Араукана

Что же это — посылка? Старый егерь Асмаловский не ждал. Посылка пришла в потрёпанном картонном ящике, заботливо обмотанном скотчем. На нём неразборчивым почерком было выведено: «Н. И. Асмаловскому. Хранить в вертикальном положении. Осторожно, хрупкое». Николай Иваныч, получив её на почте в райцентре, тряс её и прислушивался. Не звенит. Не похоже на патроны или запчасти. Привёз домой, поставил на стол и позвал жену Машу.

— Тебе, наверное, — сказал он, указывая трубкой на коробку. — Адрес на меня записан, а прислали не мне. От кого бы это?

Маша, вытирая руки о фартук, с любопытством распаковала посылку. Внутри, утопленные в стружку, лежали два яйца. Куриные, но… Они были цвета весенней травы, нежно-зелёные, с лёгким болотным отливом.

— Ой! — воскликнула Маша, бережно доставая одно из них. — Какие красавцы! Смотри, Коля!

— Яйца, — буркнул Асмаловский, но тоже присмотрелся. — Крашеные, что ли? К Пасхе кто-то постарался.

— Нет, смотри, скорлупа натуральная, шероховатая. Это же такие бывают! Породистые! — Маша уже светилась от восторга. — Надо вывести!

Так началась эпопея. Маленького инкубатора у Асмаловских не было. Зато был Василий Пустышкин, у которого, как выяснилось, имелся самодельный аппарат, собранный из старого холодильника, лампочек и термостата от утюга. Василий хохоча как фокусник, часто запускал свои инкубаторы круглый год. Яйца, завёрнутые в вату, как драгоценности, перевезли на ферму.

— Ты как цыплят выводить собрался? — удивился Асмаловский, наблюдая, как Пустышка возится с проводами и градусниками. — Может это ящеры.

— А что? Искусство требует жертв, — философски заметил Василий. — Раньше голубей на картинах выводил — маркером, теперь вот реальных птиц — в моем агрегате. Главное — температура и влажность. И переворачивать надо, как младенцев.

Три недели мужчины, под присмотром воодушевлённой Маши, нянчились с этими яйцами. Переворачивали их вручную по графику (автоматический переворот признан слишком грубым), проверяли температуру, спорили о влажности. Асмаловский ворчал, что это занятие для наседки, а не для егеря, но к процедуре относился с неожиданной щепетильностью. Он любил всякое такое, хоть и виду не подавал.

И вот настал день Икс. В инкубаторе послышался тонкий писк и наклёвы. Первым вылупился жёлтый комочек, вторым — такой же. Цыплята были самыми обыкновенными: пушистые, жёлтые, с чёрными крапинками на спинках. Никакой экзотики.

— Ну что, — разочарованно протянул Асмаловский, — зелёные яйца, а цыплята — как цыплята. Обман, значит. Не ящеры.

— Подожди, вырастут — может, и оперение особенное будет, — не сдавалась Маша, унося пищащий выводок в ящик с грелкой.

Птенцы росли. Из жёлтых комочков превратились в подростков, а затем и во взрослых кур. И выросли они… почти самыми заурядными молодками. Рябенькими, невзрачными, с добродушным, глуповатым выражением глаз. Ни хохолков, ни бород, ни пышных хвостов. Просто куры.

— Ну вот, — констатировал Асмаловский, подкармливая их пшеном. — Чудо-юдо. Зелёные яйца кончились, обычные куры начались. Кто-то над нами пошутил. Покрасил.

Но Пустышкин, человек дотошный, не успокоился. Однажды вечером он примчался к Асмаловским, размахивая распечаткой с сайта какого-то птицевода.

— Нашёл! — торжествующе объявил он. — Порода называется Араукана! Южноамериканская. И они правда несут цветные яйца! Не только зелёные, бывают и голубые. Но! — он сделал эффектную паузу. — Яйца у них цветные, а вот куры на вид… самые обычные. Бывают и бесхвостые, но не обязательно. Значит, наши — они самые.

— Ну и что? — не понял Асмаловский. — Не несут они ничего. Уже сколько времени прошло.

— Дорастут до нужного возраста — занесутся, — уверенно сказал Пустышкин. — Надо ждать.

Ждали. Скептицизм Асмаловского рос с каждым днём. Да и Маша уже почти смирилась, что её зелёные яйца были лишь красивой обёрткой для самого банального подарка.

А потом, в одно прекрасное утро, Маша, зайдя в курятник, замерла на пороге. В гнезде, среди обычных коричневых яиц от других кур, лежало одно-единственное, идеальной формы яйцо. Того самого, нежного, травянисто-зелёного цвета.

— Коля! Василий! — позвала она, и в голосе её дрожали нотки, а на лице выступили слёзы радости.

Мужчины сбежались. Асмаловский после ночи. Пустышкин примчался с утра. Николай Иванович взял яйцо в ладонь. Оно было ещё тёплым.

— Вот те раз, — пробормотал он. — И вправду. Не обманули.

На следующий день появилось второе. Потом третье. Каждая из тех двух, ничем не примечательных с виду курочек, стала регулярно нести по зеленокорому сокровищу.

С тех пор в доме Асмаловских когда на завтрак появлялась яичница, мелькали остатки скорлупы нежно-салатного оттенка, что неизменно вызывало у гостей изумление. А Маша хранила первые скорлупки, как реликвии.

— Ну что, Николай Иваныч, — подытожил как-то Пустышкин, любуясь на несушек, деловито копошащихся в выгуле. — Выходит, чудо — оно не снаружи. Сидит себе серая птичка, ничем не выдающаяся. А внутри у неё — весна. Настоящая, зелёная. Прямо как в твоём лесу: смотришь на корявый пень, а под ним — целый мир. Надо подкопить яиц и вывести.

— Да, — согласился Асмаловский, прикуривая. — Стоит. Не всё, что кажется простым, — простое. Иной раз самое интересное — внутри. И чтобы его увидеть, надо и терпение иметь, и поверить. Хотя бы в глупую идею, что из зелёного яйца может вылупиться обычная курица… которая потом снесёт тебе целую корзину весны. Вот такая природа.

Егерь снова посмотрел на своих рябых несушек уже с другим чувством — не разочарования, а уважения. К этим тихим, неприметным хранительницам маленького, но такого упрямого чуда, которое можно подержать в руке, разбить на сковородку и съесть с непривычным, но очень приятным чувством причастности к чему-то волшебному и очень, очень земному.