Архитекторы Бесконечности

Рассказ первый: Полёт Прямолинейного

Я всегда ненавидел границы. С детства меня раздражали стены, горизонты, запреты. Мне хотелось знать, что там, за следующим холмом, за краем карты, за последней звездой. Наверное, поэтому я стал магом-астрономом. И поэтому же я решился на этот безумный ритуал.

Меня зовут Вегас. Моя лаборатория расположена в башне из обсидиана и звёздного серебра, на вершине утёса, о который разбиваются волны магического эфира. Здесь, в окружении хрустальных сфер и медных астролябий, я пытаюсь постичь форму Мироздания. Наставник, архимаг Клавдий, считает, что это праздное любопытство. «Мы внутри, Вегас, — ворчит он, помешивая варево из времени и пространства. — Мы никогда не увидим его целиком, как муравей на арбузе не видит арбуза». Но я не муравей. Или, по крайней мере, я могу попытаться проползти по этой корке до упора.

Идея была проста до неприличия. Освободить своё сознание от тела, придать ему вектор и позволить двигаться строго прямо, игнорируя всё, что попытается свернуть его с пути. Никаких манёвров, никаких отклонений. Только вперёд, по абсолютно прямой линии, через всё, что встретится.

Я назвал это «Полётом Прямолинейного».

Ритуал требовал колоссальной концентрации. Я вплёл в свою ауру заклинания невидимости для гравитационных ловушек, наложил на сознание доспехи, защищающие от жара звёзд и холода пустоты. Затем, улёгшись в круг из чёрного нефрита, я закрыл глаза и шагнул в астрал.

Моё «я» отделилось от тела. На миг я увидел свою башню сверху, похожую на чёрный шип, впившийся в плоть планеты. А затем я рванул вперёд, выбрав наугад направление между двумя яркими созвездиями.

Сначала всё было привычно. Я пронзил атмосферу, миновал орбиту нашей луны, которая попыталась притянуть меня своим серебряным светом, но я, как и планировал, прошёл сквозь её тень, даже не замедлившись. Скорость росла. Солнце, наш жёлтый карлик, полыхнуло мне вслед протуберанцами, но я уже нёсся мимо, оставляя позади пояс астероидов – россыпь каменных черепков, оставшихся от несозданных миров.

Дальше началась настоящая пустота. Межзвёздное пространство оказалось вовсе не пустым. В астрале я чувствовал токи тёмной материи, невидимые реки, которые текли сквозь меня, не встречая сопротивления. Иногда я пролетал сквозь призрачные облака замёрзшего газа – они казались ледяными снами, хрупкими и безмолвными.

Первые сто лет (по моим внутренним ощущениям – здесь, в астрале, время текло иначе) я был полон восторга. Я миновал чужие солнца, огибая их гравитационные колодцы не благодаря манёвру, а потому что заклинание невидимости делало меня для них пустым местом. Я видел планеты, окутанные океанами, и планеты, выжженные до угля. Я пролетал сквозь рои космических существ, питающихся звёздным ветром, – они шарахались от моего эфемерного тела, принимая меня за призрак.

Вторые сто лет стали тяжелее. Эйфория прошла. Осталась только бесконечная череда звёзд, которые, казалось, были отлиты по одному шаблону. Галактика, наш Млечный Путь, оказалась гигантским колесом, и я летел вдоль его спиц, пересекая рукава, где рождались новые светила. Я научился не обращать внимания на красоту, я просто фиксировал пройденное: спиральный рукав, ядро, ещё один рукав.

Потом я вышел за пределы Галактики.

Это был миг истинного ужаса и величия. Я оглянулся (мысленно, конечно) и увидел её всю – сияющий вихрь из миллиардов солнц, закрученный неведомой рукой. А впереди простиралась пустота. Настоящая пустота. Войд.

Здесь не было ничего. Ни звёзд, ни газа, ни пыли. Только абсолютная чернота, которая, как мне казалось, длилась вечность. Я летел сквозь эту пустоту годы, десятилетия, столетия. Мой разум начал буксовать. Я стал разговаривать сам с собой, вспоминать каждую мелочь из жизни в башне, каждое слово Клавдия. Я начал сомневаться: а есть ли вообще конец у этой пустоты? Может, я обречён лететь так всегда?

Но вскоре вдалеке забрезжил свет. Сначала робкий, едва заметный, потом всё ярче. Я влетел в другую галактику. Она была иной – не спиральной, а эллиптической, похожей на гигантское яйцо из старых красных звёзд. Я миновал и её, потом ещё одну, потом войд, потом скопление галактик, похожее на пчелиный рой.

Счёт времени потерял всякий смысл. Я превратился в машину для перемещения по прямой. Я видел рождение сверхновых и гибель целых звёздных систем. Я пролетал сквозь чёрные дыры, которые зияли провалами в реальности, но моё заклинание делало меня нематериальным даже для них. Я стал частью космоса, его вечным странником.

И вдруг я заметил нечто странное. Созвездия, которые я видел впереди, показались мне смутно знакомыми. Сначала я отбросил эту мысль – за сотни тысяч лет пути звёзды должны были измениться до неузнаваемости. Но чем дальше я летел, тем отчётливее становилось это чувство дежавю.

А потом я увидел её. Галактику. Спиральную. С рукавами, которые я так хорошо изучил в начале пути. Мой Млечный Путь.

Я замер в астрале, пытаясь переварить увиденное. Этого не могло быть. Я летел строго прямо, не сворачивая. Как я мог вернуться?

Я приближался к родной галактике, и сердце моё колотилось (если у астральной проекции бывает сердце). Я влетел в знакомый рукав, миновал пояс астероидов, обогнул наше жёлтое солнце… И увидел планету. Нашу. А на ней – утёс, и на утёсе – башню из обсидиана и звёздного серебра.

Я ворвался в лабораторию.

Там, в круге из чёрного нефрита, лежал я сам. Бледный, осунувшийся, но живой. Моё тело. Рядом стоял Клавдий и поливал меня каким-то голубоватым настоем.

– Очнись, безумец! – услышал я его голос. – Ты отсутствуешь уже шесть часов!

Шесть часов. А я пролетел миллиарды световых лет.

Я втянулся в тело. Резкая боль пронзила конечности, но я не обратил на неё внимания. Я сел и посмотрел на Клавдия.

– Она замкнута, – выдохнул я. – Вселенная. Я летел прямо и вернулся туда, откуда начал.

Клавдий уставился на меня, потом хмыкнул и отставил кувшин.

– Ты просто сделал круг, мальчик. Как муравей на арбузе.

– Но я летел прямо! – воскликнул я. – Прямо, Клавдий! Значит, пространство искривлено само в себя. У него нет края, но оно конечно.

– А я что говорил? – наставник пожал плечами. – Муравей на арбузе. Только арбуз этот – четырёхмерный.

Я подошёл к окну и посмотрел на звёзды. Они больше не казались мне бесконечной чередой. Они были узорами на гигантской сфере, внутри которой мы заперты. Или на торе. Или на чём-то ещё более причудливом.

Но теперь я знал главное: мир измерим. У него есть объём. И однажды мы сможем его вычислить.

А пока – я дома. И это, пожалуй, лучший результат путешествия длиною в вечность.