Архонт Пепла: Книга 1

Ящик весил килограммов шестьдесят — не меньше. Я закинул его на плечо, и что-то в спине хрустнуло так, что стоявший рядом Жека поморщился.

— Надорвёшься, — сказал он.

— Не впервой.

Я потащил ящик через складской двор, стараясь не поскользнуться на мёрзлой грязи. Февраль в Нижнем городе — это когда слякоть днём и лёд ночью, и ты постоянно выбираешь, во что наступить: в лужу или на каток. Выбрал лужу. Ботинок чавкнул. Левый и так с дыркой, так что без разницы.

Склады Чёрного рынка — это два десятка кирпичных сараев, прижавшихся друг к другу, как бездомные в метель. Здесь не спрашивают паспорт, не спрашивают имя. Спрашивают одно: потянешь?

Потяну.

Я дотащил ящик до фургона, скинул в кузов. Водитель — лысый мужик с татуировкой дракона на шее — кивнул и сделал отметку в блокноте.

— Ещё двенадцать, — сказал он. — Шевелись. К полуночи уехать надо.

Двенадцать ящиков. По шестьдесят кило каждый. За четыреста рублей. Меньше тридцати пяти рублей за ящик. За то, чтобы убить спину и суставы, получить пару синяков и промокнуть до костей.

Нормальная работа для Нижнего города. Нормальная работа для такого, как я.

Я вернулся к складу. Жека уже тащил свой — на спине, согнувшись вдвое. Ему было лет пятьдесят, хотя выглядел на семьдесят. Нижний город старит быстро. Тут вообще всё быстро: быстро голодаешь, быстро мёрзнешь, быстро дохнешь.

— Что там хоть? — спросил я, кивнув на ящик.

— Не твоё дело, — ответил за Жеку надсмотрщик, вынырнув из тени у стены. Толстый, в дорогой шубе поверх бронежилета. На поясе — станнер. Стихийный, слабенький, но тебя-то вырубит. — Тащи и не задавай вопросов, Пепел.

Пепел. Моя кличка на рынке. Потому что фамилия Пепельников, и потому что однажды я случайно поджёг тряпку, когда разозлился. С тех пор надсмотрщик уверен, что я какой-то бракованный маг с крупинкой огненной стихии. Таких в Нижнем городе полно — те, кому досталась капля дворянской крови, но без рода, без имени, без ничего. Достаточно, чтобы зажечь спичку силой мысли. Недостаточно, чтобы это хоть что-то значило.

Он не далёк от истины. Но и не прав.

Я потащил следующий ящик. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Последний я грузил уже на чистом упрямстве — руки тряслись, ноги подгибались. Ящик встал в кузов со стуком, и я привалился к борту фургона, хватая ртом ледяной воздух.

Лысый водитель закрыл кузов, бросил мне мятую купюру.

— Четыреста.

Я кивнул. Сунул деньги во внутренний карман. Там же, где лежал нож — единственная ценная вещь, которой я владел.

— Через три дня будет ещё партия, — сказал надсмотрщик. — Приходи к десяти вечера.

— Буду.

Фургон уехал. Жека уже ушёл. Я остался один на складском дворе, под жёлтым светом единственного фонаря. Снег начал падать мелкой крупой — колючей, неприятной. Не тот красивый снег, который видишь в Верхнем городе через витрины магазинов. Нижний город даже снег получает другой — злой.

Четыреста рублей. Из них двести — за комнату. Вернее, за угол в подвале двухэтажного барака, где я делю пространство с крысами и трубами. Сто — на еду на три дня, если питаться лапшой и хлебом. Оставшаяся сотня — в заначку. У меня накопилось почти три тысячи. Не знаю, зачем коплю. Может, на глупую надежду.

Я выдохнул пар в ночной воздух и пошёл домой.

***

Нижний город — это изнанка имперской столицы Петрова. Наверху, на холмах — дворцы, парки, сияющие шпили Академии, резиденции Великих Домов. Там живут люди со стихиями в крови и золотом в карманах. Там небо чистое, улицы подогреваются рунами, а фонари горят мягким стихийным светом.

А внизу, в низине у реки, — мы. Безродные. Отбросы. Те, кому не досталось ни стихии, ни денег, ни фамилии с весом. Улицы здесь освещаются обычными лампами — когда они работают. Тротуары залиты грязью. Полиция заглядывает раз в месяц, для отчётности.

Зато здесь свои законы. И свои хозяева.

Я свернул с главной улицы в переулок — короткий путь к своему бараку. Привычный маршрут: мимо закрытой аптеки, через двор с детской площадкой (от которой остались ржавые скелеты качелей), вдоль забора заброшенной фабрики.

У забора меня ждали.

Трое. Нет, четверо — один стоял чуть дальше, в тени, курил. Огонёк сигареты мерцал оранжевым. Остальные трое перегородили переулок. Кожаные куртки, цепи. У одного — бита. У другого — кастет с тусклой руной. Стихийный кастет. Дешёвка, но череп проломит.

Ржавые Когти. Банда, контролирующая этот район. Я их знал. Все в Нижнем городе знали.

— Привет, Пепел, — сказал передний. Кличка — Хорёк. Худой, жилистый, с бегающими глазками. — Поздно гуляешь.

— Иду домой.

— Мы тоже. Только видишь, какое дело... — Хорёк развёл руками. — Хозяин обижается. Ты на нашей территории работаешь, а взносы не платишь.

— Я плачу. Пятьдесят в неделю.

— Было пятьдесят. Стало сто. Инфляция, сам понимаешь.

Парень с битой хохотнул. Тот, что с кастетом, сплюнул.

У меня в кармане лежало четыреста рублей. Если отдать сто — останется триста. Значит, после оплаты угла — сотня на еду и ноль в заначку. Три дня до следующей работы. Сотня на три дня. Лапша без добавок.

Я мог отдать. Так делают все. Платишь — живёшь. Не платишь — ну, тут по-разному. Кому рёбра, кому пальцы, кому ножом по лицу, чтоб запомнил.

Но внутри что-то сжалось. Не страх. Что-то другое. Горячее, едкое. Как кислота, разъедающая стенки пустого желудка.

— У меня нет лишних денег, — сказал я.

Хорёк вздохнул. Почти театрально.

— Ну вот опять. Каждый раз одно и то же. — Он кивнул парню с битой. — Объясни ему.

Тот шагнул вперёд, замахнулся.

Я нырнул под удар. Бита свистнула над головой. Меня спасла привычка: три года в Нижнем городе учат двигаться быстрее, чем думаешь. Тело реагирует раньше мозга.

Второй удар я не пропустил только потому, что вкатился в ноги бьющему. Он рухнул. Бита загрохотала по асфальту. Но парень с кастетом уже был рядом — ударил сбоку, в рёбра.

Боль взорвалась в боку, и я отлетел к забору. Спина врезалась в доски. Воздух вышибло из лёгких.

— Слышь, Пепел, — Хорёк присел рядом на корточки. — Ты, конечно, дёрганый. Уважаю. Но тут без вариантов. Деньги давай.

Я лежал на мёрзлой земле и смотрел на него снизу вверх. В рёбрах пульсировала боль. Но внутри — то самое горячее, едкое — закипело. Поднялось из живота в грудь, из груди — в горло.

Так бывало иногда. Редко. Когда злость такая, что не помещается внутри. Три года назад, когда они пришли в наш дом, когда мать толкнула меня в подпол и закрыла крышку, когда я слышал крики и треск огня — тогда тоже было так. Только тогда я был слабее. Тогда оно выплеснулось дымом и искрами, и ничего не произошло.

Сейчас — произошло.

Я выдохнул, и из моих ладоней вырвалось облако. Серое, густое, с искрами внутри. Пепел. Не дым, не пыль — именно пепел. Горячий, как от костра, в котором жгли что-то живое.

Облако накрыло Хорька и парня с кастетом. Они закричали одновременно. Не от боли — от неожиданности. Пепел забил глаза, рот, нос. Они отшатнулись, кашляя, потирая лица.

У меня было секунды три. Я вскочил. Подхватил биту. Первый удар — по колену парня с кастетом. Он завыл и упал. Второй — в живот Хорьку, когда тот протёр глаза. Хорёк согнулся, булькнул и сел на землю.

Третий парень — тот, что упал раньше — поднимался. Я ткнул его концом биты в грудь. Он снова сел.

Четвёртый, курильщик в тени, не двинулся с места. Стоял, смотрел. Докурил, бросил бычок. Повернулся и ушёл.

Я стоял посреди переулка с чужой битой, тяжело дыша. Пепельное облако оседало, покрывая асфальт тонким серым слоем.

Руки тряслись. Не от страха — от выброса. Каждый раз, когда эта дрянь выходила, потом накатывала слабость. Как будто из тебя вытащили батарейку.

Хорёк поднял голову. В его глазах — страх. Настоящий, звериный.

— Ты... стихийный? — прохрипел он.

— Нет, — сказал я. — Мне просто повезло с дымовухой.

Он не поверил. Но спорить не стал. Я развернулся и пошёл дальше, сжимая биту. На всякий случай.

За спиной кто-то тихо застонал. Потом — шаркающие шаги. Уходят. Хорошо.

Я прошёл ещё два квартала, прежде чем ноги подкосились, и я привалился к стене какого-то дома. Бита выпала из рук. Я сполз на корточки.

Четыреста рублей на месте. Рёбра — трещина, может, перелом, но скорее ушиб. Переживу. Не первый раз. Руки — покрыты тонким слоем пепла. Мой собственный. Я стёр его о штаны, но он оставил на ткани тёмные разводы, как от сигаретного пепла.

Я посмотрел на ладони. Линии жизни и судьбы, сплетение мелких шрамов, мозоли от ящиков. Обычные руки семнадцатилетнего грузчика.

Только не совсем обычные.

Три года назад мой Род — Пепельниковы — был уничтожен по приказу Великого Дома Ордынцевых. Государственная измена. Так они это назвали. Мать, отец, дядя, тётка, двоюродные братья и сёстры — все. Дом сожгли. Документы конфисковали. Имущество забрали.

Меня мать успела спрятать. Мне было четырнадцать. Я выбрался из подпола через два часа, когда всё закончилось. Прошёл мимо тел. Не буду описывать, что я видел. Незачем.

С тех пор — Нижний город. Новое имя в документах — Кирилл Безродный. Кличка — Пепел. Работа — грузчик, курьер, подсобный рабочий. Всё, что не требует паспорта и не задаёт вопросов.

И эта дрянь внутри. Стихия, которую мой отец называл даром Рода. Пепел. Не огонь, не дым — пепел. Отец говорил, что когда-то наш Род был силён. Что Пепел — это не вырождение, а наследие. Но он не успел объяснить. Не успел научить.

Всё, что я умею — создать облако, когда злость переливается через край. Контролировать это я не могу. Понять — тоже.

Я встал, подобрал биту. Поплёлся дальше. До барака оставалось минут десять.

***

Я почти дошёл, когда заметил.

Тень. За мной. Уже два квартала. Не Ржавые Когти — те ушли в другую сторону. Кто-то другой.

Я свернул за угол и прижался к стене. Вытащил нож. Подождал.

Шаги приблизились. Медленные, тяжёлые. Человек не прятался. Шёл открыто, только держал дистанцию.

Он вышел из-за угла — и я едва не ударил.

Старик. Лет шестидесяти пяти, может, больше. Седая борода, потёртое пальто, шапка-ушанка. Лицо — морщинистое, обветренное, но глаза живые, цепкие. Он посмотрел на мой нож и не испугался.

— Убери, — сказал он. — Я не враг.

— Все так говорят.

— Все — может быть. А я — Тихон. Тихон Карпыч. Тебе это имя ничего не скажет, ты маленький был. Но я тебя помню. Ты — Кирилл. Кирилл Дмитриевич Пепельников.

Меня словно ледяной водой окатили. Это имя — моё настоящее имя — я не слышал три года. И никто в Нижнем городе не должен его знать.

— Откуда вы...

— Я служил твоему деду. Потом — отцу. Дворовый человек Рода Пепельниковых. Двадцать шесть лет. Когда Ордынцевы пришли — меня не было в доме. Был в отъезде, по хозяйственным делам. Вернулся к пепелищу. — Он сказал это ровно, без эмоций. Как отчёт. — Три года искал тебя. Ты хорошо прятался.

— Не прятался. Выживал.

— Одно другому не мешает. — Тихон полез за пазуху. Я напрягся, но он достал не оружие. Тряпичный свёрток. Развернул.

На его ладони лежал медальон.

Круглый, размером с серебряный рубль. Тёмный металл — не серебро, не сталь, что-то другое. На поверхности — символ. Руна. Я знал эту руну. Видел её на печатке отца, на флаге над нашим домом, на обложке книги, которую мать читала мне перед сном.

Руна Рода Пепельниковых. Стилизованная спираль из пепла, закрученная в бесконечность.

— Мать передала мне это за неделю до... — Тихон запнулся. Единственная трещина в его ровном тоне. — До того дня. Сказала: если что случится — найди Кирилла. Отдай. Он поймёт.

Я протянул руку. Пальцы коснулись медальона.

И мир вздрогнул.

Нет, не мир. Я. Внутри, в груди, в том месте, где жило моё жалкое подобие стихии — там вспыхнуло. Не жар, не боль. Что-то между. Как будто тлеющий уголь, который три года еле тлел, вдруг получил глоток кислорода.

Медальон нагрелся в моей руке. Не обжигал — грел. Как ладонь живого человека.

— Что это? — спросил я.

— Родовой артефакт, — сказал Тихон. — Твоя мать активировала его своей кровью перед смертью. Он ждал тебя. Три года ждал. Видишь — реагирует.

Медальон пульсировал. Раз в секунду, как сердцебиение. И каждый пульс отзывался внутри меня — в том тлеющем угольке.

— Тихон Карпыч, — я посмотрел старику в глаза. — Что вы от меня хотите?

Он выдержал мой взгляд.

— Ничего. Я выполнил последний приказ твоей матери. Теперь ты — последний Пепельников. Что делать дальше — решай сам. Я могу помочь. Могу уйти. Как скажешь.

Медальон пульсировал у меня в руке. Тёплый. Живой. Единственная ниточка к тому, что я потерял.

— Помогите, — сказал я. — Пожалуйста.

Тихон кивнул. Ни тени удивления, как будто знал, что я скажу именно это.

— Тогда пойдём. Только не к тебе — за тобой теперь будут смотреть. Те, из переулка, расскажут своему хозяину. Что безродный грузчик использовал стихийную магию.

Он был прав. Я об этом не подумал. Идиот. Три года прятался, три года не показывал ничего — и одна вспышка злости перечеркнула всё.

— Куда? — спросил я.

— У меня есть место. Не хоромы, но крыша, стены и замок на двери. На первое время хватит.

Мы пошли. Тихон шагал на удивление быстро для своего возраста. Я — за ним, зажимая бок рукой. Рёбра ныли. Медальон я спрятал под свитер, прижал к груди. Он пульсировал в такт моему сердцу.

Мы прошли три квартала, когда я обернулся.

Никого. Пустая улица, мёрзлая грязь, жёлтый свет фонарей.

И всё-таки — ощущение. На загривке. Не Ржавые Когти. Кто-то другой. Кто-то, кто не оставляет следов.

Тихон тоже заметил. Ускорил шаг. Ничего не сказал.

Медальон пульснул сильнее. И я мог поклясться — на грани слышимости, как шёпот на ветру — прозвучал голос. Женский. Знакомый, хотя я не слышал его три года.

Беги, Кирюша!

Мамин голос.

Я стиснул зубы и прибавил шаг.

***

Место Тихона оказалось подвалом котельной на окраине Нижнего города. Тёплым подвалом — трубы отопления грели стены. Раскладушка, стол, стул, электрический чайник. На стене — старая карта Петрова с пометками.

— Располагайся, — Тихон указал на раскладушку. — Рёбра покажи.

Я стянул свитер. Бок слева — сплошной синяк, набухающий чернотой. Тихон осмотрел, ощупал жёсткими пальцами.

— Ушиб. Трещины нет. Повезло. Мажь вот этим, — он достал из ящика под столом баночку с мазью. — Три раза в день.

Я взял мазь. Намазал. Защипало, потом — тепло. Стало легче.

— Тихон Карпыч, — сказал я. — Расскажите мне. Всё, что знаете. О Роде. О медальоне. О том, почему нас убили.

Старик поставил чайник. Сел напротив.

— Всё — это долго. И не на одну ночь. Но главное скажу сейчас. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Род Пепельниковых — старый. Старше большинства Великих Домов. Пятьсот лет назад мы были одним из сильнейших Родов Империи. Наша стихия — Пепел. Не ветвь Огня, как думают невежды. Самостоятельная стихия. Древняя. Может быть — древнейшая.

— Тогда почему нас считают вырожденцами?

— Потому что двести лет назад кто-то позаботился, чтобы считали. Техники Рода были украдены или уничтожены. Знания — выжжены. Носители — убиты или рассеяны. Твой прапрапрадед остался с крохами того, что было. С каждым поколением — меньше. Твой отец... — Тихон тяжело вздохнул. — Твой отец нашёл кое-что. В старых архивах, в развалинах родового замка. Фрагменты техники. Он начал восстанавливать. И видимо, кто-то узнал.

— Ордынцевы.

— Ордынцевы — исполнители. Им дали приказ и обещали награду. Но кто стоит за ними — я не знаю. Пока не знаю.

Медальон под свитером снова пульснул. Тепло разлилось по груди.

— А медальон? — спросил я.

— В нём — то, что нашёл твой отец. Запечатанная техника. Руководство по культивации для стихии Пепла. Твоя мать запечатала его своей кровью. Открыть можешь только ты — последний по крови Пепельников.

Я вытащил медальон из-под свитера. Он лежал на ладони, тёплый, пульсирующий.

— Как открыть?

— Кровь. Капля крови на руну.

Я посмотрел на нож в другой руке. Потом — на медальон. Потом — на Тихона.

Старик кивнул. В его глазах — что-то, чего я раньше не видел. Надежда?

Я полоснул ножом по большому пальцу. Неглубоко, но кровь выступила сразу. Прижал палец к руне на медальоне.

Металл вспыхнул. Не огнём — серым, пепельным светом. Руна налилась жаром. А внутри меня — тот уголёк, моё жалкое подобие стихийного ядра — вспыхнул так, что я задохнулся.

Я закрыл глаза. И увидел.

Подземный зал. Огромный, с потолком, теряющимся в темноте. В центре — каменный постамент. На постаменте — та же руна, только в человеческий рост. Она горит пепельным светом. А вокруг неё — кольца. Десять концентрических колец, уходящих от центра. Первое — тусклое, едва видное. Остальные — тёмные, спящие.

И голос. Не мамин — другой, мужской, глубокий, с эхом, как из колодца.

Наследник. Ты пришёл. Первый круг — перед тобой. Пройди его — и Искра твоя больше не будет тлеть. Она загорится.

Путь Пепла начинается с очищения. Сожги примеси. Оставь только суть.

Видение исчезло. Я открыл глаза. Тихон стоял надо мной — оказывается, я лежал на полу. Сколько прошло времени? Минута? Час?

— Что ты видел? — спросил он. Голос напряжённый.

— Зал, — сказал я. — Руну. Кольца. И... инструкцию.

Тихон выдохнул. Сел обратно на стул. Его руки дрожали.

— Значит, работает. — Он помолчал. — Твой отец был прав. Техника сохранилась. — Ещё пауза. — Кирилл. Послушай внимательно. Через месяц — вступительные экзамены в Имперскую Академию Стихий. Это твой единственный шанс.

— Шанс на что?

— На всё. На легальный статус. На защиту. На знания. На силу. — Тихон наклонился вперёд. — В Академии тебя не смогут тронуть даже Ордынцевы. Там свои законы. Пока ты курсант — ты под защитой. А пока ты защищён — ты можешь расти. Учиться. Становиться сильнее.

— Я — Искра. Едва тлеющая. В Академию берут с Искры третьей ступени минимум.

— У тебя месяц. И техника Рода. — Тихон постучал пальцем по медальону. — Пепельниковы когда-то проходили путь от Искры до Бури за пять лет. Это не Путь Огня. Это другой Путь. Быстрее. Опаснее. Но — быстрее.

Я сидел на полу котельной, сжимая медальон, который пульсировал, как второе сердце. За стенами — Нижний город, холод, грязь и банда, которая теперь знает, что я не просто грузчик. Надо мной — Верхний город, дворцы, Академия, Великие Дома и те, кто убил мою семью.

Месяц.

Четыре недели, чтобы из тлеющего огарка превратиться во что-то, что примут на порог самого элитного учебного заведения Империи.

— Я справлюсь, — сказал я.

Тихон посмотрел на меня долго. Потом — еле заметно — улыбнулся.

— Ты похож на отца. Тот тоже так говорил. Перед тем, как сделать невозможное.

Я лёг на раскладушку. Рёбра ныли. Тело ломило после тринадцати ящиков. Медальон грел грудь.

Завтра начинается. Первый круг. Очищение. Путь Пепла.

Я закрыл глаза.

И на границе сна — ощущение. Чей-то взгляд. Не Тихон — он задремал на стуле. Не Ржавые Когти — тут они не найдут.

Кто-то снаружи. За стенами котельной, в ночном городе. Кто-то, кто видел, что произошло в переулке. Кто видел пепельное облако. Кто знает, что это значит.

Кто-то, кто теперь знает, что последний Пепельников жив.