Архив Забытых Клятв

Когда Божество умолкло, ответ пришёл не в откровениях, а в кошмарах. «Не упокоенные» — тени, лишённые тишины, — стали являться в мир живых чаще, настырнее, почти не таясь. Церковь, лишённая голоса свыше, ответила старыми методами: железом молитв и огнём обрядов. Главным орудием стал не тот, кто громче всех кричал о вере, а тот, чья душа, казалось, всё ещё ловила слабое эхо утраченной благодати.

Мальчика звали Элиан. Он был из рода, где дар передавался с кровью, как цвет глаз или волос. Но его дар был иным — не инструментом, а раной. Каждый обряд по «очищению» не упокоенной души был для него адом: он чувствовал холод их отчаяние, острые осколки недосказанных слов, липкую паутину незавершённых дел не упокоенных. Старших священников это не волновало. Главное, что очищение происходит, а какими жертвами уже не важно. Так, они в очередной раз с благостными лицами подвели мальчика к очередной стонущей тени.

— Прояви милосердие, дитя. «Избавь его от страданий», — говорил епископ, а сам отходил в тень колонн, щурясь от неприятного синего свечения, которое исходило от Элиана в момент освобождения души страдальца.

Усталость съедала изнутри. Руки Элиана становились прозрачнее пергамента, под глазами ложились фиолетовые тени. Взгляды старших выражали не сострадание, а жадный, опасливый интерес. Они берегли свои силы для политики и проповедей, а его, «благословенное дитя», использовали как инструмент, делающий грязную работу за них. Отказаться не было возможности, снаружи слишком маленькие шансы выжить ребёнку самостоятельно. Согласия с таким методом решения проблемы не было, как и другого выбора. Была тихая, леденящая ярость, которую Элиан прятал за покорно опущенными ресницами.

Время шло, организм становился всё слабее, а «очищения» продолжались. Так, в храм снова привели Пленника.

Его не вели, как других до него, а влачили в железной клетке, обитой изнутри свинцовыми плитами с выгравированными рунами молчания. Но никакой свинец не мог погасить того света, что исходил от него. Это не было сиянием. Это была белизна. Белые, словно первый снег, волосы. Кожа, похожая на фарфор, просвечивающая у висков голубыми жилками. И глаза — огромные, цвета самого ослепительного золота. Нестерпимая красота несла в себе что-то чужеродное, невыносимое для человеческого взгляда.

— Дьявол-искуситель! — кричал один из сопровождавших, сам не в силах смотреть на пленника. — Видимость света для погружения во тьму! Его душа должна быть изгнана в бездну, пока он не отравил своим видом сердца невинных!

Элиана, дрожащего от слабости после бесконечных обрядов, поставили стражем у клетки. «Пусть твоя святость угнетает его скверну», — сказали и ушли.

Ритуал изгнания подобного существа требовал долгой подготовки, нельзя было терять и капли времени.

Подвал, где разместили клетку, был полон священных реквизитов: пучки иссопа, сосуды с освящённой водой, древние фолианты. Но воздух здесь был мёртвым, спёртым, до ужаса леденящим.

Элиан сидел в углу, чувствуя, как холод камня проедает тонкую рясу. Его долг был — читать молитвы подавления. Но слова застревали в горле.

Он смотрел на Пленника не в силах вымолвить и начала тяжелых молитв. А тот не рычал, не бился о прутья. Он сидел, обхватив колени, и смотрел прямо на Элиана. В его пустых глазах не было ни злобы, ни высокомерия. Была... усталость. Та же, что разъедала Элиана изнутри.

И тогда Пленник пошевелил губами. Звука не было — руны на свинце работали. Но Элиан, привыкший читать боль в беззвучных криках душ, увидел слово на бледных губах.

«Помоги».

Элиан резко отпрянул, ударившись головой о стену. Сердце бешено заколотилось.

От этих слов были другие ощущения, не сравнимые с теми ужасающими мольбами о помощи. — Что именно меня смущает? — Нужно было время на раздумья.

На следующий день Элиана привели в Судный Зал для подготовительной молитвы перед изгнанием. Воздух здесь был густ от воска и ладана. Всё было готово: круги, свечи, артефакты. Его поставили в центр и велели взывать. Взывать к Тому, Кто не отвечал уже много лет.

Элиан закрыл глаза. Он не видел ожидающих лиц старших. Он видел только белизну в клетке и усталость в тех глазах. Что-то щёлкнуло в нём в момент, когда он взглянул на губы существа в тот день. Он сжал руки в замок до хруста в костяшках, ногти впились в кожу, и начал — не с молитвы отчаяния, а с обвинения.

— Услышь! — его голос, тихий и хриплый, зазвучал под сводами. — Если Ты ещё можешь... Если Ты когда-либо мог! Невинные души гибнут без причины!

Слёзы текли по его щекам, горячие и солёные. Это были не слёзы набожности, а слёзы ярости и глубокой обиды на мир.

— Они говорят, что нашли Твоего врага. Красивого, как лунный свет. А я вижу в нём только такую же пустоту, как во мне! Так ответь! Ради чего всё это? Ради чего умирают неповинные? СПАСИ ЖЕ НАС, ТВОИХ ДЕТЕЙ!

Он не просил — он требовал. И в момент этого внутреннего крика, направленного в бездонную пустоту, его сознание не погрузилось во тьму. Его пронзила тишина. Абсолютная, вселенская, звонкая. Настолько громкая, что отозвалась болью в каждом нерве. И в самой сердцевине этой тишины, словно вспышка на обратной стороне век, он вновь увидел лицо Пленника. Теперь его губы были в лёгкой улыбке и складывались в новое слово.

«Свобода».

Элиан рухнул на каменный пол, не чувствуя удара. Последним, что он слышал перед тем, как звуки мира уплыли, был не обеспокоенный крик священников, а далёкий, едва уловимый звон — будто где-то в глубине храма лопнули железные оковы.