Архивист. Книга пятая. Демиург

Эли стояла у окна — босая, в его рубашке, на два размера больше. Она не спрашивала, что происходит, не спрашивала, почему тишина стала гуще, чем обычно. Просто молчала. Не притворно, не назло. Так, как молчат те, кто умеет быть рядом — не мешая и не спасая.

Мартин вошёл с чашкой чая, поставил её на подоконник. Чуть задел плечом штору. Эли не обернулась. Только сказала, глядя куда-то в серое утро:

— Ты чувствуешь?

Он кивнул. Хотя, может быть, она не ждала ответа.

— Да. Что-то… начинается.

— Или заканчивается, — сказала она после паузы. — Разница потом проявляется. Не сразу.

Он сел — не в кресло, а на край. Как гость в собственном доме. Ладони — на коленях. Плечи — немного вперёд.

— Ты жалеешь, что осталась?

Эли усмехнулась — уголком губ, без насмешки.

— С тобой? В Башне, где по утрам пахнет старым деревом и кофе? Где кот ходит по полкам, как по мосту в другое измерение? Где за стенами не время, а ткань возможностей?

Она повернулась. Глаза ясные, чуть усталые.
— Нет. Я не жалею.

Мартин посмотрел на неё. Хотел сказать что-то важное — коротко и точно, как он умел в с другими людьми. Но нужные слова не приходили. Только тишина.

— Мне страшно, — сказала она, почти шёпотом. — Страшно, что если ты снова уйдёшь, всё это исчезнет. Как сон, которому веришь, пока не проснулся.

— Я не уйду, — ответил он. — Но, кажется, мир сам уходит.
Он посмотрел в окно: улица за ним дрожала, как ртуть на зеркале.
— Или меня зовут в тот, который ещё не случился.

Эли подошла ближе.
— Если это ловушка?

— Тогда я пойду первым, — сказал он. — И если мне суждено заблудиться — ты будешь моей точкой возвращения.

Она склонила голову к его плечу.
— Или я — твоим якорем?

— Или моим компасом, — мягко. — А может, ты просто будешь рядом.

Кот появился у двери, как всегда — в нужный момент. Прошёл по комнате, замер, посмотрел в окно. Потом сел, как часовой, и зевнул. Спокойно. Как будто знал, что это — начало пути.

Башня внутри будто приостановила дыхание.

Мартин встал. Подошёл к Эли.
— Пойдёшь со мной?

Она кивнула.
— Только если ты не попытаешься объяснить, что мы делаем.

— Не буду.
Пауза.
— Мы просто попробуем жить в мире, который выберем сами.

Забор закончился так, как заканчиваются плохие романы — внезапно, с обрывом и чувством недосказанности. В прореху между листами металла дул ветер, и у него, как назло, был запах детства: пыль, земля, весенний дождь. Типичный архивный фокус — сыграть на воспоминаниях, прежде чем ты успеешь вытащить блокнот.

Мартин вошёл.

Вокруг — ни души. Только полуоформленные дома: стены без крыш, окна без стекла, двери, которые вели в белое ничто. Место было… недодуманным. Как черновик, который кто-то начал, но бросил на третьем абзаце, пошёл пить чай и забыл вернуться.

Архив отмалчивался.

И вот тут — неожиданно для самого себя — Мартин разозлился. Не напоказ, не с криками и проклятиями, а по-настоящему. Тихо, глубоко, как зреет гроза внутри жаркого дня.

— Ага. То есть, как только начинается нечто, что выходит за рамки ваших папочек и штампов, вы... в молчание. Прекрасно.

Мартин усмехнулся. Сказал сам себе:
— Что, и ты теперь ждёшь указаний? От кого, интересно?

Он медленно прошёл вперёд — шаг, другой. Воздух в этом месте был плотный, как нерастворённый сахар. Ходить приходилось, будто по воде — не тяжело, но вязко. Словно мир проверял, насколько ты уверен, что хочешь идти туда, куда собрался.

Он остановился.
— Ладно, — сказал он небу, земле, Архиву и себе. — Раз вы молчите — говорю я.

Ничего не изменилось. Ни вспышек, ни грома, ни небесных голосов. Но под ногой — очень тихо — щёлкнула реальность, как включается электричество после долгого отключения. Не громко. Зато окончательно.

Он кивнул.
— Вот и договорились.

Он шёл медленно, не столько выбирая путь, сколько позволяя пути проявиться. Здесь всё было именно так: проявлялось, а не существовало. Ты ставил ногу — и под ней появлялась плитка. Поворачивал голову — и вдалеке обрисовывались стены. Не сразу, не полностью — как если бы сам воздух пытался вспомнить, что здесь должно быть.

— Не город, а забытый сон, — пробормотал Мартин. — Или хорошо спрятанная черновая вселенная.

Слева — то ли сад, то ли руины. Кусты, в которых листья были нарисованы разными стилями: на одном — акварель, на другом — гуашь. Никакой логики, но почему-то выглядело живо.

Он присел. Поднял с земли клочок бумаги — обрывок карты. Нарисован от руки, фломастером. Без масштаба, без объяснений. В центре — спираль. На полях — стрелочки и надписи вроде «туда, где свет не знает, зачем светить», «почти место», «дом некоего кое-кого».

— Информативно, — сказал Мартин и сунул бумажку в карман.

Он пошёл дальше, прислушиваясь. Пространство тут не издавало привычных звуков. Зато дышало. Не метафорически — а буквально: лёгкое колебание воздуха, едва ощутимое, как выдох спящего дома. Башня, вероятно, бы оценила. Если бы она понимала иронию.

Вскоре он вышел к переулку, в котором… что-то было. Не кто-то — именно что-то. Присутствие, слишком молчаливое, чтобы быть случайным. Словно страница книги, на которой ещё не дописан текст, но уже понятно — сейчас будет важно.

Он свернул. Асфальт здесь был неровный. На стенах — не граффити, а заметки:

«тут была попытка»,
«не запоминай это место»,
«если читаешь — ты уже внутри».

Мартин фыркнул.
— Спасибо. Всегда приятно осознавать, что вовремя.

И тут — звук. Очень конкретный. Шорох бумаги. Как если бы кто-то переворачивал листы на полу. Осторожно. Сосредоточенно.
Он замер.

Шагнул ближе — и увидел: за поворотом — обломок лестницы и фигура, сидящая на корточках. Ребёнок. Спина прямая, локти вывернуты по-детски, лица не видно. Перед ним — карта. Большая. Рисованная. И рядом — коробка с карандашами.

Мальчик.

Мартин подошёл ближе.
— Осторожно, — сказал мальчик, не поднимая головы. — Ты почти наступил на Южный мост. Он ещё не закреплён.

И продолжил рисовать — спокойно, аккуратно, как будто всегда знал, что Мартин придёт именно сейчас.

Мартин отступил на шаг, бросил взгляд вниз — и действительно, на том месте, где он собирался поставить ногу, аккуратно выведена дуга моста, подпись: «ещё не держит вес». Линия прерывалась, будто её остановили ровно в тот момент, когда он приблизился.

— Спасибо, — сказал Мартин. — Не хотелось бы провалиться в недописанный перекрёсток.

Мальчик хмыкнул.
— Был тут один такой. Улетел в «ничто» с криком, но я его не звал. Он сам пришёл. В общем, не жалко.

Он рисовал быстро, но точно — цветными карандашами, на ощупь подбирая оттенки. Оранжевый. Серый. Бледно-зелёный, который взрослые называют «фисташковым», а дети — просто «как на старых шторах у бабушки».

— Что ты рисуешь? — спросил Мартин.

— Это не совсем «рисую», — мальчик повёл плечом. — Это как... фиксирую. Чтобы не сбежало.

— Что именно?

— Всё. Место. Потенциал. То, что хочет быть. Если не успею — начнёт появляться криво. Или сломается. Или вообще забудет, зачем было нужно и вернется в систему.
Он посмотрел на Мартина, прищурился.

— Ты оттуда, — сказал мальчик, не спрашивая. — Из Архива.

— Был, — ответил Мартин. — Когда-то. Теперь… не уверен. Думаю, я здесь не по вызову.

— Не по вызову — это хорошо, — кивнул мальчик. — Значит, сам захотел. А значит, можно строить.

Он повернул карту. В центре — пустой круг. Без названия, без отметок.

— Ты для этого места кто?

Мартин не сразу ответил.
— Не знаю. Может, тот, кто всё испортит. Может, наоборот. Пока — наблюдаю.

Мальчик усмехнулся.
— Тогда аккуратнее. Здесь мир обижается, когда его принимают за спектакль.

— Он разговаривает с тобой?

— Не словами. Скорее — ожиданием. Знаешь, когда воздух как перед грозой? Только без дождя. Тут так всё время.
Он ткнул пальцем в карту.
— Вот здесь будет дом. Один. Для начала. С кухней, где всегда светло. И в шкафу — кот. Не настоящий, но чтобы мурлыкал. Чтобы сразу было ясно: безопасно.

Мартин сел рядом.
— А что в центре?

Мальчик пожал плечами.
— Я не решаю. Тот, кто решит — и будет настоящим. Не главным. Не правым. А — настоящим. Тут по-другому не работает.

Мартин смотрел на круг. Там ничего не было. Ни линии, ни цвета. Только мягкое свечение — как у мысли, которая ещё не стала поступком.

Он вдохнул.
— А если я скажу, что хочу остаться?

— То останешься, — просто ответил мальчик. — Но это не как в книжках. Здесь не дают ключи и мантии. Здесь ты сам себе дверь и подпись.
Он протянул ему тонкий лист, свернутый в рулон.
— Это холст. Начинай с него.

— С чего?

— С того, что хочешь оставить. Без этого тут не работает.

Мартин взял лист. Он был холодный, но не враждебный. Он взглянул на карту, на мальчика, на ещё не оформленные дома. Потом — на небо.

Там не было облаков.

Но уже начиналась погода.

Теперь они сидели на плоской крыше недостроенного дома — оттуда было видно, как мир пытается понять, что с ним делают. Где-то на горизонте проявлялась улица. Сначала — один фонарь. Потом — клумба. Потом — лавка, на которой ещё не было времени посидеть.

Мальчик жевал мармелад. Откуда он его взял — непонятно. Возможно, здесь даже сладости вспоминаются, а не производятся.

Мартин молчал. Лист в его руках слегка шуршал — не бумагой, а намерением.

— Ну что, готов задать главный вопрос? — наконец сказал мальчик, глядя в сторону, где начинала течь река.

— Где я?

— Легко, — кивнул мальчик. — Ты в пространстве, которое ещё не стало реальностью. В том самом «до», в которое обычно не пускают. Только тебя пустили. Потому что ты… не чужой.
Пауза.
— Не совсем человек. Уже не совсем. Не совсем архивист. И точно не чиновник.

— Архив не знает об этом месте?

— Архив боится таких мест. У него на них аллергия. Это место не поддаётся фиксации. Оно живёт не по структуре, а по смыслу.

— И ты?

Мальчик пожал плечами.
— Я — как палец на пульсе. Не бог, не архитектор, не оператор. Скорее... маркер. То, чем подчёркивают нужное.
Он указал на карту.
— Я просто рисую. Чтобы не забылось. Чтобы появилось правильно.

— Кто тебя послал?

— А вот это уже хороший вопрос.
Он почесал затылок, задумался.
— Представь, что есть не только структура, но и отголосок того, чего никогда не было, но что должно случиться. Так вот — я, возможно, оттуда. Или из кого-то. Или… из тебя.

Мартин замер.
— Что значит — из меня?

Мальчик повернулся, смотрел прямо. Без намёков, без театра.
— Ты слишком долго хранил в себе мир, в котором хотелось жить. Не прошлое. Не мечту. А настоящую версию того, что могло быть, если бы ты однажды… не сдался.

Тишина. Где-то внизу проявился звук: шелест травы, которой ещё нет.

Мартин смотрел вдаль. Видел, как проступают очертания холма, дома, дороги. Узнавал. Не по памяти — по ощущению: вот здесь он бы хотел встретить кого-то после долгого дня. Вот тут поставить кресло. Вот там — поставить чайник и больше не бояться, что его кто-то отключит.

— Так это… не чужой мир?

Мальчик кивнул.
— Не совсем.
Пауза.
— Это не Архив. Это не дело. Это — ответ.

— На что?

— На вопрос, который ты не задал, когда было вовремя спросить.
Он вытащил из кармана ещё один мармелад. Протянул.
— Бери. Тут вообще всё только если по согласию.

Мартин взял.
Молча.
Он понимал.

Мальчик ушёл, как это умеют делать только дети и старые кошки: без объяснений, без жестов. Просто встал, свернул карту и растворился в переулке, которого пять минут назад ещё не было. Или был — но не для всех.

Мартин остался один.

Точнее — вдвоём. С этим местом, которое уже не было пустым.

Теперь здесь были:

Он шёл без цели, позволяя ногам выбирать.

Когда он свернул за угол, сердце повело себя странно. Не сжалось — наоборот. Расширилось.
Она была там.

Стояла у забора. В его рубашке. В другой реальности он её в ней оставил. А здесь — она нашла её снова.

— Я знала, — сказала Эли.

— Что именно?

— Что ты не вернёшься.
Она подошла ближе. — Потому что вернуться — значит снова стать тем, кем ты был. А ты… больше не он.

Мартин кивнул.
— Ты ведь могла остаться. Там. Где всё просто, пусть и не настоящее.

— А здесь — настоящее?

Он посмотрел вокруг. Дом был не совсем домом. Линии ещё дрожали. Дерево у входа не имело корней. Кот, сидевший на подоконнике, был нарисован — но мурлыкал.

— Нет, — сказал он. — Но может стать.

Эли усмехнулась.
— Тогда я остаюсь. Кто ещё разберёт твои книжные полки?

— Ты уже начал, — сказала Эли. — Просто не заметил.

Он улыбнулся.
— Может, это и есть настоящая магия. Замечать, когда уже поздно не начать.

Они вошли.

Дом был не построен — он появился. Как будто всплыл из старого сна о будущем, который ты забыл, но точно когда-то видел. Никаких номеров, табличек, этажей — только приглашение. Не в форме вывески, а в самой атмосфере: заходи, располагайся, разувайся у порога.

Внутри — дерево. Много дерева. Не лакированного, не ровного, а живого — с сучками, потёртостями, заусенцами. Пол немного поскрипывал, но не жалобно, а как старый знакомый, который всегда предупреждает о своём приходе.

На кухне — чайник. Круглый, пузатый, эмалированный. Без провода. Без кнопок. Но когда Мартин к нему подошёл, тот зашипел, как будто уже понял, что пора.

— Как он работает? — спросила Эли.

— Думаю, на доверии, — ответил Мартин.

Окна были не в рамах, а как вырезы в воздухе. Смотрели на сад, который ещё не знал, что он сад, но уже пахнул черёмухой и мятыми листьями. Где-то за кустами шелестел кот. Тот самый. Черный.
Он вышел, посмотрел на них — без интереса, но и без страха. Обошёл стол, залез на подоконник, сел. И мурлыкнул.

— Кажется, он решил, что это и его дом, — заметила Эли.

— Если честно, я бы удивился, если бы он решил иначе.

Кот зевнул. Беззвучно. Молча.

Слева от кухни — лестница. Не вверх, а вглубь. На ступенях — ковёр, явно перебравшийся сюда из бабушкиной квартиры. Узоры знакомые. Цвет — выцветший. Пахнет — пылью, но домашней, с оттенком ванили и старой бумаги.

На втором этаже — библиотека. Ни индексов, ни тем. Просто полки. И книги.
На одной из полок стояла фотография, которую никто не ставил.
На ней — они. Мартин и Эли. Он взял её в руки.

— Откуда?..

— Она всегда была, — сказала Эли.

Мартин не спорил.

Снаружи в воздухе гулял вечер. Без тени тревоги. Просто — вечер. С тем светом, который ложится на тротуар как плед. Где-то далеко лаяла собака, но лениво. И это тоже было правильно.

— Я бы хотел, чтобы этот мир остался, — сказал Мартин. — Даже если никто, кроме нас, о нём не узнает.

— Может, в этом и смысл? — Эли положила ладонь ему на руку. — Мир, в который не нужно входить толпой, чтобы он был настоящим.

Они сидели. Пили чай. Кот мурлыкал. Мир — ждал.

И где-то за стеной — возможно, прямо за буфетом — начался дождь.

На третий день после появления дома, когда кот уверенно занял верхнюю полку в библиотеке, Мартин вернулся с прогулки. Он ходил по границам — проверял, где пространство держится, а где дрожит. Это была его забота. Не от страха — от уважения. Мир не просил защиты, но нуждался в ней.

Он прошёл на кухню. Остановился.

Стены были перекрашены. Тепло-жёлтые, с почти незаметными разводами — не от небрежности, а от руки живого человека. На полке появились банки с чем-то вроде варенья. В углу стояла миска с водой. Для кота. Или для кого-то ещё.

На столе — тканевая скатерть. С вышивкой. Узоры — знакомые. Цветы из какого-то старого альбома Эли.

— Ты решила устроить революцию? — спросил он, заходя.

Эли обернулась. В руках у неё — ножницы и обрезки бумаги. Она что-то вырезала — не по шаблону, просто на глаз.

— Не решила. Просто устала ждать, когда мир попросит разрешения стать обитаемым.

— Хотел бы я уметь так...

— А ты и не должен.
Она встала, подошла, ткнула пальцем в его грудь.
— Ты держишь границы. А я — наполняю. Без одного не выживет другое.

Он кивнул.
— Я никогда не умел создавать уют.

— А я — никогда не хотела его одна.
Пауза.
— Так что мир — это компромисс. Только хороший.

Она прошла мимо, аккуратно поправив на полке керамическую фигурку, которая появилась там сама — в точности такая, как стояла у неё на подоконнике много лет назад. Возможно, Мартин её и не видел — но мир, кажется, знал.

Он сел на край стола.
— Эли...

— Не благодарить, — отрезала она, не оборачиваясь. — Просто найди, где течёт крыша. Это твоё.

Он рассмеялся. Впервые — по-настоящему, не как оборонительная реакция, а как дыхание, которое снова стало полным.

И в этот момент — без пафоса, без света с небес — мир стал их.

***

Мартин почувствовал его присутствие ещё до того, как тот вошёл.

Кот поднял голову, насторожился.

Куратор стоял у двери. Всё такой же. Светлый плащ. Перчатки. Портфель, который никогда не пылился. Только лицо — как будто стало чуть уставшим, чуть тоньше. Не старее — просто… пустее.

— Вы пришли, — сказал Мартин. — Без приказа?

— Приказ был, — кивнул Куратор. — Я его не открыл.
Он прошёл вглубь.
— Я знал, что должен поговорить с тобой без бумаги. Без стенографа. Просто — как с человеком.

— Редкость для Архива.

— Ты и сам был редкостью.
Куратор сел в кресло.
— Мартин. Мы оба понимаем, что этот мир... не вечен. Он нестабильный. Непротоколированный. Он не выдержит давления извне. Он жив, пока его не заметили.

— Но он жив, — спокойно ответил Мартин.

Куратор кивнул.
— Пока да. Но ты знаешь, что будет дальше.
Пауза.
— Ты строишь не остров. Ты запускаешь отдельную орбиту. Архив скоро перестанет тебя видеть. Мир отсоединится. Полностью.
Он посмотрел в окно.
— Ты потеряешь доступ. Поддержку. Ты останешься без защиты от Хаоса.

— Он уже рядом?

— Пока нет. Но он — как тьма за окном. Пока есть фонари Архива — ты в свете. Когда цепь оборвётся… Я не смогу тебя вывести как тогда, в Эслере. Это другое.

— Знаю, — тихо сказал Мартин.

Куратор медленно выдохнул.

— Ты рискуешь не только собой.

Мартин посмотрел на дверь, за которой была Эли.

— Но если это не наш выбор — зачем вообще жить?

Куратор поднялся.
— Последний шанс. Вернись. Я оформлю всё. Ты станешь Куратором. Башня — прототипом. Эли... сможет быть рядом, если захочет. Всё будет "законно".

— А вы?

— Я переведён в наблюдатели. Это твой статус и твой выбор.

Мартин встал.

— Нет. Спасибо.

Пауза.

— Я не вернусь. И вы это знали, когда шли сюда.

Куратор не спорил. Только посмотрел в окно.

— Тогда… я больше не смогу прийти. И никто не сможет. Этот мир закроется. Останется только то, что вы вдвоём успеете удержать.

— Иногда этого достаточно, — сказал Мартин.

Куратор кивнул. Тяжело. Не как побеждённый в споре. Как тот, кто наконец принял, что ничего больше не может сделать.

Он подошёл к двери.
— Мне было интересно следить за тобой.

— Мне — жить под вашим наблюдением, — ответил Мартин с лёгкой усмешкой.

— Прощай, Мартин.

— Прощайте, Куратор.

Он вышел. Беззвучно. Как всегда. Но на этот раз — навсегда.

Кот прыгнул на подоконник, фыркнул — и снова улёгся.

И мир — чуть дрогнул. Но не разрушился.

Первое, что заметил Мартин — чайник вскипел дважды. Без паузы. Без логики. Он снял его, налил воду, поставил обратно — и через секунду тот снова зашипел. Без звука огня. Просто... решил.

На следующий день на стене их дома проявилась трещина. Очень тонкая, почти эстетичная, как будто декоративная. Но приглядевшись, Мартин понял: её не было утром. И — она не вела никуда. Просто шла.

Эли сказала, что слышит, как за шкафом в библиотеке кто-то ходит босиком. Мягко. Не злобно. Просто — неприглашённо.

— Он ещё не здесь, — сказала она. — Но он уже думает, что может быть.

Полки в библиотеке больше не расставляли книги. Письма в ящиках начали повторяться. Одно и то же: «Ты ведь знал, что так будет».

В саду выросло одно дерево — чёрное. Они не сажали его. Под ним не было тени. Кот отказался проходить мимо.

Лавка у окна начала двигаться ночью. Каждый раз — чуть ближе к двери.

Мартин сжимал зубы.

— Он рядом, — сказала Эли. — Хаос. Пока просто... наблюдает.

На двенадцатый день небо разомкнулось. Не осыпалось. Не грянуло. Просто — перестало быть небом. Оно стало белым, как простыня. Без света. Без глубины. Словно кто-то удалил последнюю текстуру.

Эли проснулась и не узнала зеркало. Оно показывало не её, а похожее лицо, но с пустыми глазами. Она молча накрыла его тканью.

Мартин почувствовал: Хаос не ломает, он переписывает. Медленно. Ласково. Как будто заботится.

И тогда он понял: сражение будет не за стены, а за память. За намерение.

Они с Эли сидели в центре дома. Свет исчез. Мир дышал чужим ритмом.

— Он хочет, чтобы мы забыли, — сказал Мартин. — Чтобы наш мир стал... просто миром. Без смысла. Без нас.

— Он работает, как Архив. Только без следов и протоколов, — сказала Эли.
Пауза.
— Мы не отобьёмся силой. Только — волей. Внутри.

Мартин закрыл глаза.

Представил:

Он удерживал. Не в теле. Внутри.
Я помню. Я выбираю. Я остаюсь.

И в этот момент — что-то треснуло. Не снаружи. Во тьме.

Хаос, которому некуда больше вписаться — отступил.

Утро было… простым.

Не торжественным. Не «спасённым». Просто — утро.
Свет не падал — он держался. Воздух — не пел, но был. И этого хватало.

Дом стоял. Без трещин. Но и без иллюзий. Усталый, но целый. Как после долгой бессонной ночи, когда всё внутри хрипит — но ты всё равно варишь кофе. Потому что можешь.

Эли сидела у окна. Книга в руках. Настоящая. С заломанным корешком. Та, которую она потеряла много лет назад и не могла вспомнить название.

— Он ушёл? — спросила она, не отрываясь от страницы.

Мартин кивнул.
— Ему здесь нечем питаться.

— Слишком тихо?

— Слишком правда.

Он сел рядом. За окном — мир. Немного потрёпанный. В местах — со шрамами. Один дом на окраине обгорел. Один пруд стал мельче. Но всё оставшееся — по-настоящему их.

— И что теперь? — спросила Эли.

— Живём.

— Только?

— А разве мало?

Она усмехнулась.
— Когда ты так говоришь — впервые верю, что нет.

Мартин вздохнул. Тяжело. Глубоко.
— Я не знаю, что мы будем строить. Но теперь — уже точно сами.

— Уже строим.

И они просто сидели. Без слов. Без планов. Мир не нуждался в инструкциях. Он просто был.

Эпилог

Прошло время.

Какое — неважно. Здесь его не считают в днях. Скорее — в глотках чая, в глубине тишины, в длине теней от дерева, которое они посадили вместе.

Мир остался. Не идеальным. Своим.
Где-то трещина на стене до сих пор шевелится, как будто хочет уйти. Но остаётся — может, из уважения.
На лавке у окна по-прежнему кто-то оставляет хлеб для птиц. Иногда птицы приходят. Иногда — нет. Это никого не тревожит.

Дети появились сами. Просто — стали частью ритма. Один рисует странные города, где улицы оборачиваются лестницами. Девочка носит в кармане зеркало — смотрит в него и говорит, что там живёт её будущее. Мартин не спорит.

Эли завела сад. В нём растёт всё подряд — даже то, что не должно. Один куст каждый год цветёт разным цветом. Она говорит: значит, ещё не определился.

По вечерам они садятся на крыльце. Иногда говорят. Чаще — молчат. У них теперь есть язык, в котором тишина — тоже реплика.

Мартин однажды сказал:

— Ты думаешь, мы тогда сделали всё правильно?

Эли ответила:

— Мы сделали своё. И оно выжило.

С того дня он больше не спрашивал.

Если кто-то когда-нибудь доберётся до края этого мира и постучит — дверь откроется.
Там не спросят документов. Не предложат богатств или вечности. Просто скажут:

— Здесь можно быть.

И это будет правдой.