Архив геенны огненной

Первый вдох был болезненным. Он обдирал горло, будто глотку царапали наждаком, но я быстро привык. Почувствовал, как снова забилось сердце — сперва едва заметно, слабо и медленно, но скоро вошло в ритм.

Тело ожило, и сознание включилось. Разум заработал мгновенно, как вспышка. Стали всплывать воспоминания: кто я, где нахожусь и зачем я здесь. Осознание множества вещей, нахлынувших мощным потоком, слегка дезориентировало, пока я не упорядочил мысли.

Итак. Я — человеческий клон специальной экспериментальной модификации. Позывной — Сэм. Пробуждаюсь из биохимического криосна на борту научно-исследовательского корабля «Вектор-140». Пробуждаюсь первым, чтобы помочь пробудить остальную команду — людей. В отличие от клонов, люди переносят анабиоз очень плохо и, если выживают, приходят в себя несколько дней.

Всё ещё пробуждаясь, я пошевелился, ощупывая внутреннее пространство капсулы. Движения были заторможенными из-за вялости мышц, синтетическая кровь циркулировала слабо, но силы быстро возвращались. Ещё вдох — и ещё: тело оживало, наливалось бодростью.

— С пробуждением, Сэм. — Раздался тихий мужской голос бортового ИИ «Квант». — Ваши медицинские показатели в норме. Состояние остальных членов экипажа стабильное, медицинская помощь не требуется. Время полёта: сто пятьдесят пять дней. Бортовое время — одиннадцать часов, девять минут. До выхода на орбиту Венеры – пять суток.

Створки капсулы открылись, и я увидел палубу. Зажглось мягкое освещение, приглушённое, чтобы не травмировать глаза, отвыкшие от света. Тихо загудели системы вентиляции. Гравитация была сниженной — примерно треть от земной, и это помогало выбраться из капсулы. Хотя тело быстро возвращало себе силу, движения всё ещё давались с усилием.

На мне не было одежды, а всё тело покрывала серая слизь — специальный гель, защищающий кожу во время криосна. Если бы не противоскользящее покрытие пола и поручни под рукой, даже низкая гравитация не спасла бы от падения. На стенах светились указатели, ведущие в душевой отсек, где предстояло смыть гель и получить одежду.

— Квант, полная диагностика систем, — отдал я распоряжение, двигаясь к душевой. Мой голос был слабым, хриплым, но Квант меня услышал и понял. — И начинай пробуждение экипажа.

— Отчёт будет готов через четыре минуты. Пробуждение экипажа начато.

Душ на космическом корабле представлял собой тесную кабину, где вместо воды был пар, бьющий из форсунок сильным напором. Мытьё паром экономило воду в двадцать раз, но приходилось дополнительно использовать скребки и жёсткие мочалки. Комфорт никто не обещал.

После душа, окончательно взбодрившись, я надел комбинезон — ярко-жёлтый, маркирующий меня как клона. На груди и спине вместо имени чернели индекс-маркеры: "К.11-17-099/СЭМ". Клоны имён не получают.

— Сэм, отчёт готов. — Голос Кванта звучал тихо и ровно. — Кратко: повреждены антенны дальней связи — требуется ручной ремонт. Частично вышли из строя спектральные и лидарные датчики — нужна замена. Локальный перегрев солнечных панелей. Подробные данные направлены капитану и бортинженеру.

— Спасибо. Что с антеннами, если по-простому?

— Сожжены солнечной вспышкой. Из-за отказа датчиков ионный щит не активировался вовремя. Связь с Землёй потеряна.

Будь я человеком, меня бы прошиб ледяной пот от таких новостей. Но я не человек, у меня нет ни пота, ни страха — я просто принял это к сведению. Без дальней связи мы остались одни: Венера в 150 миллионах километров от дома. Не починим антенны — не вызовем помощь в случае проблем, не получим новые инструкции если миссия пойдет не по плану и не скорректируем курс, если собьемся с пути при возвращении на Землю.

Когда экипаж выйдет из криосна, им это чертовски не понравится.

Я достал из настенного шкафчика заранее приготовленный для меня тюбик с питательным гелем. Хоть я и искусственное существо, голод мне не чужд — особенно после 155-дневного сна. Есть хотелось сильно. Гель был безвкусным, вязким, лип к зубам, но содержал все необходимые элементы. Я высосал его за три глотка. Этого хватит примерно на сутки. Выбросив пустой тюбик в утилизатор, я направился на палубу с криокапсулами.

Мои шаги гулко отдавались по металлическому полу, когда я вошел в отсек анабиоза. Дверь за мной закрылась с глухим шипением гидравлики. Здесь царил холод, почти мороз — системы жизнеобеспечения поддерживали температуру на грани замерзания, чтобы в случае аварии криокамеры дольше сохраняли свой драгоценный груз. Из моего рта шел пар.

Четыре капсулы стояли в ряд, напоминая древние саркофаги, освещенные тусклым светом аварийных ламп. Они были массивными — каждая размером с грузовик, с толстыми стенками, скрывающими сложную систему трубок, датчиков и медицинского оборудования. Трехкратно продублированные системы жизнеобеспечения, запасы инъекций, питательных смесей, рефрижераторы. К капсулам примыкали энергоблоки с независимым питанием, аварийные и реанимационные модули, серверы с медицинскими ИИ. Корпуса, отлитые из матового металла, казались почти черными в полумраке, лишь кое-где отсвечивая холодным блеском под светом индикаторов.

Я медленно прошел вдоль ряда, сверяя показания на панелях. Воздух был стерильным, с едва уловимым запахом озона и лекарств — словно в операционной, где слишком долго не открывали окна.

Каждая криокамера представляла собой гигантский цилиндр, врезанный в пол, вмурованный в конструкцию корабля. Их прозрачные крышки — толстенные, многослойные, из армированного стекла с едва заметной сеткой датчиков — позволяли видеть содержимое. Рядом располагались мониторы с медицинскими показаниями.

Внутри, погруженные в полумрак, лежали люди. Они были обнажены, но видны лишь по грудь — остальное тело скрывалось в глубине камеры, опутанное проводами и трубками. Кожу покрывал густой серый гель — вязкая субстанция, напоминающая жидкий металл. Он обволакивал каждую мышцу, каждый изгиб, даже веки, защищая от атрофии, питая ткани и поддерживая баланс. Иногда гель слегка пульсировал — это работали микронасосы, распределяющие его по телу.

Лица спящих казались восковыми. Глаза закрыты, дыхание настолько медленное, что его можно было заметить лишь по едва уловимому запотеванию стекла раз в несколько минут.

Я прошелся мимо капсул, осматривая каждую.

Первая капсула — капитан. Юрий Мазов.

Его мощное тело, обычно наполненное неукротимой энергией, сейчас казалось безжизненным. Широкая грудь, покрытая гелем, медленно поднималась — один вдох в четыре минуты. Лицо, обычно жесткое, с резкими морщинами у глаз, сейчас было расслабленным. Короткие темные волосы слиплись от геля, капли застыли на ресницах.

На висках и груди — датчики, тонкие, как паутина. Они считывали малейшие колебания активности мозга и сердца. Если что-то пойдет не так – мозг начнет просыпаться раньше или сердце работать чаще – система тут же впрыснет новую дозу анабиотиков.

Капитан — строгий человек. Про него говорят, что он умеет «смотреть матом» и не терпит неподчинения. Но при этом всегда заботится о подчиненных. Это его последний полет перед пенсией, и он намерен провести его безупречно — чтобы уйти с гордостью.

Следующая капсула — девушка.

Худенькая, почти хрупкая на фоне остальных. Ксенобиолог и археолог, Катерина Ермакова. Ее короткие светлые волосы скрывались под слоем геля, лицо — бледное, с тонкими чертами — напоминало маску. Грудь с маленькими острыми сосками не шевелилась, но монитор показывал – дыхание в норме. Иногда веки чуть вздрагивали — возможно, ей снился сон.

На шее — шрам. Старый, оставшийся от какой-то экспедиции. Даже гель не скрывал его полностью. Странно, я раньше его не замечал.

Я задержался у Катерины. Перед полетом она не сидела на месте ни минуты — вечно в движении, в разговорах, в делах, хваталась за множество дел сразу и словно была одновременно везде. Сейчас она выглядела мертвой.

Но показания были в зеленой зоне. Катерина переносила анабиоз лучше остальных.

Третья капсула — бортинженер, Максим Бакиров.

Мужчина грузного телосложения, с мощными руками, привыкшими чинить то, что другие считали безнадежным. Его лицо, обычно красное от вечного недовольства, сейчас было серым. Губы подрагивали, кривились — признак фантомных болей. Даже в анабиозе тело бунтовало.

На плече — татуировка: «Работает — не трожь. Сломал — чини». Гель сглаживал контуры, но надпись проступала.

Мы почти не знакомы. Его назначили за два дня до старта. Успел понять, что это самый ворчливый человек из всех, кого я встречал. Ворчит даже на «Доброе утро». При этом не злобный, скорее шутливый. Вечно насвистывает что-то под нос когда работает.

Монитор мигал желтым — четыре показателя на грани нормы. Но тревоги не было. Пока.

Последняя капсула — Линда Стаут.

Биолог и вирусолог, по совместительству медик, лет пятидесяти, с резкими чертами лица. Несмотря на возраст, выглядела молодо — спорт, генная пластика. Тело жилистое, загорелое, грудь плоская, мышцы подтянутые.

Ее веки дрожали сильнее, чем у остальных. Монитор показывал учащенный пульс — возможно, снился кошмар. Или мозг, вопреки препаратам, пытался проснуться.

Линда требовательна к себе и другим, ставит максимальные задачи и не принимает оправданий. Ее дисциплинированность не уступает характеру капитана. А может, и превосходит. С ней всегда тяжело работать, но зато всегда достигаешь лучших результатов.

Я задержался у ее капсулы подольше — наблюдал как скакали показания – слишком быстро, словно медицинский ИИ не мог определиться, но ни одно не выходило в желтую зону. Линда боролась с анабиозом, но была в порядке.

По-настоящему экипаж начнет просыпаться завтра. Сегодня лишь стартует подготовка: мягкая стимуляция мозга, нервной системы, ввод растворов, разгоняющих метаболизм.

А потом — мучительное пробуждение.

Сначала дрожь. Судороги, когда мышцы начнут оживать. Спазмы, сковывающие дыхание, тело будет изгибаться, трястись. Потом придет боль — блуждающая, ни на чем не сфокусированная. Если спросить человека, что у него болит, он не ответит. Будет тошнить, кружиться голова.

Сознание вернется обрывками. Они не сразу вспомнят свои имена. Не сразу поймут, где находятся. Будут смотреть друг на друга, на меня, в зеркало — и не узнавать. Придется заново знакомиться, листать дневники, журналы, чтобы вспомнить себя и миссию.

Амнезия пройдет. На восстановление когнитивных функций у людей уйдет пара дней. У меня на это ушло две секунды.

Я вздохнул, в последний раз окинул взглядом ряд капсул и вышел, оставив четверых спать в ледяном мраке корабля. Когда они начнут открывать глаза и понимать слова — я буду рядом. А пока я должен убедиться, что все готово к их скорому пробуждению.

Первым делом я проверил системы жизнеобеспечения всего корабля. Генераторы водородно-кислородной смеси работали нормально, но на всякий случай я расконсервировал резервные модули. Запас воздуха на борту и правильное соотношение кислорода и водорода — это не то, на чем можно экономить. Особенно когда на борту скоро очнутся люди, ослабшие после гибернации, и каждый из них начнет дышать, говорить, двигаться. Отладил температуру воздуха и давление до комфортных значений. Понизил гравитацию до 15% от земной чтобы проснувшимся было легче шевелиться и покинуть свои капсулы. Теперь мои шаги по караблю больше напоминали замедленные прыжки словно я был астронавтом на Луне.

Дальше — каюты. Они были пусты, воздух в них застоялся, но заработала вентиляция и быстро посвежело. Койки сложены, постельное белье запаковано в стерильные контейнеры. Убедился, что встроенные в койки системы мониторинга здоровья подключены и готовы к работе. После анабиоза люди будут слабы. Их мышцы атрофированы, кровообращение замедлено, сознание — затуманено. Им понадобятся инъекции стимуляторов, капельницы, постоянное наблюдение. Я разложил медицинские наборы возле каждой койки: шприцы с препаратами, датчики, аппараты для внутривенного введения, реанимационные наборы. Все должно быть под рукой.

Кухонный блок. Здесь предстояло расконсервировать запасы еды. Не просто сублимированных пайков, а настоящей пищи — каш и супов, даже нескольких порций свежих фруктов, сохраненных в криогенных контейнерах. Первые дни экипаж будет на особой диете: ничего тяжелого, только легкие бульоны, витаминные смеси, протеиновые коктейли. Я проверил работу регенераторов воды, разморозил холодильники, настроил автоповаров. Запах еды — один из самых сильных триггеров для пробуждающегося сознания.

Душ. После месяцев анабиоза людям понадобится смыть с себя липкий слой консервирующего геля. Отладил систему рециркуляции воды, проверил температуру и давление. Все работало исправно. Рядом сложил стопки свежей одежды — не просто стандартные комбинезоны, а индивидуальные комплекты, которые каждый член экипажа подготовил лично перед погружением в сон.

Медблок. Здесь предстояла самая кропотливая работа. Пока наш медик – Линда – еще спит, подготовка медблока полностью на мне. Я включил диагностические сканеры, протестировал нейростимуляторы, подготовил капельницы. После пробуждения каждому члену экипажа потребуется серия уколов: сначала стабилизаторы, потом адаптогены, затем стимуляторы. Без этого их тела просто не справятся с переходом от анабиоза к активному состоянию. Я разложил препараты в порядке очереди, проверил дозировки. Ошибка здесь могла стоить кому-то инвалидности. Или жизни.

Но моя задача была не только в том, чтобы подготовить корабль к пробуждению команды. Мне предстояла высадка. И для этого нужно было проверить экспедиционное оборудование.

Грузовой челнок. Он стоял в док-отсеке, массивный, бронированный, готовый к спуску в адские условия Венеры. Внешне он напоминал две тарелки сложенные друг к другу краями. Его корпус был покрыт слоем термостойкой керамики, способной выдержать температуру более тысячи градусов и давление, которое раздавило бы обычный корабль как муравья под сапогом. Я проверил системы охлаждения, топливные баки, навигацию. Более детальный осмотр может провести только наш бортинженер, но что я мог сделать – я сделал. Все в норме.

Далее — рабочие дроиды. Вот это моя стезя. Четыре машины – новейшие, совершенные и невероятно дорогие, созданные специально для работы в самых экстремальных условиях, где обычные дроиды не выдержат и минуты. Они стояли на зарядных станциях в ряд, похожие на причудливые скелеты, обтянутые броневыми кожухами, словно безмолвные демоны из преисподней, а оптические сенсоры мерцали тусклым красным светом, означая полную готовность к работе.

Дроиды замерли в ожидании, их корпуса, покрытые слоем термостойкого керамопласта, напоминали хищных механических птиц, сложивших крылья. Каждый из них был спроектирован для выживания там, где даже сталь плавится, как воск, — в адских условиях Венеры. Их броневые кожухи, ребристые и угловатые, рассеивали чудовищное давление атмосферы, а внутренние системы, заключенные в двойные герметичные оболочки, работали на сверхпроводниковых охлаждаемых контурах.

Я закрыл глаза, ощущая легкий электрический треск в гиппокампе — мой имплант синхронизировался с их нейросетями. Внутри меня вспыхнули четыре новых огонька сознания, словно дополнительные конечности, которых у меня не было минуту назад. Я стал ими.

Первый дроид, обозначенный в системе как "Гамма", медленно отстегнулся от зарядной платформы. Его манипуляторы, гибкие и многосекционные, развернулись перед сенсорами – как руки перед глазами, и я почувствовал, как сквозь его тактильные датчики по моим пальцам пробежали вибрации — тест на отклик прошел идеально. Второй, "Дельта", подал сигнал готовности, его ходовая часть, состоящая из шести самостабилизирующихся конечностей с гидравлическими суставами, плавно перебирала опорами, имитируя движение по венерианскому реголиту. Третий, "Тета", активировал буровую установку на правом манипуляторе — алмазное сверло заработало с безумной скоростью, рассекая воздух со свистом. Четвертый, "Сигма", самый массивный, поднял тяжелую гусеничную платформу, и я ощутил, как его усиленные сервоприводы напряглись, готовые тащить тонны груза сквозь сернокислотные смерчи.

Их сенсоры — мои глаза. Оптические линзы, защищенные сапфировыми фильтрами, выдавали картинку в инфракрасном и ультрафиолетовом спектрах, а радары и лидары прощупывали пространство, рисуя трехмерную карту окружения. Их глазами я видел всё сразу: и тусклое мерцание ламп в ангаре, грузовой челнок, занимающий почти все пространство док-отсека, и собственное тело, замершее в неподвижности, сливаясь разумами с дроидами, и тепловые следы на полу, и даже микровибрации вентиляции, которые обычный человек не заметил бы никогда.

Я знал их устройство до последнего винта. Их скелеты были собраны из титанового сплава с примесью карбида вольфрама — легкие, но прочнее любого известного человечеству материала. Внутри, скелета текли токи, достаточные, чтобы убить живое существо за секунду. Их "мозги" — квантовые нейросети, заточенные под мгновенную адаптацию к любым условиям, — были моими вторыми мыслями. Они были естественноей частью меня, как пальцы на руке.

Но самое главное — их выносливость. Они не знали усталости, не дрогнули бы под кислотным дождем или при давлении в девяносто атмосфер. Их энергоячейки, заряженные изотопными генераторами, могли питать их годами. И теперь, когда я убедился, что все системы работают безупречно, мне оставалось только одно — выпустить их в тот мир, для которого они были созданы. В ад.

Кажется, я сейчас испытал эмоцию, что большая редкость для клона – эмоция нетерпения и возбуждения.

Я разомкнул контроль, позволив им вернуться в режим ожидания. Наше сознание разделилось и я вернулся в свое тело, снова став собой. Их оптические сенсоры погасли, оставив лишь слабое красное свечение — как угли в пепле. Но я знал: стоит мне снова сосредоточиться — и они оживут, станут моими руками, глазами, когтями.

Потому что они созданы для работы под моим контролем. А я создан для них.

Человек, оснащённый сложными нейроимплантами, вживлёнными в гиппокамп, способен слиться разумом с машиной. Но у обычного оператора есть жёсткие ограничения: он может подключиться лишь к одному устройству, да и то связь никогда не бывает по-настоящему полной. Сигнал идёт с задержками, мозг быстро утомляется, а длительная синхронизация буквально поджаривает нейроны, оставляя после себя мигрени и провалы в памяти.

Я — не человек.

Мой мозг и мой имплант позволяют мне управлять сразу четырьмя машинами одновременно. Причём связь настолько чистая, что мы становимся единым целым, а мой разум не знает усталости. Мне не нужны перерывы, не требуется сон. Именно поэтому меня включили в состав экспедиции: один я заменяю целую команду операторов, работая быстрее, точнее и надёжнее любого живого специалиста.

В последний раз окинув взглядом своих механических подопечных, я ощутил лёгкое нетерпение. Скоро мы достигнем цели, и я наконец смогу погрузиться в работу на поверхности. Но пока рано. Экипаж ещё спит в криокамерах, а корабль лишь начал манёвр торможения, выходя на расчётную орбиту. Для устойчивой связи с дроидами на планете нужно дождаться стабилизации курса — иначе возможны разрывы сигнала.

На сегодня мои основные задачи выполнены. Все системы корабля проверены, оборудование готово к активации, срочных дел не осталось. Чтобы занять себя, я решил проследить за ходом полёта.

Пилотская рубка встретила меня теснотой и полумраком, нарушаемым лишь мерцанием бесчисленных мониторов. Каждая панель, каждый индикатор излучал мягкое голубоватое сияние, подсвечивая кнопки, рычаги и сенсорные экраны. Здесь не было ничего лишнего — только функциональность, доведённая до абсолюта.

Я опустился в капитанское кресло, ощутив под собой холодную искусственную кожу. Мой доступ к системам управления был ограничен: я мог наблюдать, но не вмешиваться. Впрочем, никакой необходимости в корректировках не было. Даже беглого взгляда на экраны хватило, чтобы понять — всё идёт по плану.

Корабль тормозил, готовясь к финальному манёвру. Через пять дней мы займём стабильную позицию на орбите, синхронизировав своё движение с вращением планеты. Это позволит нам зависнуть над точкой высадки — древними руинами, скрытыми слоями базальта и времени. Именно там начнутся раскопки, и тогда я смогу по-настоящему проявить себя.

Если бы я был человеком, мои губы сейчас растянулись бы в улыбке — той самой, что появляется, когда понимаешь, что участвуешь в чём-то грандиозном. В чём-то, что перепишет историю. И поводов для этой улыбки — больше чем достаточно.

Только подумать: нам предстоят первые в истории человечества археологические раскопки на Венере! Это не просто очередная экспедиция — это событие, по значимости сравнимое с выходом Леонова в открытый космос или первой высадкой на Марс.

Мы — первые. Первые, кто ступит на эту раскалённую, ядовитую пустыню. Первые, кто прикоснётся к руинам, оставленным не человеческой цивилизацией. И, если повезёт, первые, кто найдёт неопровержимые доказательства существования разумной жизни за пределами Земли.

А ведь ещё недавно сама мысль о жизни на Венере казалась безумием. Планета с температурой, плавящей свинец, с атмосферным давлением, способным раздавить подводную лодку, словно бумажный кораблик, с кислотными дождями и ураганами, несущимися со скоростью звука. И всё же — там что-то было. Что-то, что оставило после себя города, дороги, машины… или то, что когда-то ими было.

Ещё один повод для улыбки: полёт прошёл на удивление гладко. Да, была небольшая авария — сгорела антенна дальней связи, но это мелочь по сравнению с тем, что могло пойти не так. Мы не сбились с курса, не заблудились в космической пустоте, не столкнулись с микрометеоритами. Даже анабиоз экипаж перенёс лучше, чем ожидалось.

Я помню экспедицию на Ганимед. Тогда из двенадцати членов команды двое не проснулись. Ещё двое очнулись инвалидами с необратимыми повреждениями мозга — системы жизнеобеспечения в их капсулах дали сбой во время анабиоза, и нейронные связи начали разрушаться. Криосон всё ещё опасен. Но без него — никуда. Пока наши корабли ползут сквозь космос со скоростью, смехотворной по меркам Вселенной, анабиоз — единственный способ добраться до других миров.

Но в этот раз — все живы. Все в строю.

А ещё… новые дроиды.

Даже здесь, в тесной пилотской рубке, я краем сознания чувствовал их присутствие на нижней палубе. Они ждали — стоило лишь мысленно прикоснуться, и они снова стали бы частью меня. Совершенные, безупречные, с усиленной термозащитой и адаптивными ходовыми системами, способными передвигаться даже по раскалённому базальту. Эти машины созданы для Венеры. С ними можно десантироваться даже в библейский ад.

Да, я определённо испытываю эмоции. И позволил себе улыбнуться, откинувшись в кресле.

— Квант, сводка по цели. Собери все данные и покажи мне.

ИИ отреагировал мгновенно, едва дождавшись окончания команды на экране развернулась трёхмерная карта, построенная по данным того самого зонда, который два года назад первым обнаружил аномалию. Он успел передать лишь часть информации, прежде чем атмосфера Венеры раздавила его, как жестяную банку.

Но и этого хватило.

Я вглядывался в голографическую проекцию в масштабе 1:100 000.

И видел руины.

Они проступали сквозь густую пелену серной дымки, как тени забытой цивилизации. Это не просто хаотичные нагромождения камня и металла — здесь чувствовался порядок, пусть и искажённый временем, раздавленный атмосферой, изъеденный кислотой.

Когда-то здесь вздымались в небо здания — теперь лишь остовы, словно объедки величественных структур. Стены покрыты сетью трещин, изорваны, изломаны, но не рассыпаются, будто скреплённые чем-то прочнее стали. Формы угловатые, резкие, с острыми гранями и неестественно правильными пропорциями. Ничего человеческого в этой архитектуре — только холодная, безжизненная геометрия.

Широкие улицы, словно автострады, прорезали город лучами, сходились к центру, где возвышалось… что-то. Огромная ступенчатая конструкция, напоминающая пирамиду, но с гладкими, словно отполированными склонами. На её вершине — платформа, а на ней… шрам. Глубокая воронка, будто что-то пробило сооружение насквозь. Или взорвалось изнутри.

На окраине мёртвого города — заводы. Или храмы. Или то, чему у нас даже названия нет. Массивные куполообразные строения с колоннадами, оплетёнными чем-то вроде трубопроводов. Они переходили в цилиндрические башни, уходящие глубоко под поверхность. Возле некоторых — груды механизмов, похожих на мёртвых роботов, их корпуса сплющены давлением, засыпаны грунтом. Сейчас уже невозможно определить, что это за структура.

На карте мерцали точки активности — слабые, но чёткие сигналы, повторяющиеся с математической точностью.

— Что это?

— Неизвестно. — Квант выделил зоны на карте. — Энергетические всплески не соответствуют ни одному известному природному явлению. Слишком ритмичные, слишком сложные. Это технологии. Возможно, реакторы, компьютеры, серверы, ретрансляторы. Или что-то ещё, что всё ещё работает.

— Тебе удалось их расшифровать?

— Нет. Сигнал закодирован. Сложная структура построения импульсов. Нужен прямой доступ к источнику.

Я смотрел на карту и знал: мы найдём ответы.

***

В прошлом человечество уже находило внеземные формы жизни — и не только простейшие организмы вроде бактерий, вмёрзших в ледяные шапки марсианских полюсов, или плесени на стенах марсианских пещер. На Марсе и Ио, спутнике Юпитера, были обнаружены насекомоподобные существа — членистоногие, напоминающие пауков и червей.

Но настоящим открытием стал Ганимед, другой спутник Юпитера. Его подповерхностный солёный океан оказался удивительно богат жизнью, превзойдя все известные внеземные экосистемы. Пусть хрупкая и не слишком разнообразная, эта среда породила целый ряд организмов: планктон, водоросли, червеобразных существ, простейших медуз и даже десятки видов рыб.

Ганимедская экспедиция, начавшая передавать данные всего два года назад, пока собрала лишь разрозненные сведения, и их анализ ещё впереди. Тем временем другая миссия направляется к Европе — ледяному спутнику Юпитера, который, по предположениям учёных, должен буквально кишеть жизнью. Скоро мы получим первые данные и с него.

Но уже сейчас ясно: внеземная жизнь существует. Она разнообразна, сложна и обладает огромным эволюционным потенциалом. Если биом способен процветать в экстремальных условиях — при чудовищных перепадах температуры и давления, без кислорода, солнечного света и под постоянной радиационной бомбардировкой, — значит, жизнь может возникать и развиваться даже там, где её существование казалось невозможным.

Это даёт надежду на то, что где-то во Вселенной должна быть и разумная жизнь. Учёные не сомневаются в этом. Однако даже они были потрясены, когда обнаружили руины города на Венере — планете, где, казалось, не могло выжить даже простейшее одноклеточное.

Пока это открытие держится в секрете. Причин тому несколько, но главная — недостаток данных и риск ошибки.

Всё началось с аномального сигнала, зафиксированного спутником, который должен был изучать вулканическую активность в одном из регионов Венеры. Изначально сигнал сочли странными сейсмическими колебаниями, но по мере приближения к планете стало ясно: его структура слишком сложна и упорядочена, чтобы быть природным явлением. Спутник автоматически скорректировал курс, нацелившись на источник.

Пробиваясь сквозь плотные слои атмосферы, аппарат получил повреждения. В условиях чудовищного давления и едких сернокислотных облаков его корпус начал быстро разрушаться. Но он успел сделать объёмные снимки и передать запись сигнала с максимально возможной чёткостью — прежде чем отключился и рухнул на поверхность, превратившись в груду металла.

Год учёные безуспешно пытались расшифровать переданный сигнал. Никакие алгоритмы, даже с участием искусственного интеллекта, не смогли ни разобрать его структуру, ни выделить отдельные сегменты. Единственное, в чём не было сомнений: сигнал искусственного происхождения, а его источник — некий механизм, скрытый под руинами города.

Теперь остаётся только один способ узнать правду — отправиться туда, к древним развалинам, и найти ответы на месте.

Есть и другая причина, по которой миссия держится в тайне — влияние корпораций. Космическая экспансия стала возможной во многом благодаря частным компаниям, заинтересованным в расширении своего влияния за пределами Земли.

Возьмём, к примеру, наш исследовательский шаттл «Вектор-140». Это собственность частной корпорации, разрабатывающей технологию криосна. Биохимический анабиоз — запатентованная методика, и она работает только при поддержке встроенного в криокапсулы коммерческого медицинского ИСКИНа (искусственного симбиотического кибернетического интерфейса). Без него смертность экипажа за три года полёта достигает 80%.

Технология анабиоза пока несовершенна. Капсулы слишком массивны, сложны и перегружены дополнительными системами. Весь шаттл буквально построен вокруг них, интегрируясь в их конструкцию так, что корабль и криокапсулы стали единым целым. На сегодняшний день невозможно создать компактные модули, которые можно было бы просто транспортировать — отсюда и такая архитектура.

У государств, организующих дальние экспедиции с использованием криосна, нет выбора. Они вынуждены подчиняться условиям корпораций, предоставляющих эту технологию. А те, чувствуя свою монополию, диктуют условия без возможности торга. Их интересует добыча ресурсов с астероидов и планетоидов, доступ к новым технологиям и расширение влияния в Солнечной системе. Это высокая цена, но платить её приходится.

Я не знаю, какие именно требования выдвинули корпорации для миссии на Венеру, но сомнений нет — их интересы здесь крайне выгодны.

Взять хотя бы меня. Я — искусственный клон, собственность корпорации «X-Gen». Компания специализируется на исследованиях в области клонирования и репликации. Основное направление — массовое производство генно-модифицированных злаков для борьбы с голодом в бедных странах. Разумеется, не без выгоды для себя.

Но у «X-Gen» есть и особый проект — репликация биологических форм жизни. Компания изучает биологическое бессмертие и тестирует экспериментальные технологии продления жизни. Для этого создаются клоны — на них испытывают новые препараты, методы хирургии, имплантологии и травматологии.

Недавно «X-Gen» начала производство узкоспециализированных клонов с генными модификациями. Например, идеальных солдат — искусственных людей, не чувствующих страха или боли, беспрекословно подчиняющихся приказам. Их физические показатели — сила, ловкость, живучесть — превосходят возможности даже самых тренированных бойцов. Правда, стоимость такого солдата крайне высока, поэтому массовое производство пока невозможно — только штучные заказы.

Я создан по спецзаказу Роскосмоса на базе клона-солдата. Как и они, я не испытываю страха или боли, беспрекословно выполняю команды, обладаю повышенной силой, ловкостью и скоростью реакции. Но в отличие от военной модификации, я способен самостоятельно принимать решения — у меня есть свобода воли. Проще говоря, я так же разумен, как обычный человек. И даже испытываю ограниченный спектр эмоций. Очень ограниченный.

Главное же моё отличие — встроенное в саму основу сознания стремление сохранять жизнь. Не убивать, а защищать. Каждое моё действие должно быть направлено на спасение живых существ.

Стоимость моего создания — 580 миллионов долларов. Огромная сумма. Но Роскосмос заплатил без торга. Значит, я окупаюсь.

В чём именно моя польза — не мне судить. Я не разбираюсь в политике и корпоративных играх. Всё, что знаю — я хорошо выполняю свою работу, и мои создатели довольны. Когда формировали команду для венерианской миссии, мою кандидатуру даже не обсуждали — просто включили. Возможно, на мне просто сэкономили. Я работаю за пятерых, практически бессмертен (если не получить смертельную травму) и переношу анабиоз без риска для здоровья. Разве не выгода?

Когда космической экспансией правят корпорации, всё сводится к прибыли. Без них сейчас не обойтись — только они могут финансировать такие проекты. Но за это приходится платить их цену. Если компании спонсируют миссию на Венеру, их выгода очевидна. Вот только в чём именно она заключается — об этом не пишут в статьях и не говорят публично. Это всегда закрытая информация. И потому логично, что спонсоры настояли на полной секретности.

— Сэм. Обнаружена аномалия: один из членов экипажа начал преждевременный выход из анабиоза.

Голос Кванта вывел меня из размышлений, заставив внутренне собраться.

— Когнитивные функции активны, но моторный контроль заблокирован системами жизнеобеспечения. Попытка принудительного возврата в стазис приведёт к повреждению нейронных связей и физиологическому коллапсу.

— Кто пробуждается?

— Линда Стаут. Рекомендация не вмешиваться в процесс пробуждения. Приоритетная задача — стабилизация психического состояния субъекта. Медицинские показания в норме, но из-за нарастающей паники ситуация может стать критической. Необходимо установить контакт и объяснить ситуацию для снижения паники.

— Понял, спасибо!

Я поднялся с капитанского кресла и поспешил на палубу с криокамерами. Низкая гравитация позволяла двигаться быстро — я почти летел над полом, резко разворачиваясь на поворотах. Я мчался к Линде, будто от меня зависела её жизнь.

Она проснулась раньше, чем была готова. Я представлял, что она чувствует: ужас, панику, невозможность пошевелиться или даже сглотнуть. Она ничего не помнила — ни себя, ни место, ни причину, по которой оказалась заперта в капсуле, из окна которой виднелся лишь потолок палубы. Полная тишина, полумрак, одиночество, пустота — лишь страх как единственный спутник.

Влетев в помещение с криокапсулами, я подошёл к Линде. Крышка была закрыта — внутри поддерживалась стерильная атмосфера, насыщенная аэробной смесью лекарств. Открывать её пока нельзя: Линда должна получать точные дозы препаратов с дыханием. Но я мог подключить переговорное устройство — так же со мной когда-то говорил бортовой ИИ, когда пробуждался я сам.

— Ты в безопасности, — сказал я в микрофон, стараясь говорить как можно спокойнее.

Через армированное стекло я видел её лицо — неестественно расслабленное, будто она просто спала. Но это было обманчиво. Её широко открытые глаза метались из стороны в сторону, полные ужаса. Однако, услышав мой голос и заметив меня через арм-стекло, взгляд резко остановился, будто пригвождённый.

— Ты в безопасности, — повторил я. — Ты сейчас обездвижена и не можешь пошевелиться, я знаю. Но, пожалуйста, не паникуй. Это нормально. Сейчас я всё объясню — где ты и что происходит. Просто помни: ты в полном порядке, с тобой всё в порядке. Хорошо?

В её взгляде всё ещё читался страх, но мелькнуло и понимание.

— Начну с того, что ты ничего не помнишь. Это временно, скоро пройдёт. Амнезия — часть процесса, она безопасна. Не волнуйся. Расслабься. Скоро всё вернётся.

Её взгляд стал чуть спокойнее.

— Ты не можешь двигаться, знаю. Ни руками, ни ногами, даже дыхание не контролируешь. Но не бойся — твоё тело дышит само. Ты в криокапсуле, только что вышла из гибернационного сна. Скоро состояние стабилизируется: вернётся подвижность, речь, память. Все показатели в норме, ты в безопасности.

Она словно хотела что-то спросить. Не голосом — связки были парализованы, — но я уловил это намерение во взгляде.

— Тебя зовут Линда Стаут. Пока это просто звук, но ты вспомнишь. Ты наш медик — биолог и вирусолог. Наверное, поэтому проснулась первой: инстинктивно стремишься контролировать пробуждение команды. Да, ты не одна. Вспомнишь всех. А меня зовут Сэм. Я… не совсем человек. Клон. Поэтому анабиоз перенёс легче и проснулся раньше, чтобы помочь остальным.

Её глаза снова забегали, окидывая пространство, а затем впились в меня с немым вопросом: Где мы? Что происходит?

— Думаю, ты хочешь знать, где мы и зачем.

Линда резко моргнула взглядом — точь-в-точь как подтверждение.

— Мы на борту космического корабля. Летим к Венере. Исследовательская миссия. Детали позже — не стоит перегружать тебя сейчас. Кроме нас, в команде ещё трое. Они пока в стазисе, показатели стабильны. Ты проснулась первой, скоро восстановишься. Главное — не паникуй.

Её взгляд смягчился. Казалось, она успокоилась, но затем — снова вопрос. Вряд ли о миссии. Наверное, о медицинских данных. Что ещё могло волновать медика, фанатично преданного работе?

Я начал перечислять показатели: состояние каждого члена экипажа, прогнозы бортового ИИ, перечислять как проходят все этапы пробуждения. Рассказал о заранее подготовленных мною препаратах, инъекциях, питании, системах мониторинга в каютах. Говорил долго, постепенно замедляя речь, делая паузы. Сначала Линда слушала внимательно, но потом её взгляд стал мутнеть, веки — тяжелеть. Когда её глаза окончательно закрылись, я перешёл на шёпот и замолчал.

Тихо выйдя из отсека, я спросил:

— Квант, статус Линды?

— В норме, прогнозы благоприятные, твой контакт здорово помог стабилизировать её состояние. Она спит. После пробуждения начнётся этап двигательной активности, сможет говорить и дышать самостоятельно. Рекомендуется принять пищу и воду. Остальные члены команды не проявляют аномалий. Пробуждение идёт по плану.