пошли, — ответил пес.

И они исчезли в темноте.

А деревце за их спиной светилось золотом и тихонько шелестело листьями, будто шептало им вслед: "Возвращайтесь. Я буду ждать".