Архивы КГБ: Вековик (неофициальное исследование В.Н. Лаврова)

Растерянный Анатолий Щукин смотрел на висевший под потолком труп и отчаянно клял всех, кто имел хоть какое-то отношение к сложившейся ситуации. Так, трехэтажными матерными эпитетами Щукин охарактеризовал про себя незадачливых проектировщиков здания отдела милиции, легкомысленно допустивших проведение коммуникационной трубы под потолком камеры предварительного задержания; усомнился в интеллектуальных особенностях начальства, так и не догадавшегося передвинуть в сторону наглухо прикрученный к полу стол, представлявший из себя удобную подставку для решивших повеситься на трубе; допустил наличие в своей родословной домашних парнокопытных, от которых он унаследовал преступную тугодумость, не позволившую ему увидеть опасность в армейском брючном ремне на штанах задержанного.

«Да если я его сниму, то штаны придерживать придется» - хохотнул Антон Рыжков, когда во время досмотра Щукин потребовал передать ему ремень. «А тут ведь люд всякий водится, нехорошо мне будет в одном исподнем перед сокамерником щеголять!».

В тот момент Щукин внутренне с ним согласился. Сидеть подозреваемому в организации секты предстояло почти пятьдесят часов – до утра понедельника, - когда следователь собирался провести очную ставку с одним из свидетелей. К полудню воскресенья соседом по камере у Рыжкова должен был стать убийца-рецидивист, в тюрьме забивший своего сокамерника до полусмерти, поэтому лишний раз провоцировать его непотребным видом не стоило. К тому же, рассудил Щукин, что могло быть опасного в тонком брезентовом ремешке, годным лишь на то, чтобы придерживать брюки? Тем более, что на самоубийцу висевший под потолком труп при жизни едва ли был похож: весел, уверен в себе, жизнерадостен. За восемь лет службы в правоохранительных органах Щукин насмотрелся на преступников и умел неплохо читать их психологический портрет, примерно представляя, что ждать от человека. И все же в этот раз он ошибся, чему были неопровержимые доказательства.

Попрощавшись с надеждами на скорое повышение, милиционер бросился к стойке с телефоном внутренней связи, чтобы доложить руководству о произошедшем чрезвычайном происшествии. В спешке он не стал запирать дверь в камеру с Рыжковым, чье лицо уже начало потихоньку приобретать характерный синюшный оттенок, лишь слегка прикрыв ее от любопытных взглядов из других камер, «кормушки» которых то и дело умудрялись открывать «народные умельцы», чтобы переговариваться с друг другом или передавать записки. Схватив трубку телефона, Щукин медлил, все не решаясь набрать внутренний номер начальства, как вдруг услышал позади чьи-то быстрые шаги.

-Пока ты брюхо набивал, у нас тут задержанный повесился! – не оборачиваясь рявкнул Щукин, решив, что это вернулся из комнаты приема пищи его неуклюжий помощник сержант Власкин, страдающий от хронического насморка.

Он уже крутанул телефонный диск до упора и удерживал его пальцем, не давая соединению установиться, внутренне готовясь услышать медвежий рев имевшего соответствующую внешность полковника Боброва, как вдруг понял, что слышал шаги не Власкина, но кого-то другого… Кого-то, не шмыгавшего носом каждые полминуты и не имевшего привычки раздражающе шаркать ногами.

Резко обернувшись, за мгновение до того, как быть дважды крепко приложенным к стене головой, Щукин успел увидеть человека, ловко выхватившего у него из рук трубку и повесившего ее на рычаг. И хоть времени как следует рассмотреть Рыжкова не было, Щукин все же был уверен, что видел у него на шее глубокую странгуляционную борозду.

***

Разговор наедине с начальником был короткий. Тот ни капельки не поверил в версию Щукина, зато внимательно изучил изложенные в рапорте Власкина факты: задержанный по подозрению в организации секты Рыжков сбежал, каким-то образом выбравшись из камеры, после чего оглушил милиционера и, переодевшись в его форму, покинул территорию КПЗ никем не остановленный. За скобками остался стоящий отражавшийся от стен коридора гогот всего блока, узнавшего о произошедшем из уст «народных умельцев», воочию наблюдавших, как бессознательного Щукина в одном нижнем белье Рыжков протащил по полу и закрыл в собственной же камере, однако об этом можно было легко догадаться, имея маломальский жизненный опыт.

Единственное, чего никак не мог взять в толк полковник, так это причины, по которым имевший отличный послужной список Щукин вдруг согласился на столь явное и глупое пособничество преступнику, ведь поверить в то, что Рыжков и вправду необычайно правдоподобно повесился, чтобы усыпить внимание дежурного, он не мог.

-Ты же понимаешь, как все это выглядит со стороны? - сухо спросил Бобров, пожевав губами. -По-хорошему, тебя нужно сейчас же вести на допрос к следователю, после осмотра у психиатра.

-Вы что, думаете – я вру? – возмутился Щукин. -Вы же меня знаете, Алексей Станиславович…!

-Знаю, потому и даю тебе время до шести утра понедельника, - несколько помедлив произнес Бобров, глядя на стену справа от стола, где львиную долю пространства занимали его грамоты, способные стать бесполезной макулатурой из-за чрезвычайной лояльности к стоящему перед ним лейтенанту. -Если не вернешь Рыжкова до того времени, то меня отправят в отставку, а тебя под суд, несмотря на заслуги – уж слишком фантастично звучит твоя история об ожившем висельнике… Ты меня понял?

-Так точно, - пробормотал Щукин, сам уже думая о том, как рванет на вокзал и первым же делом уберется куда подальше от города за то время, что оставалось до часа икс.

-У тебя же есть знакомые в Комитете, может смогут помочь, не поднимая лишней шумихи, - тихо раздалось вслед выходящему из кабинета лейтенанту, заставив того споткнуться от неожиданного озарения.

«Как же я сам не догадался!» - радостно подумал Щукин, перед которым забрезжил рассвет. «Уж если кто и может мне помочь, так это тот, кто и сам не подчиняется законам смерти!».

Встреча с капитаном Вячеславом Лавровым – следователем КГБ, - состоялась в городском сквере позади оперного театра. В театре только закончилась популярная постановка о мальчике, случайно узнавшем в своем учителе сбежавшего нацистского преступника, и вокруг было полно довольных спектаклем парочек, гулявших по окруженной липами площади с фонтаном. Несмотря на обилие народа вокруг, Лавров ни капли не опасался того, что их конфиденциальный разговор с бывшим сослуживцем может быть подслушан, будто считал, что дело обратившегося к нему лейтенанта милиции не может быть настолько важным, чтобы им кто-то заинтересовался. Щукин попытался было обратить на это внимание, предложив перебраться в более уединенное место, но капитан лишь ухмыльнулся, сказав, что в таком людном месте они вызывают куда меньше подозрений, чем если бы встретились у кого-то дома.

-За комитетчиками ведь уйма желающих вызнать наши тайны следит, начиная от иностранных шпионов до своих же «орлов» из Инспекторского управления, - пояснил Лавров в ответ на недоуменный взгляд Щукина. -Нет, если ты хотел встретиться лишь для того, чтобы вспомнить былые деньки, то встречу можно было бы устроить и на моей нашпигованной «жучками» квартире, но насколько я понял по твоему взволнованному голосу во время разговора по телефону, случилось что-то из ряда вон выходящее…

-Да, - кивнул Щукин, после чего вкратце рассказал Лаврову о побеге Рыжкова.

-То есть, тебя обдурил обычный уголовник, и теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе в его поисках, верно? – прищурился Лавров.

-Да никакой он не «обычный»! – мигом взвился милиционер; ему до смерти надоело, что никто не воспринимал всерьез его слова о том, что Рыжков действительно повесился. –Хотя для тебя-то, наверное, выжить после повешения – сущая ерунда!

Лицо Лаврова дернулось.

-А ты не думал, что он может быть самым обычным ловкачом? – нарочито спокойным тоном произнес он. -Возможно, тебе лишь показалось, что он висит, в то время как этот жулик опирался на незаметную опору? Этот народ хитер на уловки, ты ведь знаешь…

-Не нужно мне этого говорить, - резко перебил комитетчика Щукин. -Я бы, наверное, в конце концов и пришел бы к подобному выводу, если бы не штурмовал Познань вместе с тобой…

-Тише ты, - откровенно занервничал Лавров, начав озираться по сторонам, словно и сам вдруг склонился к тому, что в полном людей сквере их разговор могли легко подслушать. -Это были фрицы, хоть и пытались сойти за мирных! Один из них напал на меня, к тому же я заметил, что и остальные прятали под одеждой оружие, поэтому просто был вынужден их ликвидировать!

-О чем это ты? – искренне удивился Щукин, участвовавший в боях за Познань в одном стрелковом отделении с Лавровым. -Я не припомню никаких переодетых фрицев, но зато отлично помню тот пулемет в подвале дома, который ты закрыл своим телом!

-Ах, это, - озадаченно протянул комитетчик с таким видом, будто совершенно не понимал, о чем идет речь. -Ну, мне тогда повезло, что пулемет заклинило и он не проделал во мне лишних дыр.

Щукин не понимал, то ли Лавров искусно притворяется, то ли вправду начал верить в ту ложь, что говорил. Впрочем, он начал отрицать произошедшее еще тогда, когда Щукин встретил его после выписки из госпиталя, поэтому не было ничего удивительного в том, что спустя столько лет Лавров, старательно придерживавшийся своей легенды, сформировал у себя ложные воспоминания, как то происходило со многими фронтовиками, желавшими позабыть пережитое.

-Как бы то ни было, ты обязан мне помочь, - твердо сказал Щукин. –Ведь мы друзья, не так ли?

-Друзья, говоришь, - недобро усмехнулся Лавров. -У дружеских просьб есть пределы.

-Тогда могут вскрыться кое-какие детали твоей биографии…

-Люди, знаешь ли, могут ведь пропадать, - после недолгого молчания парировал комитетчик. -И я сейчас не о Рыжкове.

-Я не один знаю твой секрет, - тщательно произнес Щукин, изо всех сил стараясь, чтобы его голос не дрожал. -Случись что со мной, и очень интересное письмо попадет на стол к твоему руководству.

-Ладно, - прорычал Лавров. -Но ты должен обещать мне, что это в последний раз. Если ты еще раз попытаешься на меня надавить шантажом, то я не побоюсь никакого письма, какие бы сведения там не содержались. Мы поняли друг друга?

Я смотрел на сидящего передо мной собеседника и видел облегчение в его глазах. Низкорослый, тщедушный Щукин был неплохим, в общем-то, человеком в обычных условиях, но как только жизнь загоняла его в угол, он был готов на любую подлость, лишь бы выкрутиться и выйти сухим из воды. Так же, как и неприметная в своей стае крыса, зарекомендовавшая себя далеко не худшим членом хвостатого общества и даже временами готовая прийти на помощь, во время голода внезапно накидывающаяся на своих более слабых собратьев, Щукин в случае крайней необходимости мог подставить даже того, кто когда-то спас ему жизнь. Как, например, меня – ведь тогда, в Познани, он был одним из тех троих, кого разорвали бы на части бронебойные пули «Костореза», не заклинь его, по счастливой случайности, от веса моего тела.

И, хоть я и не знал точно, о каком таком «секрете» говорит этот подлец, я все же решил не рисковать, ведь ненадежная моя память дырява, словно сито, поэтому весьма вероятно, что существовало нечто, способное погубить мою дальнейшую судьбу. Жаль, что я не додумался вести «мемуары» раньше, еще во время Войны, но кто же знал, что спустя каких-нибудь пару лет к невыносимым болям к груди добавятся сильнейшие головные бури, стиравшие из памяти пласты воспоминаний! Я могу перелистать свои записи и восполнить существующие пробелы, относящиеся к последним годам, но все, что было ДО моего озарения о необходимости записывать свою жизнь – увы, по большей части тайна для меня. И если о чем-то я еще могу догадаться, подняв архивные документы, то о некоторых вещах другие люди, находившиеся в тот момент рядом со мной, знают гораздо лучше.

К счастью, Щукин предоставил мне досье сбежавшего, каким-то образом попавшее ему в руки (подозреваю, что здесь не обошлось без содействия его начальника, сильно заинтересованного в том, чтобы Рыжкова поймали), которое я решил изучить прямо там же – в сквере позади оперного театра. В нем было полно «белых пятен» (тут он напомнил меня самого), начиная от места рождения преступника, до хоть каких-нибудь родственников. Впрочем, кое-что полезное я из него все же почерпнул; лучшие наставники в Комитете всегда учили нас, что большая часть преступников всегда действует по одной и той же схеме, представляющейся им наиболее рабочей, лишь изредка изменяя детали. Конечно, было маловероятно, что Рыжков, только чудом сбежавший из рук правосудия, тут же бросится заниматься своим прежним делом – вовлечением людей в секту, - но мне все же стоило нащупать его преступный путь, способный указать на его дальнейшие намерения.

Поэтому первым делом я решил посетить дом-интернат для пожилых, где какое-то время работал санитаром Рыжков.

***

К Иседонскому дому-интернату, стоящему на северной окраине города подле огромного карьера, всем своим видом показывающего намерение поглотить в своем чреве стоящее на его краю социальное учреждение, Лавров направился на служебной «Победе» серого цвета, после некоторого колебания взяв с собой и Щукина, настойчиво его об этом просившего. На въезде автомобиль остановил хромой сторож, с гневом накинувшийся на приехавших, дерзнувших проехать в распахнутые и чуть заваленные набок ворота без его одобрения.

-Куда прете?! Кто такие? – рявкнул он, пытаясь просунуть голову в салон сквозь приоткрытое стекло с водительской стороны.

-Вы себе так чересчур любопытный нос ведь прищемите, - спокойно произнес Лавров, приподняв стекло так, что оно слегка впилось в побагровевшую от злости шею сторожа. -КГБ, следственный отдел, - он продемонстрировал удостоверение, от вида которого глаза у сторожа округлились до размера пятикопеечной монеты.

-Не признал, - быстро пробормотал тот. -Вы уж меня извините – ездят тут всякие, а начальство все никак не сподобится ворота починить.

-Без проблем, - великодушно кивнул следователь, после чего «Победа» припарковалась возле крыльца, и двое одетых в штатскую одежду мужчин вошли в интернат, над входом в который висела памятная табличка, информировавшая посетителей, что в годы Войны в здании находился госпиталь.

В нос им тут же ударили запахи карболки, тушеной капусты и чего-то еще, что про себя Щукин наименовал «ароматом безнадеги». Спутники прошли по длинному, выкрашенному в зеленый цвет коридору будучи никем не остановленными; по пути им встретилось несколько спешащих по своим делам санитарок, однако те демонстративно игнорировали расспросы чужаков, и лишь одна на ходу бросила, что им лучше обратиться к некой Нине Васильевне.

Наконец, когда Щукин с Лавровым достигли большого прямоугольного зала, предназначенного, судя по разрозненным группам пожилых людей, для общения и занятия общими хобби, на них наконец обратила внимание уставшая сухопарая женщина средних лет в белом халате, до того строго отчитывавшая сидящего с хитрым видом старичка, что-то стянувшего из медицинского кабинета.

-Вы к родственникам? Или поместить сюда хотите кого? – не поздоровавшись, грубо спросила она прибывших.

-А за что это вы его так? – вопросом на вопрос ответил Лавров, демонстрируя удостоверение.

-Ой, вы знаете, у нас тут есть любители, так сказать, выпить, - мигом залебезила женщина при виде служебного документа. -Стоит кому-нибудь из младшего персонала зазеваться, не закрыть медицинский кабинет с лекарствами и отлучиться ненадолго, как тут же пропадет чуть ли не весь спирт в шкафчиках!

-Понятно, - сказал следователь. -Нина Васильевна – это вы?

-Так точно, - кивнула женщина. -Заведующая медицинским отделением, временно исполняю обязанности директора. В интернате в настоящее время содержится шестьдесят пять человек, из них семеро лежачих.

-Умеете докладывать, я смотрю, - заметил Лавров.

-А как же, - зарделась Нина Васильевна. -Во время Войны здесь был госпиталь под началом Шишкина Сергея Витальевича – я в то время здесь медсестрой была, - так он весь персонал воинским порядкам обучил! Ой, что с вами? – испугалась заведующая.

Щукин быстро взглянул на следователя, сильно побледневшего и схватившегося обеими руками за левый висок, где у него был шрам круглой формы, частично замаскированный черными волосами с проседью.

-Все в порядке, - прошептал сквозь зубы Лавров. -Так, обычный приступ головной боли, ничего серьезного, сейчас пройдет.

-Может, пройдем к вам в кабинет? – предложил Щукин.

-Ох, прошу прощения за мою негостеприимность, - всплеснула руками Нина Васильевна. -Конечно же, пойдемте.

Она провела прибывших в кабинет под лестницей, поначалу принятый милиционером за чулан. На деле же, за безликой дверью мужчин ждало помещение без окон, чуть ли не полностью заставленное самодельными тряпичными куклами, занимавшими все свободные поверхности.

-Вот, присаживайтесь, - женщина подвинула к столу два стула, аккуратно убрав сидящих на них кукол на одну из полок на стене. -Итак, чем же все-таки, могу быть полезна?

-Мы хотели бы расспросить вас о работавшем здесь в качестве санитара Антоне Рыжкове, - покосившись на Лаврова и убедившись, что тот все еще не пришел в себя, взял инициативу Щукин. -Помните такого, наверное?

-А как же, - мигом потемнело лицо заведующей. -Но ведь я уже все рассказала вашим коллегам…

-Понимаете, - доверительно произнес Щукин, -у нашего начальства есть основания полагать, что расследование было проведено недостаточно тщательно, поэтому нас снарядили провести повторный разбор его деяний.

-Ясно, - кивнула Нина Васильевна. -Ну, что сказать, я сразу подумала, что он какой-то странный: пришел как-то в пятницу под закрытие пансионата на ночь, встретил меня на крыльце, когда я уже уходила домой, начал упрашивать взять его на работу и сунул какие-то рекомендательные письма.

-Вы проверяли подлинность этих писем? – на всякий случай уточнил Щукин.

-Честно скажу, нет, - тяжело вздохнула женщина. -Они выглядели достаточно подлинными; к тому же, у нас тут такая нехватка сотрудников, что я бы его и без всяких писем взяла. Конечно же, я не знала о его намерениях набрать секту из наших постояльцев! – быстро добавила она в конце.

-Как бы вы охарактеризовали его работу? Было ли нечто необычное в его деятельности?

-Ну, если можно считать необычным его настоящую увлеченность своей низкооплачиваемой работой, то да, - взяв в руки куклу в виде мальчика с матросской бескозыркой, заведующая начала машинально поправлять его головной убор. -Не могу быть уверенной в этом на сто процентов, но то ли он заряжал своей энергией постояльцев, то ли будто бы обладал неким гипнозом – пока Антон работал у нас, старики были куда более жизнерадостный. Не считая, пожалуй, нашей Порфирии Ивановны – вот у той-то в то время был настоящий траур!

-Что так?

-Эта наша «мадам de mort», как она сама себя называет, любит предсказывать остальным, когда они умрут. По правде говоря, она редко ошибается – прежде она была то ли гадалкой, то ли предсказательницей, то ли еще какой мошенницей, - за свою долгую карьеру она вдоволь изучила характеры людей и научилась их обманывать так, что никакой врач с ней не сравнится. Но пока в пансионате был Рыжков, ни одно ее предсказание не сбылось, за что она его начала люто ненавидеть. Ваши коллеги говорили мне, что причиной проверки Рыжкова стал анонимный звонок – не удивлюсь, если сама Порфирия и позвонила!

-Когда забрали Рыжкова, умерло сразу несколько пациентов, – наконец включился в разговор Лавров, слегка отойдя от того, что он назвал «приступом головной боли». -Не мог ли он отравить их?

-Нет, что вы! – замахала руками Нина Васильевна. -Скорее они потеряли тягу к жизни, когда этот человек ушел из их унылого бытия. Это были те, кто уже не мог ходить и не мог последовать за ним.

-О чем это вы?

-Ну, знаете, многие решили уйти отсюда по собственному желанию, пока здесь работал Рыжков, - слегка помявшись, ответила заведующая. -Они все утверждали, что достаточно выздоровели, чтобы вернуться домой, но однажды кое-кто мне проболтался, что поедет жить куда-то в лес, «где будет намного лучше». Я попыталась узнать больше, но постоялец поняв, что сказал лишнего, отказался отвечать на мои вопросы. У меня были подозрения, что Рыжков пытается перетянуть постояльцев в другое учреждение, но никаких свидетельств этого не было. К тому же, в тот момент у нас находилось куда больше людей, чем мы можем содержать, поэтому руководство сказало мне не заострять на этом внимания.

-И сколько же ушло за ним?

-Около пары десятков…

Лавров с Щукиным переглянулись.

-Наверное, нам стоит переговорить с этой дамой, Порфирией Ивановной? – Щукин вопросительно взглянул на комитетчика, который ограничился утвердительным кивком.

Заведующая провела их обратно в главный зал, где указала на многочисленную группу пожилых людей в западном углу, собравшуюся вокруг грузной женщины лет семидесяти, сидящую за столом с разложенными прямоугольными листочками размером с игральные карты. От внимания Щукина не ускользнуло, что желающих узнать дату своей смерти куда больше, чем решивших посмотреть военный фильм на стоящем в центре зала пузатом телевизоре, чьи слегка гнусавящие динамики надрывно гудели звуком летящих немецких самолетов в бесплодной попытке завоевать внимание аудитории. Когда же он приблизился к возбужденно галдящей подле предсказательницы толпе, то тут же понял, что страсти там кипят нешуточные – едва ли не большие, чем на мутном кинескопе.

-Сейчас моя очередь! – гневно потрясал узловатым кулаком перед своим соседом пожилой мужчина, одетый в грязную рубашку желтого цвета, коричневые брюки и истрепанные тапки. -Я жду с прошлой недели, а ты только утром подошел!

-А я виноват? – возмущался «счастливчик». -Моя карта выпала, ты же сам слышал!

-Я слышал, что выпал Дурак, и ты этого звания полностью заслуживаешь, но поступи по-человечески!

-Тише! – томным голосом произнесла предсказательница. -Если тебе, Вячеслав, что-то не нравится, то ты всегда можешь уйти, - при этих словах недовольный постоялец сконфуженно замолчал и отступил в толпу.

-Порфирия Ивановна? - деловито начал Лавров – Щукин успел обрадоваться, что тот наконец взял расследование в свои руки. -Нам нужно с вами переговорить, мы из КГБ.

Разношерстная компания воззрилась на подошедших – кто-то был одет в безбожно изношенную одежду, когда-то давно привезенную пожелавшими забыть о пожилом родственнике членами семьи, другие носили похожие на хламиды казенные халаты серого цвета, третьи носили рубашки, сшитые неким доморощенным портным из остатков простыней. Лишь Порфирия Ивановна, одетая в черное платье с прозрачной вуалью, прикрывавшей ее явно искусственные волосы вороного крыла без единого намека на седину, являла собой образец стиля и в общем выглядела так, будто находилась на светском приеме, а не в интернате для пожилых.

-Занимайте очередь и ждите, ведь помимо других комитетчиков, здесь находятся маршалы Союза, а где-то даже затесался убитый царь, - слегка улыбнулась предсказательница.

-Смешно, - без тени улыбки сказал Лавров, подходя ближе к столу и показывая удостоверение. -Но мы еще пока не ваши, так сказать, клиенты.

Тут женщина вперилась в следователя с таким видом, будто увидела какого-то давнего знакомого. Щукин покосился на Лаврова и отметил, что и на лице того, будто бы, на какое-то мгновение мелькнуло узнавание, резко сменившееся гримасой боли; комитетчик вновь начал массировать шрам на виске.

-Оставьте нас, - резко бросила Порфирия своим поклонникам, разочарованно начавшим бормотать какие-то проклятия в адрес прервавших действо визитеров. -Вы ведь тут ненадолго? – раздраженно спросила она Лаврова, когда подле них никого не осталось.

-Лишь зададим пару вопросов про Рыжкова, работавшего здесь санитаром. Вы ведь помните его? – сквозь зубы спросил следователь.

-Помню, - ответила предсказательница. -А что, собрата по проклятью потерял?

-Какому еще проклятью…

-А то ты не знаешь? Я ведь узнала тебя – это по твоей-то вине меня на два года в лагерь упекли за антисоветскую деятельность! Благо, что заступники нашлись, да срок скостили, а то ведь так бы уже в земле лежала! – с ненавистью прошипела Порфирия Ивановна.

-Помолчите! – бросил в сердцах Анатолий; он успел заметить, что Лавров вот-вот потеряет сознание от терзавшей его головной боли и успел подхватить комитетчика за долю секунды до того, как тот рухнул на землю. -Давай-ка присядь…

-Все в порядке, - замотал головой Лавров, бледный как полотно. -Схожу лишь до заведующей, нашатырку попрошу. Ты уж сам попробуй выведать у этой пройдохи, где Рыжков намеревался секту обустроить. Справишься? – и, не дождавшись ответа, поковылял прочь к кабинету Нины Васильевны.

Я старался идти как можно быстрее – догадки терзали меня не меньше, чем головная боль. О том, где находилась секта Рыжкова, в материалах предоставленного Щукиным дела не было ни слова: никто из малочисленных свидетелей так и не смог указать точное место, куда тот отправлял последователей. Тем не менее, Порфирия знала гораздо больше, чем намеревалась сказать – если она назвала меня собратом Рыжкова, то это значит, что, по ее мнению, мы как-то связаны с ним. И, хоть я не мог вспомнить ничего из прошлой жизни, что могло бы пролить свет на нашу с ним связь, то в биографии Порфирии мог быть какой-то ключ к моему прошлому, ведь, по ее словам, я был как-то причастен к ее заключению.

Дойдя до с интересом наблюдавшей за нами Нины Васильевны, я безапелляционно заявил ей, что мне нужен допуск к картотеке с медицинскими картами постояльцев, от всей души надеясь найти там хоть сколько ценную информацию. Она попробовала было поспорить, не желая пускать меня без соответствующих процессуальных документов, но я пригрозил, что проведу опрос стариков на предмет рукоприкладства в санатории (а я уже успел заметить несколько постояльцев с синяками), и тогда будут основания перевернуть здесь вообще все вверх дном, поэтому уже спустя несколько минут заведующая провела меня в пыльный кабинет, где стояло несколько картотечных шкафов.

Мне повезло, что несмотря на свой непрезентабельный вид, архив велся довольно скрупулезно: мало того, что личные дела были отсортированы по алфавиту, так еще и в каждом деле находилась краткая автобиография постояльца, написанная им лично, либо записанная с его слов (Нина Васильевна с гордостью отметила, что это ее идея – зафиксировать на бумаге период жизни постояльца до попадания в санаторий). Наскоро пролистав биографию «мадам de mort», я нашел скупую строчку о том, что она была осуждена в тысяча девятьсот сорок пятом за «антисоветскую деятельность, выражающуюся в подрывании духа раненных солдат в Иседонском госпитале № 3946».

Не найдя никаких подробностей о том периоде жизни предсказательницы (следующее, что она о себе сообщала, это то, что через три года была освобождена благодаря чьему-то покровительству), я попробовал было узнать что-нибудь у Нины Васильевны, работавшей в то время в госпитале медсестрой, но та лишь растерянно пожала плечами, пояснив, что была слишком занята своими непосредственными обязанностями по уходу за раненными, чтобы наблюдать за трущимся рядом жульем, среди которого замечала и нынешнюю постоялицу.

Решив попробовать еще раз переговорить с Порфирией Ивановной, я наскоро сделал записи в свой блокнот и собрался было уходить, как вдруг заметил в углу потемневший от старости деревянный шкаф, двери которого были опечатаны бумажными пломбами.

-Что в нем хранится? – спросил я у заведующей.

-Медкарты находившихся здесь во время войны солдат, - ответила женщина. -Их должны были забрать еще после свертывания госпиталя, но отчего-то так и не вывезли.

-Откройте, - прошептал я; нутро подсказывало мне, что я обязан заглянуть в эти дела.

Нина Васильевна неохотно открыла шкаф, где друг на друге стояли картонные коробки, до отказа набитые небрежно заполненными медицинскими картами. Здесь, в отличие от остального архива, не было того упрощающего поиск порядка, однако медкарты все же были расфасованы по годам поступления раненных в госпиталь. Отыскав коробку с надписью на боку «1945», я начал перебирать пожелтевшие документы и вдруг нашел то, от чего голову пронзила такая острая боль, что я жалобно заскулил.

-С вами все в порядке? – с опаской спросила заведующая.

-Позовите… позовите моего коллегу, - выдохнул я, подавив отчаянное желание попросить какого-нибудь мощного обезболивающего. -Нам пора идти.

Заведующая бросилась за Щукиным, пока я спешно дописывал в мемуары то, что вычитал в раскрытой медицинской карте с моим именем: в феврале сорок пятого, после боев в Познани я был экстренно госпитализирован в госпиталь № 3946 со сквозными ранениями тела от крупнокалиберного оружия. Вместо результатов лечения же было указано, что «Вячеслав Лавров самовольно покинул госпиталь через три дня после поступления». Эта фраза была выделена красной пастой, словно и сам записывающий не мог поверить в сей маловероятный факт.

***

Серая «Победа» неслась прочь от интерната с огромной скоростью, заставляя взмывать в воздух опавшие листья стоявших по обочинам деревьев. Щукин напряженно молчал, с тревогой наблюдая за следователем, вцепившимся в руль с такой силой, что побледнели костяшки. Конечно, он не мог похвастать тем, что хорошо знал нынешнего Лаврова – по крайней мере за те десять лет, что прошли после Войны, они виделись только если во время встреч сослуживцев, - однако Щукину все же казалось, что работающие в Комитете люди должны обладать отменным не только физическим, но и психическим здоровьем. С сидящим же на водительском сиденье человеком явно происходило что-то не то с того момента, как они посетили интернат, и дело было не в его чрезмерной бледности из-за терзавших голову болей, а в том, что вместо спокойного, неизменного уравновешенного Лаврова, Щукин теперь видел перед собой находящегося в состоянии сильного душевного волнения человека, узнавшего нечто такое, что перевернуло его мировоззрение с ног на голову.

«Было ли правильным решением обращаться к нему?» - вдруг подумал Анатолий. «Будет ли от его помощи хоть какая-то польза?».

-Тебе нужно отдохнуть, - вдруг хрипло сказал Лавров. -Скажи, где ты сейчас живешь, я отвезу. А я пока проверю кое-какую версию…

-Ну уж нет! – запротестовал Щукин. -Все равно спать не смогу, пока не поймаю Рыжкова, поэтому поеду с тобой!

-Ладно, - нехотя согласился комитетчик. -Что ты узнал от Порфирии? – спросил он после недолгого молчания.

-Да какой-то бред, - отмахнулся Щукин. -Дескать, пока ты лежал в госпитале после ранения, то ее предсказания о смерти не сбывались, от чего она мигом потеряла расположение раненных солдат, и кто-то сдал ее комиссару. И лишь то, что, цитирую: «таких как ты не было рядом в лагере, позволило ей завоевать расположение начальника в лагере». Кстати, ты не говорил, что лежал здесь!

-А зачем? – тихо произнес Лавров. -К чему тебе эта абсолютно бесполезная информация?

Щукин пожал плечами и уставился в окно, за которым в августовских сумерках мимо пролетали частные дома и ржавые гаражи, стоящие на окраине Иседонска – «Победа» выезжала за город. Он начал размышлять о том, что же за «версию» хотел проверить следователь, и сам не заметил, как его начало сильно клонить в сон – сказывалась предыдущая бессонная ночь на службе вкупе с пережитыми тревогами и сомнениями.

-Что-то еще она говорила? – вопрос Лаврова донесся до Щукина сквозь пелену дремоты.

-Чтобы я не верил таким как ты «вековикам». Дескать, ей еще мать про таких рассказывала…

-Видимо, сходит с ума наша мадам, - чужим голосом отозвался Лавров.

-Видимо… - после этого в салоне воцарилась тишина и Щукин захрапел.

Снилась ему Познань зимой сорок пятого и, судя по тому, как свободно ходили некоторые красноармейцы посреди руин города-крепости, близилась окончательная капитуляция немецкого гарнизона. Командиры нещадно ругали своих подчиненных, замечая их легкомысленно шагающими посреди обманчиво безобидных развалин, но солдаты, прошедшие беспощадную мясорубку января–первой половины февраля, лишь беспечно махали рукой в сторону зиявших выбитыми окнами древних зданий – дескать, врагу ведь там даже и спрятаться негде! Однако такая недооценка зажатого в угол врага то и дело служила плохую службу: то тут, то там вспыхивали мелкие стычки с солдатами засевшего в Форте Виняры гарнизона, пытавшимися покинуть город в тайне от коменданта цитадели, решившего держать оборону до конца.

В какой-то момент некоторые из красноармейцев с негласного одобрения командования сформировали небольшие отряды и устроили «охоту на крыс» (так они прозвали нацистов, сбегавших из Форта), яростно отбивавшихся несмотря на свое явно обреченное положение. Судя по тому, как светило солнце, впервые за много дней нашедшее прореху в мутной пелене туч, Щукин понял, что причуды Морфея занесли его в восьмое февраля сорок пятого – в день, когда он вместе с Вячеславом Лавровым, Алексеем Бобровым и Василием Власкиным обнаружил группу из пяти фрицев, укрывшихся в двухэтажном хозяйственном здании, на удивление хорошо сохранившемся.

Отпустив польского мальчишку, показавшего им «крыс», Бобров, выбранный на роль командира их импровизированного отряда благодаря огромному военному опыту, решил подобраться к немецкому укрытию со стороны огороженного деревянным забором двора. Остальные безоговорочно бросились выполнять приказ, кажущийся им единственно правильным: со стороны пустынной улицы у здания было несколько больших окон, представлявшихся отличными пунктами наблюдения, в то время как полный различного мусора двор можно было рассмотреть лишь через подвальное оконце – единственное в глухой кирпичной стене. Согласно плану, через него должен был пролезть имевший самые скромные габариты Щукин и открыть остальным стальную дверь черного хода, чтобы те оказались прямо в убежище ничего не подозревающих беглецов.

«Но там же стекло» - вдруг засомневался Власкин, когда остальные уже собирались начать украдкой пробираться вперед. «Разобьем его – считай заявим о себе…».

«Ничего они не услышат» - отмахнулся Бобров. «Дождемся, когда артиллерия начнет греметь поблизости, либо когда “Ильюшины” сто семьдесят пятого полка устроят налет – за таким грохотом звон стекла никто не услышит!».

Согласившись с доводами своего предводителя, отряд осторожно двинулся к приземистому зданию, прячась за аккуратно сложенными в стопки деревянными паллетами, кучами битого кирпича и грудами холщовых мешков, набитых строительным мусором. К заветному окну, до которого оставалось сто метров открытого пространства, вызвался идти Лавров, чтобы оповестить других в случае опасности. Пригнувшись, он быстро перебежал двор и, дождавшись как нельзя кстати полетевших на очередное боевое задание штурмовиков Ил-2, одним движением разбил прикладом автомата пыльное стекло подвального окна.

Как было известно Щукину из услышанного позже рассказа Лаврова, он тут же заглянул в темный подвал, полный коммуникационных труб и громад механизмов, похожих на заводские станки. После дневного света, Лавров толком не смог разглядеть помещение в деталях, однако в этом не было смысла – в подвале было полно мест, где враг мог спрятаться незамеченным, пусть даже там было бы куда лучшее освещение. Однако где-то выше этажом он уловил выкрики на немецком языке и, решив, что ничего не подозревающие фрицы держатся вместе и это отличная возможность ликвидировать их всех разом, махнул рукой остальным.

Теперь настал черед Щукина. Его терзали нехорошие предчувствия, но отказаться от своей роли не мог: зачем тогда рисковал своей жизнью Слава? Пригнувшись, он быстро побежал через двор, но стоило ему пересечь половину пути, как вдруг в окне возникло дуло пулемета MG-42, в народе прозванного «Косторезом». Щукин остановился как вкопанный. Он через многое прошел во время Войны, но по счастливой случайности, смерть всегда обходила его стороной, и он никогда не попадал в по-настоящему опасные для жизни ситуации. Теперь же Судьба будто решила сыграть с ним злую шутку: поначалу внушив ему мысль о собственной «счастливой звезде», она поставила его перед неминуемой смертью.

Конечно, можно было броситься в сторону попытавшись уйти с линии огня и укрыться за кучами кирпича, но внутренне Щукин понимал, что это абсолютно бессмысленно: ширины оконного проема достаточно, чтобы простреливать весь двор, а имевшиеся в его распоряжении ненадежные укрытия бронебойные пули немецкого пулемета прошьют так же легко, как нож проходит сквозь масло. Поэтому он просто застыл на месте, надеясь на чудо. И оно свершилось – Лавров бросился вниз на землю, загородив своим телом «Косторез». Послышалась короткая очередь, от которой Лавров дернулся словно тряпичная кукла, а затем пулемет умолк.

«Вперед!» - взревел Бобров. «Кидайте в подвал гранаты!».

***

Щукина вырвало из сна довольно чувствительно - он проснулся от удара головой о дверь; за окном мелькали темные силуэты склонившихся к ухабистой дороге деревьев.

-Где это мы? – удивленно спросил он, все еще не до конца придя в себя после яркого, больше похожего на видение, сна.

-Точно не знаю, - напряженно ответил комитетчик, то и дело нервно поглядывая в зеркало заднего вида. -Скажу лишь, что четверть часа назад съехали на неприметную лесную дорогу с Чудского тракта, в районе сорокового километра.

-А какого черта мы на нее съехали?! – Щукин начал злиться из-за неопределенности ответов спутника.

-Говорил же, надо проверить одну версию, - последовал скупой ответ. -И вообще, я не заставлял тебя ехать с собой.

-Да ты хоть скажи, в чем твоя «версия» заключается-то!

-Скажу, когда уберемся от этого проклятого грузовика, что следует за нами по пятам, куда подальше, - рявкнул комитетчик.

Наконец и Толя заметил таинственного преследователя, что увязался за нами по пятам, стоило мне свернуть на неотмеченную на современных картах дорогу. Этот ведущий к урочищу Безвременное (местоположение которого я нашел лишь на лежащей в бардачке военной карте) путь был замаскирован со знанием дела: поперек дороги был протянут трос с подвешенным к нему кустарником, отчего казалось, будто неприметный съезд с шоссе упирается в непроходимую чащу. Однако благодаря тому, что подобные ухищрения были мне знакомы по Карельскому фронту, где финны успешно маскировали военные объекты, мне удалось обойти маскировку и направить служебный автомобиль вглубь леса.

Уже спустя несколько минут езды по постепенно ухудшавшейся дороге, за нами увязался грузовик, до того скрывавшийся в ночном мраке посреди деревьев. Он не включал фар и я, наверное, довольно долго не смог бы его заметить, если бы в какой-то момент его водитель то ли случайно, то ли намеренно не пережал газ, отчего мощный двигатель оглушающе взревел в ночной тиши. В свете луны мне удалось заметить силуэт двигавшегося за нами автомобиля с развевающейся по сторонам, словно одеяние призрака, маскировочной сетью. Выглядело это довольно жутко, хотя грузовик, по крайней мере пока, двигался на некотором расстоянии и не предпринимал попыток догнать нас, что он бы с легкостью сделал на своих проглатывающих ухабы огромных колесах.

Я уже успел не один раз проклясть свое решение поехать в урочище в ночи, хотя отлично понимал, что едва ли смог бы поступить иначе. Вот уже сколько лет я терзался вопросом своего происхождения – ни единого намека на то, кто были мои родители, и где я родился, не содержалось в моих записях. Наверняка родные, если они были еще живы, терялись в догадках о том, куда же я пропал, но найти хоть какие-то воспоминания о них в своей дырявой памяти я никак не мог. Конечно, информацию об этом наверняка можно было найти в личном деле, но приказом Главного управления личные дела сотрудников хранились под грифом «совершенно секретно», недоступные для прочтения даже тем, на кого они заведены. К тому же, я старался особенно не афишировать свои проблемы с памятью – некоторые коллеги и без того меня недолюбливали, считая довольно эксцентричным.

Поэтому, когда я увидел в медицинской карте место своего рождения – то самое урочище Безвременное, - то тут же решил туда поехать. Правда, не удалось отделаться от назойливого спутника, но в конце концов, он мог бы быть мне полезен. Кто знает, вдруг в урочище и вправду можно было найти следы Рыжкова – ведь почему-то назвала нас Порфирия Ивановна «собратьями по проклятью»? Возможно, мы и вправду были как-то связаны…

Щукин выудил из кобуры свой табельный «Токарев», который великодушно посоветовал ему взять с собой Бобров, и дослал патрон в патронник. Словно в ответ на это, пыхтящий позади грузовик яростно взревел мотором, вдруг начав быстро сокращать расстояние. Как назло, в лесном коридоре не было ни единой прорехи, куда можно было бы нырнуть, избежав столкновения с явно безумным преследователем; не имея иного выбора, Лавров, в свою очередь, тоже увеличил скорость, от чего подвеска «Победа» начала жалобно стонать, моля о пощаде.

-Приоткрой дверь и готовься выпрыгивать! - прокричал комитетчик, стараясь перекрыть шум. -Нас явно гонят в ловушку!

Уже вскоре Анатолий понял, на что был расчет водителя грузовика: за небольшим поворотом его жертв ожидала широкая канава, прокопанная на всю ширину дороги – свет фар «Победы» выхватил ее из тьмы слишком поздно для того, чтобы успеть остановиться.

-Прыгай! – скомандовал Лавров, но это было излишне – понимая патовость ситуации, Щукин и сам уже сообразил, что пора экстренно покинуть автомобиль.

Крепко приложившись о влажную почву, хвойный ковер на которой несколько смягчил удар, милиционер тут же откатился в сторону, под укрытие стоявших частоколом вековых сосен. С глухим звуком «Победа» рухнула в яму, больше чем наполовину уйдя под землю; наружу остался торчать лишь багажник. Спустя мгновение из-за поворота вылетел грузовик, и с оглушительным грохотом влетел в поверженную жертву, смяв ее заднюю половину щитом из толстых стальных труб.

«Твою мать!» – выругался про себя Щукин. «Надеюсь, Слава успел выпрыгнуть».

Ожидая дальнейшего развития событий, он с тревогой наблюдал за грузовиком, сжимая в руках чудом не выпавший пистолет. В лунном свете можно было различить некоторые детали «железного монстра» – арочные колеса высотой по грудь взрослому мужчине; защищающий от повреждений щит на капоте, похожий на локомотивный «метельник»; закрытый приваренными к друг другу стальными листами борт, - все это делало обычный сто пятьдесят первый ЗИС «франкенштейном», достойным показа на выставке народной инженерной мысли.

Наконец дверь грузовика хлопнула, и высокая темная фигура подошла к поверженной «Победе» с канистрой в руках. Послышался звук льющейся жидкости, после чего неизвестный чиркнул спичкой и бросил ее прямо в канаву с автомобилем, от чего тот мигом занялся задорно гудящим пламенем.

-Я ведь просто к вам в общество хотел попасть, - вдруг услышал Щукин, с изумлением наблюдая за тем, как к фигуре в камуфляжном костюме подошел Лавров с поднятыми руками. -Ненароком услышал от знакомого, что где-то здесь помогают долгую жизнь обрести, вот и поехал искать. А как вашу махину позади увидел, так испугался до чертиков…

-Что ты говоришь, - протянул незнакомец, в руках которого Щукин разглядел обрез охотничьего ружья. -А почему тогда не остановился в начале дороги, как положено?

-Да я же говорю, что случайно разговор об обществе подслушал, - извиняющимся тоном ответил Лавров. -Деталей и правил не знаю, уж так вышло.

-Тогда полезай в кузов, довезу, - хмыкнул незнакомец. -А за машину извиняй – тут у нас недоброжелателей хватает, вот и приходится кое-какие меры предосторожности принимать.

Он подвел комитетчика к борту грузовика и тщательно обследовал его карманы.

-Личный дневник, - пожал плечами Лавров, когда незнакомец выудил из внутреннего кармана его куртки толстый блокнот с импортной шариковой ручкой. -Веду, чтобы потом внукам дать почитать.

Быстро перелистав страницы блокнота и не найдя между ними ничего подозрительного, мужчина в камуфляже вернул дневник и велел залезть в кузов, после чего запер двери из листов железа на щеколду, и направился к кабине. Не теряя времени попусту, Щукин рванул к кузову, намереваясь узнать у следователя, что происходит.

-Какого черта ты делаешь? - прошипел комитетчик, когда Щукин, улучив момент, незаметно проскользнул к грузовику и отпер кузов. -Твое дело проследить за грузовиком, тут недалеко должно быть! А остальное… - последние слова потонули в грохоте запущенного двигателя «франкенштейна».

Быстро сообразив, что Лавров сдался в лапы злоумышленника по своей воле, Щукин быстро вернул на место игравший роль двери лист железа и задвинул щеколду, после чего отошел в тень.

«И во что я только вляпался!» - в сердцах подумал он. «Заключенный сбежал, а сотрудника Комитета, помогавшего мне в несанкционированном расследовании, увез неизвестный! Может, стоит обратиться за помощью, пока чего еще похуже не стряслось?».

С такими мыслями Щукин смотрел вслед грузовику, наконец включившему фары и неторопливо пробиравшемуся сквозь ночной лес. Он действительно намеревался уже повернуть назад и вызвать подкрепление, но в последний момент вспомнив ту уверенность, с какой Лавров отдавал ему последнее наставление, все же пошел вперед, молясь о том, чтобы дорога не имела ответвлений.

МоЙ неДалеКий товариЩ чуть НЕ испортИлл всЕ ДЕЛо!! чеРТ писать невОЗМожно – наЧАЛо тряСтИ

Итак, мы наконец-то выехали на относительно ровную дорогу. Сквозь щели в кузове я вижу, что уже начинает рассветать, а это значит, что сейчас около четырех утра. Антон Рыжков совсем рядом со мной, буквально за стенкой – он ведет грузовик. Его лицо я сразу узнал там, возле полыхавшей «Победы», по фотографиям из личного дела. Возможно, стоило его задержать на месте, но, во-первых, он был вооружен и, очевидно, знает окрестности, что позволило бы ему скрыться без труда, а во-вторых, я предположил, что узнать тайну его секты можно только оказавшись внутри нее. Конечно, была вероятность, что он решит пристрелить меня на месте, но я надеялся успеть прочитать его намерения.

Как бы то ни было, Щукин своим благородным порывом чуть все не испортил. Возможно, не будь Рыжков столь обрадован моему желанию вступить в секту, что несколько усыпило его бдительность, он бы увидел моего «спасителя», и все полетело к чертям… Но, к счастью, этого не произошло.

Я не знаю, что меня ждет дальше, но у меня есть некоторые опасения, вызванные радостью Рыжкова относительно моих слов о намерении стать неофитом. Когда я еще только обучался работе и изучал рассекреченные архивные дела НКВД, мой наставник особое внимание уделял тем случаям, когда истинный виновник так и не был найден; он это делал для того, чтобы я изучил ошибки следствия. Так вот, среди этих дел мне запомнились «добровольные» массовые сожжения людей в различных глухих местах – не столько самим фактом случившегося, сколько количеством жертв: с каждым разом их было все больше. Тогда мне пришла неожиданная мысль, будто идейный вдохновитель сего безумного действа пытался нащупать то количество жертв, что было необходимо для свершения некого ритуала... Как знать, может Рыжкову как раз и не хватало одного человека до заветного числа?

Сквозь щель вижу, что проехали поворот в сторону, поэтому кидаю дневник в качестве знака. Щукин, верни мне его, здесь все выдумка.

***

-Проклятье! – воскликнул запыхавшийся от долгого бега рысцой Щукин, добравшись до места, где дорога делилась на две одинаковые ветки, уходящие в разные стороны; определить, по какому именно пути недавно проехала машина, было невозможно из-за толстого хвойного ковра, скрадывающего отпечатки колес.

Потоптавшись на месте, милиционер решил было, что жизнь подкидывает ему еще один явный намек на то, что самое время обратиться за помощью, но вдруг увидел в лучах восходящего солнца, упорно пробивающихся сквозь густые кроны, знакомый блокнот, лежащий чуть дальше по правой дороге. Рассудив, что это оставленный Лавровым знак, Щукин направился было вперед, но внезапно долетевший до его ушей отзвук детского плача заставил мужчину застыть на месте. Изо всех сил прислушиваясь к звенящей тишине раннего утра, нарушаемой лишь тихим шелестом листвы и далеким гулом «франкенштейна», Щукин подумал было, что у него начались слуховые галлюцинации, вызванные усталостью… Но тут звук повторился – где-то неподалеку действительно плакал ребенок. Недолго думая, Щукин пошел прямо на звук: по натоптанной тропе, отходящей влево от дороги.

Через какое-то время всхлипывания начали стихать, а потом и вовсе затихли; однако Анатолий решил не звать мальчугана, опасаясь, что его могли попросту вести в ловушку – как он уже успел убедиться на практике, в этих урманах к чужакам относились враждебно. Он уже думал было повернуть назад, пока не стало слишком поздно, как вдруг где-то совсем рядом раздался дрожащий детский голос, временами прерываемый сухим кашлем, принадлежащим скорее древнему старику, нежели ребенку.

-Папочка, ну как ты там? А я вот тебе новости принес: душегуб наш проклятый еще одну жертву в свои лапы поймал! Видно было, что обрадовался до одури – заместо не приехавшего бедолаги, в последний момент одумавшегося, прямо в его сети другой дурачок самовольно угодил! Но вот, что странно: в машине было двое, и пока один сдавался Рыжкову, второй за этим наблюдал с пистолетом в руках… Может, они наоборот хотят не дать случиться огненной бане?

Терзаемый отчаянным любопытством, Щукин прошел вперед, оказавшись на небольшой вытоптанной поляне, посередине которой несколько огромных, покрытых мхом валунов окружали наполненный бурлящей водой узкий провал в земле, диаметром не превышающий обычный деревенский колодец. На одном из камней лежала одетая в тряпье фигура, скрюченными руками держась за край валуна и обращая свою речь прямо к необычному лесному ключу. Подойдя чуть ближе, Щукин сумел разглядеть выглядывающие из-под рубища покрытые старческими пятнами тощие голени и выбивающиеся из-под фетрового колпака редкие седые волосы. Ему вдруг стало жутко: картина безумного старика, говорящего детским голосом, заставила Щукина испытать ощущение чего-то неправильного.

-Эй, ты, - окликнул он старика нарочито громким голосом, за которым постарался замаскировать страх. -Чего ты там про огненную баню говорил?

Фигура замерла, словно застигнутая за чем-то неприличным, а затем, не успел Щукин опомниться, в два счета сползла с камня и бросилась наутек прямо в лес, ломая ветки.

-Чтоб тебя! – ругнулся милиционер, ринувшись следом.

Прошло каких-нибудь полминуты, прежде чем незнакомец в черном одеянии исчез. Щукин так и не понял, как это произошло: вот он видел перед собой темный силуэт оказавшегося на удивление резвым старика, как вдруг тот резко пропал, словно слившись с окружающим пейзажем. Не желая углубляться вглубь незнакомого леса, милиционер повернул назад, надеясь найти обратный путь по изломанным кустам, как вдруг услышал где-то над головой знакомый детский голос.

-А я ведь знаю тебя! Ты был с тем, кто Душегубу в руки сдался! Скажи, а почему ты вместе с товарищем не пошел?

Щукин оглянулся по сторонам, так и не установив, откуда с ним разговаривают; казалось, что голос раздается изо всех окружавших его деревьев разом.

-Я из милиции, - признался он. -Мы с коллегой Антона Рыжкова поймать пытаемся.

-Да ты что! – присвистнул лес. -Небось, и огненной бане помешать хотите?

-Хотим, - согласился Щукин, совершенно не понимая, о чем идет речь.

-А от меня что надо?

-Да мне бы просто понять, что тут происходит…

-Ну, тут я могу помочь, - с этими словами из-под корней толстого кедра, между которыми находился неразличимый чужим глазом лаз, выбрался старик, отряхиваясь от древесины. -Меня Авдотием звать, я навроде как кладезь местных историй да сплетен – шныряю в округе незаметным, много чего вижу да слышу.

Теперь, когда безумец стоял прямо перед ним, Щукин видел на его дряблой шее глубокий свежий шрам от пореза чем-то острым. Несколько мгновений оценивающе поразглядывав чужака на удивление яркими голубыми глазами, старик чему-то ухмыльнулся, от чего его рот стал похож на прорезь пилой в стволе дерева, после чего заговорил.

-Итак, где-то в начале восемнадцатого века, во время активного освоения Урала и Сибири, в этих землях поселился беглый каторжник Иван Непомнящий, утверждавший, что напрочь забыл свою прежнюю жизнь. О его преступном прошлом говорило лишь клеймо на лбу в виде буквы «Б», означавшее, что сей персонаж был осужден за участие в неком бунте. Впрочем, тогдашним заводчикам было, по большей части, плевать на прошлое человека, если он был готов по четырнадцать часов к ряду терзать горные недра, рубить лес или кормить шихтой пышущие жаром печи. Поэтому, когда Непомнящий пришел к Демидовым и заявил, что является опытным рудознатцем и готов принести пользу, то его тут же взяли на службу, не обращая внимания на его статус беглого.

Однажды, во время своих поисков Иван по пояс провалился в карстовую пустоту, в последний момент будучи ухваченным одним из своих помощников. Поначалу он думал было, что наткнулся на обычную подземную полость, которых полно в этих краях, но посветив вниз фонарем увидел, что пещера больше похожа на подземную кумирню – там находились деревянные истуканы с висящими посередине грубо вытесанных тел глиняными тарелками для подношений. Недолго думая, Иван спустился вниз со своими верными людьми и обнаружил, что под землей находится самая настоящая подземная деревня, где живет необычный народ – это были бледные люди с белыми, словно молоко, глазами. Поначалу рудознатцы подумали было, что жители ослепли от долгого нахождения под землей, но, как оказалось, те прекрасно видели в темноте, почти не пользуясь источниками света.

Белоглазые выглядели мирно и хоть относились к чужакам настороженно, но все же не предпринимали попыток прогнать их. А зря: наш предок со своими товарищами, решил воспользоваться безобидностью подземного народа и ограбил кумирню, вынес лежащие в тарелках дары в виде блестящих драгоценных камней, не внимая увещеваниям чудного народа, с ужасом взиравшего на происходящее. Насколько мне известно, Непомнящий потом еще несколько раз предпринимал попытки найти подземную деревню, чтобы в ней поживиться, но сколько он не старался, так и не нашел туда вход – прежний же оказался полностью затоплен кипящей водой. Собственно, возле него ты меня и нашел.

-Очень интересно, - съязвил Щукин, посчитавший рассказ выдумкой безумца. -Я лишь еще больше запутался…

-Да ты подожди, - обиделся Авдотий. -Я же еще самого главного не рассказал.

-В общем, через какое-то время Непомнящий понял, что зажился на свете, - продолжил старик. -Он дожил до девятого десятка – это во времена, когда пятидесятилетнему уже готовили колоду! Его мучали отчаянные боли по всему дряхлому телу, с каждым днем все больше слабел разум, поэтому Иван решил утопиться. Бросился, значит, в быстротечную Чудновку и быстро пошел на дно – плавать он никогда не умел. Он даже почувствовал, как вода наполняет легкие, а сознание начинает угасать и успел обрадоваться, что вот он – конец мучениям! Но не тут-то было.

Пришел в себя Иван на следующее утро, жив-живехонек. И тогда не к месту услужливая память преподнесла ему слова одного из белоглазых в кумирне, услышанные во время грабежа: «Боги сделают вас и ваших потомков бессмертными».

Тогда-то, когда рудознатцы услышали эту угрозу, то лишь усмехнулись – кто же не хочет бессмертным стать, дескать. Вот только бессмертие сие оказалось ловушкой: тело дряхлеет, да разлагается, как и положено живой материи, а вот смерть не наступает. Пораженный внезапной догадкой, Иван посетил окрестные деревни, где расселились участвовавшие в том злодеянии его люди и с горечью обнаружил, что проклятье и вправду было наложено: ни один из его прежних подельников так и не умер. Кто-то сошел с ума, кто-то изуродовал свое тело многочисленными попытками самоубийства – но все были живы.

-Ты хочешь сказать, что Рыжков – потомок кого-то из этой шайки? – осенило Щукина, пораженного рассказом.

-Именно, - кивнул старик. -Да и не только Рыжков; я тоже, к сожалению. Вековиками таких как мы кличут. Как-то я себе горло решил в отчаянии порезать, да всего чего добился, так это голос слегка изменил. Ладно хоть в голову стрелять не стал, хотя и хотел поначалу – недавно вот один такой же горюн поведал, что, если пуля в голове застрянет, так памяти можно лишиться, да еще и от болей потом будешь долго мучаться, - с горечью закончил он.

Щукин разом поверил в услышанное. Уж слишком многое сходилось: проделанный Рыжковым трюк с внезапным «оживлением», чудесное избежание гибели от пуль пулемета Лавровым…

«Но это значит, что и Слава вековик!» - внезапно понял милиционер. «Но почему же он тогда ничего не помнит? Неужели стрелялся…?».

-А что с огненной баней?

-Ах, да, - хлопнул себя по лбу старик. -В общем, с помощью нее Рыжков хочет смерть запутать, чтобы она его все же забрала. Начал-то он с того, что попробовал умаслить тех самых богов, что на дне Кипящего ключа покоились, всех вековиков туда скинув связанными – даже тех, кто уже давно был в землю закопан и в гроб окованный железными прутьями заколочен, когда совсем вид человеческий потерял, да тайну вокруг нашего проклятья посторонним мог раскрыть. На дне отец мой; мать-то избежала проклятья, из смертных была… Но не помогло это Рыжкову.

Тогда решил он огненную баню устроить – считается, что если смерть ходит где-то рядом, то может и вековика зацепить ненароком. Вроде как не разберет в суете, что нельзя таких как мы брать. Обычно-то, пока вековик рядом, то смерть будто бы избегает поблизости шастать, если уж нет особенной на то необходимости, но если ее клиентуры чересчур много становится, то все равно начнет свою жатву, несмотря ни на что.

-Я так понимаю, что Рыжков хочет массовое убийство совершить?! Так чего же ты мне сразу этого не сообщил – сейчас же каждая минута на счету! – в гневе воскликнул Щукин.

-Так ты ведь сам хотел разобраться, что здесь происходит, - хихикнул Авдотий. -К тому же, я короткий путь знаю, благодаря которому ты немногим позже Рыжкова к урочищу придешь, - последние слова заставили Щукина, уже было рванувшего в обратный путь, остановиться.

-Показывай давай! - рявкнул милиционер.

Не говоря ни слова, Авдотий повел милиционера за собой по еле заметным звериным тропкам, огибающим непроходимые ветровалы и глубокие овраги. Спустя двадцать минут бодрого марша по урманам, путники вышли к заросшей ограде старого кладбища, полного разрытых могил. За последним людским пристанищем тайга расступалась, открывая взору небольшую деревушку из пары десятков домов, часть которых, судя по их обрушившимся внутрь крышам, была давно брошена, в то время как другая неумело обжита: виднелись наспех сколоченные хозяйственные пристройки и подпирающие стены распорки.

-Откуда ты это все знаешь, про огненную баню? Неужели от самого Рыжкова узнал? – Щукин наконец задал спутнику мучавший его всю дорогу вопрос. -Что-то не верится мне, будто он с кем-то говорил об этом…

-Знаю и все, - отрывисто бросил Авдотий, в глазах которого мелькнуло нечто, от чего Щукина бросило в дрожь.

«Эге, а этот “божий одуванчик” еще большим душегубом может быть, чем Рыжков. Может, совесть его заела, а может надеется, что проклятье спадет, если он невинным душам спастись поможет».

-Ладно, поговорим еще. Куда дальше идти?

-А вот прямо через это кладбище, - махнул рукой Авдотий. -Дальше я не пойду, даже не проси. И дам тебе совет: увидишь поблизости от себя фигуру в погребальном саване – беги со всех ног. Рыжков, когда кладбище осквернял да заключенных в землю вековиков извлекал, одного упустил – Митя Андронов, несколько лет назад погребенный, сбежать умудрился. Разума там, понятное дело, уже давно нет, одна лишь иссушенная плоть, терзаемая невыносимой болью.

-Ну, спасибо, - с сарказмом сказал Щукин, после чего пошел сквозь оскверненное кладбище прямиком в деревню.

Место, куда меня привез Рыжков, представляло собой скопище ветхих домов на крутом берегу темной реки, посреди которых возвышалось свежее строение – широкий сруб из толстенных бревен, способный вместить, по скромным прикидкам, несколько десятков человек. Возле глухих стен без единого окна здания с плоской крышей толпились в очереди какие-то люди, по одному проходившие внутрь сквозь узкую дверь после тщательного досмотра, проводимого двумя крепкого вида парнями с покрасневшими от усердия лицами.

Грузовик заехал в пустой коровник, ныне игравший, судя по мельком увиденным мной автомобильным запчастям в стойлах, роль гаража. Я думал, что Рыжков сразу же выпустит меня и поведет знакомиться с сектой, членов которой, судя по всему, я видел входящими в похожее на огромную баню сооружение. Но нет, несмотря на его явную радость от моих слов о намерении вступить в общество, смысл которого до сих пор так и не был ясен, Рыжков не стремился меня выпускать из кузова, вместо того пойдя на улицу раздавать какие-то указания стоящим в очереди людям.

Первым делом я решил было найти способ покинуть мое временное пристанище, однако затем, слегка поразмыслив, пришел к выводу, что стоит придерживаться первоначального плана и попытаться внедриться в тайное общество, узнав его секреты изнутри, нежели вести наблюдение со стороны. Пока я сидел и на всякий случай продумывал свою «легенду» как можно подробнее, в стойле по правую руку от меня, где под брезентом можно было угадать очертания автомобильных колес, раздался какой-то шум. Прильнув к щели между листами кузова, я с изумлением наблюдал, как из-под брезента с трудом выползла узкая фигура в потемневших от времени и грязи лохмотьях, в прорехах которой виднелись остатки тела. Я не ошибся, когда написал «остатки тела»: это существо (язык не поворачивается назвать его человеком) обладало кожным покровом едва ли более целым, чем его погребальный саван, являя миру такие интимные вещи, как кости скелета и гниющие внутренние органы.

Эта живая мумия, подгребая левую ногу, обошла автомобиль по кругу; когда она приблизилась к кузову, в нос мне ударил до того замаскированный удушливым выхлопом «франкенштейна» трупный запах. К моему ужасу, я начал слышать, как щеколда отодвигается в сторону – оглянувшись по сторонам и убедившись, что рядом со мной нет ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия, внутренне содрогнувшись я приготовился вступить в самый омерзительный рукопашный бой в своей жизни. Однако тут послышались быстрые шаги со стороны ворот коровника, и существо оставило щеколду в покое, с удивительной скоростью прошмыгнув в свое укрытие под брезентом.

-Пойдем, - нетерпеливо скомандовал Рыжков, отперев дверь; первым моим порывом было сообщить ему о произошедшей чертовщине, но я его подавил, напомнив себе об одном из правил чекиста: обращать все, о чем не знает враг, в свою пользу.

Он повел меня в сруб, по пути назвав его «баней» - возле входа меня хотел обыскать один из тех крепких парней, но Рыжков сказал, что в этом нет необходимости, вместо этого велев охранникам заходить внутрь следом за нами. Стоило нам перешагнуть порог, как я почувствовал сильный химический запах, похожий на бензиновый; казалось, что все стены пропитаны неким горючим веществом. Гул, стоявший в помещении до нашего прихода, разом стих; сидящие за длинными столами люди разом повернулись к своему предводителю, шедшему впереди. В основном здесь находились старики, «завербованные», судя по всему, во время работы Рыжкова санитаром, но также было немалое количество людей среднего возраста – возможно знакомые бывших подопечных Нины Васильевны, либо же их родственники.

Рыжков подвел меня к дальнему столу, где одно из мест было незанято. По пути туда я успел подметить, что обстановка в «бане» была довольно скудна. Помимо столов, уставленных тарелками с незатейливой едой в виде обычной гречневой каши, иной мебели не было, а стены и вправду были глухими, без единого окна, как это я предположил на улице. Таким образом, единственным выходом наружу являлась та узкая дверь, через которую все и вошли. Наспех подсчитав количество голов, обращенных к Рыжкову, я прикинул, что в зале должно было находиться около сотни человек – от одной мысли, что за давка начнется, вздумай все ринуться к выходу, мне стало плохо.

-Я очень рад, что вы доверились мне и собрались сегодня, - говорил Рыжков. -Как вы отлично знаете, ваш земной срок не окончится, пока вы находитесь рядом со мной; болезни не смогут погубить ваши тела, покуда вы в нашем Обществе Жизни.

Вполуха слушая витиеватый рассказ Рыжкова о своей жизни, предназначенный, судя по всему, для новичков вроде меня, я схватил со стола бумажную салфетку и решил записать произошедшее со мной на тот случай, если память решит выкинуть фортель, оставив дезориентированным в этом чудном обществе. Пока я писал, внутренне посмеиваясь над явно лживыми словами Рыжкова о «явившемся ему откровении в божелесье», меня тронул за плечо сидящий рядом пожилой мужчина лет семидесяти.

-Что вы пишите? – спросил он, из-за отсутствующих передних зубов коверкая звук «Ш» и произнося его как «С».

-Я хочу написать книгу о столь великом человеке, - не отрываясь, ответил я.

-Похвально, - кивнул сосед по столу, отстав от меня.

Я продолжил было писать, слушая благодарности Рыжкова своим последователям, помогавшим ему в постройке «огненной бани», но тут мое внимание привлек звук защелкиваемого замка. Подняв голову, со своего места я увидел, что Рыжков один за другим продевает в утопленные особым образом проушины несколько больших замков, наглухо запечатывая единственный выход. Что он намерен делать?!

Отодвинув находящуюся рядом со входом маленькую деревянную дверцу размером с печную, скрывавшую уходивший куда-то вглубь стены канал, Рыжков поднес туда горящую зажигалку, таким образом воспламенив некое вещество, в характерном потрескивании которого я узнал порох. Он что-то говорит о бессмертии через «огненное очищение»; многие повскакивали со своих мест, заподозрив неладное; стены гудят, словно внутри них бушует пламя; а вот уже внутрь поползли языки дыма…

Щукин припустил со всех ног, когда увидел, что Лаврова ввели внутрь строения, замеченного им после того, как он прошел через кладбище. Он хотел было подсмотреть в окне, что происходит внутри, но убедившись, что стены представляют собой единый монолит с единственной запертой дверью, сквозь которую неясно доносилась речь Рыжкова, решил поискать инструмент, чтобы взломать дверь. Осмотревшись, Анатолий заметил на холме поблизости коровник с видневшейся за его приоткрытыми воротами громадой грузовика-«франкенштейна» и, недолго думая, рванул в его сторону.

Оказавшись в пыльном, полном темных углов помещении, милиционер сразу же почувствовал себя неуютно от ощущения, будто за ним кто-то наблюдает. В стойлах, находящихся в передней, наиболее освещенной части хлева он не увидел ничего, что можно было использовать для взлома двери, поэтому перед тем, как ступать в густую тень, начинавшуюся в нескольких метрах позади грузовика, он решил проверить «франкенштейна».

К изумлению Щукина, кабина оказалась не заперта; боясь спугнуть удачу излишней надеждой и оттого стараясь ни о чем не думать, он сунул руку за солнцезащитный козырек и наткнулся на лежащую за тонкой книжечкой, всунутой в карман, связку ключей, беспечно оставленных там водителем. Не помня себя от радости, он попытался завести автомобиль, но тот лишь несколько раз чихнул двигателем и заглох, никак не реагируя на дальнейшие попытки привести его в чувство. Решив, что отпущенный ему удачей кредит исчерпан, Щукин собрался уже было вылезать из кабины, как вдруг боковым зрением заметил какое-то движение в правом боковом зеркале: будто чей-то светлый силуэт скрылся за кузовом.

Вспомнив предостережения Авдотия насчет фигуры в погребальном саване, он выудил табельный пистолет, пребывая в полной готовности пустить его в ход. Щукин переводил взгляд с одного бокового зеркала на другое, каждое мгновение ожидая увидеть крадущегося вековика, но шли минуты, а никто так и не появлялся.

-Показалось, что ли, - прошептал мужчина, решив выйти из грузовика.

Он уже потянулся к ручке двери и потянул ее на себя, как вдруг за стеклом водительской двери внезапно возник изуродованный разложением живой мертвец, выползший из-под днища автомобиля. От неожиданности милиционер едва ли не заорал, но вид маячащего на расстоянии вытянутой руки лица, обтянутого землистого цвета кожей, местами отслаивающейся целыми лоскутами и обнажающей под собой серую кость, сковал грудь Щукина ледяным ужасом, заставив его издать лишь слабый писк.

Митя Андронов ощерился гнилыми остатками зубов, за которыми виднелся пришедший в движение отвратительного цвета язык и издал хриплый звук, слышимый даже из-за двери. Именно это и вырвало Щукина из оцепенения: прикрыв глаза руками от осколков, он выпустил все восемь патронов прямо в лицо вековику, едва не оглохнув от грохота выстрелов в кабине и противного звона разбившегося стекла. Кашляя от порохового дыма, Анатолий распахнул дверь и выскочил наружу, перепрыгнув растянувшуюся ничком фигуру в саване, но стоило ему направиться в сторону выхода, как в его ногу что-то крепко вцепилось мертвой хваткой.

Оглянувшись, он с изумлением увидел, что Андронов, чье лицо и прежде не вызывало симпатии, а теперь еще было раскурочено выстрелами вплотную, схватился за его ногу обеими руками с такой силой, что местами обнаженные сухожилия и связки напряглись, превратившись в натянутые струны.

-Какого…?! – в следующую секунду Щукин полетел вниз от сильного рывка за ногу и крепко приложился затылком о деревянный пол, от чего коровник перед его глазами поплыл.

В нос ему ударил мерзкий запах разложения, исходивший от склонившегося вековика, начавшего на удивление ловко связывать Щукину руки за спиной клочком ткани, оторванным от своего савана.

«Ну вот и все» - все тело милиционера напряглось в ожидании неминуемой смерти, однако, к его удивлению, вековик, вместо того, чтобы немедля расправиться с жертвой, направился к стоящему поблизости верстаку со сваленным на нем инструментом, выбрал изогнутую железную трубку, после чего вернулся к грузовику и вставил ее куда-то под «метельник».

Извернувшись так, чтобы видеть действия Андронова, Щукин с удивлением наблюдал, как тот забрался в кабину, повернул ключ зажигания, а затем вернулся к «кривому стартеру» и несколько раз крутанул его, заставив взреветь двигатель грузовика.

«Видать, переехать меня решил» - с ужаснувшей его самого покорностью, подумал Щукин.

Однако Андронов и не думал убивать его; подойдя к поверженному противнику, вековик развязал ему руки, ткнул пальцем в сторону кабины и промычал что-то нечленораздельное, как и прежде ощерившись остатками челюсти, треть которой теперь была раскурочена пулей.

-Благодарю, - пробормотал Щукин. -И это, прошу прощения за то, что стрелял, - смущенно добавил он.

Вековик махнул рукой – ерунда, дескать. Оказавшись на водительском месте, Анатолий, поддавшись внезапному порыву, сунул руку в солнцезащитный козырек и выудил оттуда тонкую книжку, нащупанную им во время поиска ключей; ей оказалось водительское удостоверение на имя Митрофана Андронова.

В дверь гулко постучали – это вековик поторапливал Щукина действовать. Включив передачу и выжав педаль акселератора, он направил многотоннажный автомобиль прямо в стену «огненной бани», которая уже дымилась и местами была занята пламенем, оправдывая свое название. Молясь о том, чтобы веса «франкенштейна» хватило на то, чтобы пробить брешь, Щукин включил нейтральную передачу и на ходу выскочил из кабины грузовика, полетевшего вниз по склону, воинственно выставив вперед мощный стальной щит.

С оглушительным грохотом грузовик влетел в стену, проломив в ней большую дыру – подточенные пламенем бревна не смогли выдержать столь мощного напора. В первые мгновения наружу никто не выходил, и Щукин уже подумал было, что все находившиеся внутри уже мертвы, но тут показались первые люди, с готовностью ринувшиеся в пролом.

Припустив со всех ног к «бане», Щукин, не обращая внимания на жар, попробовал было войти внутрь, чтобы помочь потерявшим ориентацию сектантам покинуть огненный ад, но хлынувший наружу поток обезумевших от страха и боли людей опрокинул его навзничь, едва ли не затоптав. Среди перемазанных сажей лиц он увидел и знакомое лицо Лаврова; тот тащил на себе потерявшую сознание женщину.

-Слава! – окрикнул он комитетчика, но тот, не обращая на него внимания, нырнул обратно в полыхавшее строение, ловко огибая самостоятельно выбиравшихся людей.

Пока Щукин в растерянности наблюдал за происходившим, не решаясь броситься в огонь, Лавров несколько раз возвращался внутрь, чтобы помочь остальным. Последним он вытащил, таща за руки словно обгорелую куклу, самого Рыжкова; тот бессмысленно таращился на следователя зелеными глазами со сгоревшими ресницами.

-Ты должен был умереть – я сам видел, как на тебя рухнула горящая балка! – прошептал Рыжков. -Неужели ты один из нас?

Лавров лишь взглянул на него, ничего не ответив.

-Там больше нет никого, кого можно было бы еще спасти, - хрипло сказал он подошедшему Щукину. -Им всем надо помочь, - он обвел рукой сбившихся в кучу людей, разом потерявших доверие к своему лидеру. -А этого, - Вячеслав плюнул в сторону Рыжкова, - отпускать нельзя.

-Я знаю, что с ним нужно сделать, - медленно сказал Щукин. -Поможешь мне его дотащить до Кипящего ключа?

-С радостью бы это сделал, - произнес комитетчик, схватившись за висок, где у него белел шрам. -Но чувствую себя неважно, - произнеся это, он рухнул на землю как подкошенный.

***

Связав Рыжкова постромками, услужливо принесенными одним из бывших сектантов из коровника, Щукин довез его до Кипящего ключа на «франкенштейне». Двигатель грузовика надсадно кряхтел и свистел после столкновения, однако все же дотянул до провала, прежде чем окончательно замолчать. В этом грузовик напомнил Щукину самого Лаврова – тот тоже из последних сил выполнил свое предназначение, прежде чем умереть прямо там, возле дымящихся руин «огненной бани».

Дотащив отчаянно воющего от злости Рыжкова к провалу, Анатолий с трудом скинул его в воду, будто бы начавшую еще сильнее бурлить при приближении очередной жертвы. На мгновение ему даже показалось, что он увидел множество тянущихся к Рыжкову разбухших от долгого нахождения в воде белых рук, но видение было настолько кратким, что его можно было принять за галлюцинацию.

Не став задерживаться возле Кипящего ключа, Щукин вернулся на дорогу и медленно побрел в сторону шоссе, намереваясь на первой же попутке добраться до города, чтобы явиться в городское Управление КГБ.

«Вот это вложишь в мой блокнот и отдашь майору Куракову» - протягивая исписанную мелким почерком бумажную салфетку, чудом не пострадавшую в огне, с трудом промолвил лежащий на покрытой пеплом земле Лавров. «Он все поймет и дело Рыжкова будет закрыто…».

Прежний Щукин вряд ли бы поверил в такую доверчивость сотрудников Комитета. Но после пережитых событий он был готов поверить во что угодно. Тем более, что волю тех, кого наконец-то забрала Смерть, нужно уважать.