Архитекторы хаоса

Особняк Малфоев давил готической роскошью, изуродованной до карикатуры. Золотые фениксы из фольги, гирлянды, наброшенные на портреты хмурых предков, повсюду — магические датчики-глазки. Недвижимость была под арестом, но это не мешало «возрожденному» обществу устраивать здесь свои пиршества.

Нимфадора Тонкс впихнулась в переполненный холл, будто острый камень в коробку с шелковыми платками. Ее мундир Мракоборца — единственный в этом море фраков и парчи — был выглажен до хруста, но безнадежно мешковат, с потертыми локтями. Грубые, в царапинах и въевшейся грязи сапоги скрежетали по идеальному мрамору, а пряжка ремня отчаянно скрипела с каждым шагом. Ее волосы, ядовито-салатовые, пылали, как химический отход на фоне приторно-пастельных тонов зала.

В руке она сжимала кричаще-розовый пергамент с золотой печатью Министерства: «ПРИКАЗ: ЯВИТЬСЯ НА ЦЕРЕМОНИЮ ВОЗРОЖДЕНИЯ. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ: УЧАСТИЕ. ФОРМА: ПАРАДНАЯ». С отвращением она швырнула его в карман, как мусор, и, плюнув в тень колонны (громче, чем рассчитывала), двинулась дальше. Локоть ее грохнулся о вазу с орхидеями; ваза закачалась, и Тонкс, поймав ее в последний момент, услышала тяжелый вздох облегчения спрятавшегося за занавеской слуги.

Ее взгляд скользил по залу, сканируя, оценивая, презирая. Пухлые груди, украшенные фальшивыми орденами — один был похож на расправившую крылья золотую моль. Улыбки — оскалы акул на рифе тщеславия. На ее мундире красовалась настоящая, заживающая царапина от когтей тролля. На фраке какого-то щеголя рядом — искусственная «ранка», нарисованная для пикантности.

«»Возрождение»? Через шампанское и лицемерные тосты? — крутилась в голове едкая мысль. — «Честь явиться»? Ха! Лучше бы «вознаграждение» — пару галеонов на новые сапоги. Эти скрипят, как скелет Филча на паркете».

Приторный шепот сплетен («Полукровка… мундир… как вульгарно…»), шелест платьев, фальшивящий в каждой второй ноте вальс оркестра, звон хрусталя, чмоканье губ толстяка, жующего канапе, навязчивый смешок дамы с веером — все это сливалось в один густой, тошнотворный гул. От запаха дорогих духов и пыли заброшенных уголков сводило челюсти. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки так, что хрустнули костяшки.

«Халявный бар — единственная компенсация. Выпью за «возрождение»… Желательно до отключки», — решила она про себя и, грубо расталкивая пару щебечущих дебютанток, как нож по шелку, пробилась к дополнительному столу с вином. Официант отшатнулся от ее взгляда. Она схватила первый попавшийся бокал, выпила залпом, с грохотом поставила его и скривилась от приторной сладости дешевого игристого. Нужно было что-то покрепче. Она направилась к основной барной стойке.

***

За стойкой, утопая в дымке дорогого табака и приторных ароматов коктейлей, царило свое собственное, лихорадочное напряжение. Борис Грумм, его лицо, и без того напоминающее бульдога, сосущего лимон, исказилось гримасой профессиональной озабоченности. Он наклонился к молодому стажеру, Персивалю Шиппинсу, чьи нервные пальцы никак не могли удержать склянку с радужной жидкостью.

— Это «Истинный Голос» от Уизли, стажер… — прошипел Борис, и его шепот тонул в общем гуле. — Для «Кобры»… Три капли – проницательность, острота… — Он многозначительно поднял толстый палец, — но Близнецы предупреждали: передоз – «поток чистого сознания»… неконтролируемый…

В этот момент к бару бесшумно подошел Драко Малфой. Его появление было подобно скольжению айсберга по теплой воде — тихое, холодное и несущее скрытую угрозу. Борис, мгновенно переключившись, изобразил на своем лице натужную, почти что подобострастную вежливость.

— М-м-молодой Малфой? — засеменил он. — «Кобра»? Новинка. Обостряет ум, язык… предчувствия. Сдержанно-элегантно.

Драко даже не взглянул на бармена. Его ледяной, отстраненный взгляд скользнул по бокалу с радужным отливом, который Перси как раз подавал щебечущей даме, и замер. Простой серебристый браслет на запястье Драко лежал неподвижно, безмятежно, словно кусок холодного металла.

— Мой ум и так достаточно остер, чтобы видеть этот фарс, — прозвучал его голос, плоский и безжизненный, будто высеченный изо льда. — Мой язык сдерживают не зелья, а цепи. Предчувствия? Я предвижу тошноту. Минеральной воды.

Едва Борис успел протянуть ему наполненный стакан, как Драко, не глядя, взял его. Не удостоив бармена ни взглядом, ни словом, он отвернулся и растворился в толпе...

***

Тонкс, тем временем, все еще пробивалась к заветной стойке. Ее некогда ядовито-салатовые волосы, не выдержав напряжения и всеобщей фальши, потускнели до цвета уставшей, засохшей грязи. Наконец, упершись руками в полированную столешницу, она хрипло бросила: —Виски. Двойной. Лед. И чтобы быстро.

Борис, уже оправившийся от мимолетной встречи с Малфоем, вновь надел маску слащавого гостеприимства. —Мадам Мракоборец! Для наших героев – только лучшее! — воздел он руки, будто благословляя. — Позвольте предложить наш эксклюзивный аперитив «Искра Мистериониса»! Игристое, с нотками лунного камня и… э-э-э… неожиданной откровенности? — Он подмигнул, и его толстые пальцы с неожиданной ловкостью налили из неприметной бутылки без этикетки в бокал шампанского. Зелье имело едва уловимый радужный перелив, полностью терявшийся в сумрачном, искусственном свете люстр.

«'Неожиданная откровенность'? Отличный эвфемизм для дешевого пойла, — мысленно фыркнула Тонкс. — Ладно, халява есть халява. Заплатили копейки – выпью их бюджет!»

Она привычным движением, как после изматывающей тренировки, опрокинула бокал залпом и тут же скривилась. —На вкус как шампанское, пропущенное через носки домового эльфа… — прохрипела она, с силой ставя бокал на стойку. — Ладно, где следующий «геройский» коктейль? Только… — ее взгляд, острый и цепкий, взгляд мракоборца, выслеживающего контрабандиста зелий, впился в Бориса, — что-то… действительно покрепче. Чтобы не слышать этот пафос. И быстро.

Как по зову темных сил, Бориса в этот момент отозвали. Перси, заслышав заветное «покрепче» и увидев авторитетный мундир, ощутил прилив рвения, смешанного с паникой. Его взгляд упал на склянку с «Истинным Голосом». Рука, движимая благим намерением угодить герою, сама собой хлопнула ладонью по дну склянки над почти полным бокалом шампанского, который он как раз готовил для кого-то другого.

Половина содержимого — доза, с расчетом на пятнадцать человек! — выплеснулась внутрь. Перси ахнул, осознав ужас происходящего, и в слепой попытке скрыть оплошность, дрожащей рукой долил туда же коньяку. Получившаяся адская смесь заиграла ярким, уже не скрываемым радужным сиянием. —Мадам Мракоборец! Для героев фронта – наш… э-э-э… эксклюзив! — выпалил он, запинаясь и просовывая бокал через стойку. — «Вздох Дракона»! Очень… крепкий! Секретный рецепт! Освежает… ум! — Его подмигивание было похоже на нервный тик.

«'Вздох Дракона'? Сомнительно. Больше похоже на плевок гиппогрифа, — мелькнула у Тонкс последняя трезвая мысль. — Но бесплатно – значит, свято.»

Она снова выпила залпом. На сей раз гримаса была сильнее, а на языке вдруг запахло озоном и горькой, невысказанной злобой. «На вкус как… электричество и злость. Интересно, 'искра' – это когда язык немеет?»

Вернувшийся Борис замер как вкопанный, его взгляд прилип к пустой склянке. Кровь отхлынула от его лица, оставив его землисто-серым. —ИДИОТ! — прошипел он, хватая Перси за локоть с такой силой, что тот взвизгнул. — ЭТО ЖЕ НА ПОЛ-ЗАЛА! —Но она же просила ПОКРЕПЧЕ! — сдавленно оправдывался стажер, беспомощно указывая на спину Тонкс, уже отходившей от бара и даже не подозревающей, что внутри нее запущен часовой механизм самой неудержимой и опасной откровенности.

Драко Малфой стоял у массивного мраморного камина в главном зале, и это была самая унизительная из всех его ролей — статуя собственного падения. В огромной топке, по приказу Министерства, не тлело ни единого уголька; холодный, почерневший очаг был зияющей раной, символом угасшей власти его рода. Его черный костюм, безупречно скроенный, сидел на нем с строгостью тюремной робы. На запястье тускло пульсировал алым, словно раздраженный глаз, магический браслет-маяк — унизительный поводок, который он был вынужден носить в стенах собственного дома.

Его взгляд, холодный и отстраненный, скользил по знакомым с детства стенам, теперь изувеченным до неузнаваемости. Гирлянды, наброшенные на портреты хмурых предков, казались насмешкой. Золотые фениксы из фольги кричали о дурном вкусе и пошлой победе. Он был заключенным в собственной тюрьме, вынужденным наблюдать, как победители пируют на его руинах.

Мой дом, — стучало в висках, и каждая буква в этой мысли была отлита из яда и битого стекла. Мои предки на стенах – немые, беспомощные свидетели этого фарса. Эти… победители… топчут наши ковры, пьют наше же вино, конфискованное и великодушно выданное обратно по каплям для их удовольствия, вешают свои жалкие, купленные трофеи на наши стены. «Домашний арест» в Малфой-Мэнор. Как остроумно. Каждый их идиотский смешок – пытка. Каждый оценивающий, жаждущий скандала взгляд – удар.

Его лицо было застывшей ледяной маской высокомерного презрения, но глаза, если бы кто-то осмелился в них заглянуть, выдавали бурлящую бездну ярости, стыда и унижения. Взгляд его непроизвольно уперся в массивную дубовую дверь в Восточное Крыло — ведущую в его детские апартаменты. Теперь она была опечатана толстым крестом пергамента с министерской печатью. Еще одна запретная зона. Еще одно напоминание.

Пальцы его левой руки, скрытые от посторонних глаз телом, лежали на холодной каминной полке. Почти незаметным, отработанным с детства движением он провел подушечкой пальца по резной чешуе маленького дракона, украшавшего торец полки. Где-то внутри стены, в потаенном механизме, знакомый штифт дрогнул и замер. Тайный рычаг. Детский путь к побегу, который теперь вел в никуда. Этот жест был бессознательным, успокаивающим ритуалом, напоминанием, что не все еще можно отнять. Что в этих стенах еще остались секреты, недоступные этим победителям с их арестами и печатями.

Импровизированная сцена, воздвигнутая прямо поверх фамильного герба Малфоев, будто насмехаясь над самим понятием рода и наследия, вдруг привлекла всеобщее внимание. На нее, сияя самодовольством, взошел Златопуст Локонс в золотом камзоле, столь безвкусном, что он напоминал пижаму богатого скваба. Рядом с ним топырился Элдридж Пиллсбери, своим розовым, раздутым от важности лицом поразительно напоминающий хомяка, забравшегося в мантию судьи.

Но главным действующим лицом оказался не он, а абсурдная медаль в руках Локонса. Массивный позолоченный сурок — символ «непрерывности» — сидел на груде стилизованных пергаментов, олицетворяющих канцелярскую волокиту, и с тупым упорством сжимал в лапках гигантскую канцелярскую скрепку, призванную означать «скрепляющую роль».

Локонс поднес к губам рупор-лилию, и его голос, слащавый и патетичный, разлился по залу: —Друзья! Сегодня мы чествуем ИСТИННОГО ГЕРОЯ ТЫЛА! — он сделал паузу, давая публике проникнуться значимостью момента. — Посмотрите, как сияет звезда ИСТИННОГО СТРАЖА ПОРЯДКА В САМЫЙ МРАЧНЫЙ ЧАС! Чей НЕУКЛОННЫЙ ТРУД в святая святых – офиса №7, подвал, этаж Минус Три – СОХРАНИЛ СТЕРЖЕНЬ НАШЕЙ АДМИНИСТРАЦИИ!

Тонкс замерла, бокал застыл в ее руке. Ее сознание, уже затуманенное выпитым зельем, отказывалось верить в услышанное.

— За героизм… — продолжал Локонс, и слово повисло в воздухе кощунственной шуткой, — …и за НЕУТОМИМОЕ БДЕНИЕ над СВЯЩЕННЫМИ СКРЕПКАМИ АРХИВА, Отдел 7-Гамма, в час испытаний… в условиях тотального дефицита чернил… он стал символом скромности, трудолюбия и… э-э… неприметной важности! И сегодня ему по праву вручается «ОРДЕН ЗОЛОТОГО СУРКА НЕПРЕРЫВНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ»!

Локонс с важным видом возложил нелепую медаль на шею Пиллсбери. Тот надул щеки, пытаясь придать себе значимости, но медаль лишь нелепо болталась на его пиджаке, звеня при каждом движении.

Зал взорвался громовыми, идиотскими аплодисментами. Кто-то из задних рядов, уже изрядно подвыпивший, прокричал: «Браво, Элдридж! Ты – наш сурок!»

И в этот момент в голове у Тонкс что-то взорвалось. Тот самый «Истинный Голос», выпитый в лошадиной дозе, смешался с яростью, кипевшей в ее крови, и прорвал плотину сдержанности.

Сурок?! — пронеслось в ее сознании, и мысль была остра, как сталь, и горька, как пепел. СКРЕПКА?! Неувядающая РУТИНА?! ОНИ ДАЛИ ЕМУ ОРДЕН ЗА ТО, ЧТО ОН СИДЕЛ НА ЖОПЕ В ПОДВАЛЕ?! ПОКА ЛЮДИ УМИРАЛИ?! ПОКА ГАРРИ… ПОКА Я… ПОКА ВСЕ МЫ…

Ее взгляд метнулся по залу, по этим сытым, самодовольным лицам, аплодирующим посредственности, празднующим свою никчемную победу.

ЭТА ТОЛПА ПРИХВОСТНЕЙ… ЭТОТ ЦИРК ТРУПОЕДОВ… ДА ВЫ НЕ СЛИВКИ ОБЩЕСТВА, ВЫ ЕГО ПЛЕСЕНЬ! ВАМ МЕСТО НА ПОМОЙКЕ ИСТОРИИ, А НЕ В ЭТОМ ЗАЛЕ!!!

Мысленный крик был таким яростным, что ей показалось, будто он вот-вот сорвется с губ и прокатится по залу, сметая всю эту бутафорию, все эти фальшивые улыбки и позолоченных сурков. Гнев пылал в ней, безудержный и чистый, подпитываемый зельем и праведным презрением.---

Молния, рожденная не на небе, а в колбе зельевара, ударила по залу. Но это была не электрическая дуга, а человеческая. Нимфадора Тонкс взорвалась из толщи толпы, как снаряд, сметая на своем пути ошеломленных дам с перьями и напудренными париками. Ее волосы, подчиняясь буре внутри, вспыхнули ослепительно-белым пламенем — цвет уже не имел значения, это было просто видимое воплощение ее ярости. Глаза пылали двумя угольками в бледном, искаженном гримасой гнева лице.

— «ГЕРОЙ ТЫЛА?!» — ее голос, низкий и хриплый, прорезал зал, как нож. Палец, острый как клинок, был направлен прямо в Пиллсбери. — «ЭТОТ БЛЯ-СТЯЩИЙ ШАРИК, КОТОРЫЙ ТРЯССЯ В ПОДВАЛЕ, ПОКА НАСТОЯЩИЕ ЛЮДИ КРОВЬЮ ПРОПИСЫВАЛИ ИМЯ ГЕРОЯ НА СТЕНАХ ПОДЗЕМЕЛИЙ?! ВЫ ВЕШАЕТЕ НА НЕГО ОРДЕН ЗА ТО, ЧТО ОН НЕ ОБОССАЛСЯ ОТ СТРАХА?!»

Она развернулась ко всему залу, и ее голос превратился в бич, который должен был содрать позолоту с гнилой древесины их «идеалов».

— «А ВЫ?! — она метнула взгляд, полный презрения, по замершим фигурам. — АПЛОДИРУЕТЕ ЭТОЙ ПУСТЫШКЕ?! ВАШИ НАГРАДЫ — ПЛЕСЕНЬ НА КОТЛЕ ВЛАСТИ! ВАШИ ПИРЫ — ПЛЯСКА ВАМПИРОВ НА МОГИЛАХ! ВЫ ВСЕ — ТРУПОЕДЫ В ЛОХМОТЬЯХ ЧУЖОЙ СЛАВЫ!»

Наступила мертвая тишина. Густая, давящая, как свинец. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

— «ВАШЕ МЕСТО — В КАНАВЕ! — ее крик сорвался в оглушительной тишине, каждое слово — плевок в лицо. — ГДЕ ВЫ БЫЛИ, ЕСЛИ БЫ НЕ ТЕ, КОГО ВЫ ТЕПЕРЬ ТОПЧЕТЕ? ЛИЗАЛИ БЫ ЖОПЫ НОВЫХ ХОЗЯЕВАМ, КАК ЛИЖЕТЕ ИХ СЕЙЧАС! ВАШИ ОРДЕНА — ЭТО ПРОСТО БЛЕСТКИ НА ВАШЕМ РАБСКОМ ОШЕЙНИКЕ!..»

Зал застыл в ступоре. Элдридж Пиллсбери побледнел, как полотно, его раздутое от важности лицо обвисло. Он судорожно, крадучись, попытался спрятать нелепый орден, запихнув его под ленту на пиджаке, словно это была краденая вещь. Златопуст Локонс стоял с открытым ртом, словно рыба, выброшенная на лед, не в силах издать ни звука. Среди толпы зашевелились авроры, но они продвигались медленно, почти нехотя — даже они были парализованы шоком от этой немыслимой дерзости.

Чей-то дрогнувший палец выпустил хрустальный бокал. Он разбился о мраморный пол, и его звон, чистый и ледяной, прокатился по залу, прозвучав как единственная, насмешливая аплодисментная дробь.

И тогда тишина взорвалась.

Возмущение, ярость, ужас — все смешалось в одном громовом крике. —Циничка! — пронеслось с одного конца. —Арестовать ее! — раздалось с другого. —Как она смеет?!

Но никто не бросался вперед. Все ждали, кто первым решится подставить грудь под этот ураган. Авроры, наконец опомнившись, начали активнее расталкивать толпу, но та, густая и возбужденная, сама мешала им пройти. На несколько мгновений Тонкс в центре зала оставалась одинокой, пылающей фигурой, вокруг которой бушевало море шока и бессильной злобы.---

Драко Малфой замер у камина, и его ледяная маска в одно мгновение треснула. В глазах, обычно холодных и пустых, вспыхнула дикая, почти животная смесь эмоций. Мгновенное, инстинктивное «ДА!» — торжество от того, что кто-то посмел сказать это вслух. Страх — за свой и без того шаткий статус, за этот дом, который вот-вот могли превратить в руины вместе с его последней обитательницей. Ярость — за оскверненный зал, за предков на стенах, вынужденных быть свидетелями этого позора. И жуткое, неконтролируемое восхищение: ОНА ПОСМЕЛА! ЗДЕСЬ! ПРЯМО ИМ В ЛИЦО!

Сожжет себя! И дом дотла! — пронеслось в голове. — Но… Боги, она их растоптала словами! Этот жалкий Пиллсбери, прячущий орден сурка… Эта толпа гиен… Но… Черт возьми, она права. Она единственная… живая. Мысль была отравлена ядом его положения, осколками стекла от разбитой жизни, но в ней был и шок — чистый и отрезвляющий.

Инстинкт хозяина, сметенный адреналином, сработал быстрее разума. Он метнулся как тень, используя каждую складку гобеленов, каждый выступ колонны. Его пальцы сжали предплечье Тонкс — не чтобы увести, а чтобы заткнуть источник неминуемой катастрофы.

— Сюда, безумная! — прошипел он, таща ее не к парадному выходу, навстречу аврорам, а вглубь зала, к знакомому гобелену «Усмирение Драконьей Чванливости». Горькая ирония названия сверкнула в сознании. Он нажал на резную чешую у основания драконьей лапы. С тихим скрипом панель отъехала, открывая узкую, пыльную лестницу, ведущую вниз, в темноту. Он грубо втолкнул орущую Тонкс в черный провал и нырнул сам. Панель захлопнулась.

***

Их окружала полная, давящая тишина, нарушаемая лишь собственным тяжелым дыханием. Сверху, приглушенно, словно из другого мира, доносился слащавый вальс. Как будто ничего не случилось.

Драко отшвырнул ее руку и отступил в тень, его силуэт вырисовывался в полумраке. Тонкс, спотыкаясь, опустилась на каменную ступеньку. Пламя в ее волосах погасло, сменившись грязно-серым, пепельным цветом — цветом стыда и опустошения. Она дышала тяжело, как загнанный зверь.

— Доволен, Малфой? — ее голос был хриплым, она не смотрела на него, уставившись в пыльный пол и потирая синяк на руке от его железной хватки. — Получил своё? Видел, как «полукровка» осрамилась перед твоим благородным обществом? Можешь добавить это в коллекцию — «сумасшедшая фурия, пойманная на живца»?

Драко ответил не сразу. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово било с такой точностью, что было больнее любого заклинания.

— Осрамилась? Ты?.. — он горько усмехнулся, и звук был сухим, как треск льда. — Они сами превратили этот зал в клоповник. Эти ордена — блестки на трупных червях. А ты… ты была единственной, кто осмелился плюнуть им в лицо. Даже если это был яд. Даже если это — самоубийство.

Слова ударили ее, как оплеуха. Она вздрогнула, подняла на него широкие, шокированные глаза. Он не насмехался. Не торжествовал. Он… согласен?

Это было хуже любой насмешки. Невыносимее любого презрения. Ее собственная ярость, такая чистая и праведная, вдруг оказалась отраженной в этом — в нем.

— Заткнись! — она вскочила, оттолкнулась от холодной стены, будто ее ошпарили. — Ты — часть этой системы! Ты дышишь этим ядом! Не смей… не смей говорить, будто я была права!

И прежде чем он успел что-то ответить, она бросилась вниз по лестнице, спотыкаясь на ступенях, почти слепая от новой, еще более страшной ярости и навернувшихся предательских слез.---

Драко остался стоять в полной темноте, один. Тусклый красный свет браслета-маяка отбрасывал зловещие, прыгающие тени на стены узкого прохода, будто отсчитывая ритм его унижения. Из-за потайной двери, словно сквозь толщу воды, доносилась музыка — вальс возобновился, слащавый и безмятежный, как будто чудовищного скандала и не было вовсе. Мир наверху проглотил вспышку правды и переварил ее за несколько тактов.

Он разжал ладонь и посмотрел на сбитые костяшки пальцев. На них проступала темная ссадина, запекшаяся кровь — то ли от ее отчаянной хватки, то ли от того, что он сам, не помня себя, ударил кулаком о холодный камень стены. Физическая боль была единственным, что казалось сейчас реальным и заслуженным.

Живая… — пронеслось в голове, и это слово жгло изнутри. И единственная, кто видит эту гниль… так же ясно, как я. Но она ненавидит меня… и права.

Мысль была горькой, как яд, и острой, как стекло. Но в ней уже не было прежней цельности, прежнего слепого высокомерия. В его глазах, привыкших к ледяному презрению, теперь читалось нечто большее, чем ярость. Понимание. Жуткое, разъедающее душу понимание того, что настоящий враг — не тот, кого он привык ненавидеть все эти годы. Не те, кто сражался против его семьи. А те, кто теперь пировал в его доме, раздавая друг другу ордена за трусость и приспособленчество.

Он был заперт в темноте, а снаружи звучала музыка его поражения. И в этой темноте, под аккомпанемент фальшивого вальса, в нем медленно, неумолимо росла первая трещина.