Ария Табиш

Прозвучал первый звонок.

В Большом зале Нежимьского музыкального театра драмы и комедии красный цвет соперничал за главенство с золотым. Красными были кресла, красной была сцена. «Как ломоть здоровенного арбуза из сказки», – сравнила Дарина, но Кир Калитин при всём желании не мог согласиться со спутницей. Ему сцена напомнила пасть рассвирепевшего великана: мякотную, пылкую и голодную. Длинный порожек над оркестровой ямой, похожий на ряд плотно сбитых зубов, подчёркивал сходство. Кресла тоже казались плотскими, словно с них содрали кожу, оголив сочное мясо и жёлтые рёбра подлокотников.

Кир одёрнул себя: ох уж эти гастрономические образы! Их лучше оставить в стенах кулинарного колледжа… ну, и регулярно питаться не забывать. А сегодня Кир ой как голоден. Чашка кофе на завтрак, бутерброд со сливочным сыром днём, – и всё ради того, чтобы в антракте поразить Дарину Аверьянову щедротами. Билеты во второй ряд амфитеатра тоже обошлись в копеечку, да и достались по неожиданному блату: продал постоянный посетитель кофейни, где подрабатывал Кир. На концерт Мии Табиш так просто не попасть. Для Нежими – он и вовсе событие века.

Пропуская Дарину к креслу, Кир поклонился, вроде как в шутку, и неуклюже оступился. Подвели торжественные, но тесные туфли, которые всё никак не разнашивались. Пока приземлишь пятую точку, мизинцы в кровь сотрёшь. Дарина прошествовала мимо, соизволив коснуться его протянутой руки. Ноздри приятно щекотнул цветочный аромат духов. На девушке было вечернее платье с открытой спиной, зелёное, словно жидкий малахит. Бирюзовые серьги подчёркивали синеву миндалевидных глаз. Длинные волосы, которые она носила в школе, Дарина сменила на каре, но так ей шло даже больше – как будто вообще можно улучшить идеал. Киру опять сделалось неловко, хоть беги, точно он обманул кого-то и ложь сейчас раскроют. Он был долговяз, костляв и нескладен. Одно время он уверял себя, что похож на юного Эдриана Броуди, пока бабушка, обожавшая советских актёров, не сказала, что внук – вылитый Владимир Басов в молодости. Не оценив комплимент, Кир отрастил жиденькую эспаньолку, но от сходства с Басовым не избавился.

– Эти наши? Эти? – Дарина грациозно наклонилась к спинкам кресел.

– Двадцать три, двадцать четыре, – подсказал Кир, делая голос ниже. Так сексуальнее, если не врут пикаперские книжки. Он хотел ввернуть какую-нибудь остроту, но ничего не придумал. Оставалось молча опуститься в кресло рядом с Дариной. Что Кир и сделал.

– Ну, – откомментировала спутница, поправив чёлку, – не «Ла Скала», но что имеем, то имеем.

– В Милан сейчас фиг попадёшь, – поддакнул Кир. Нежимьский театр построили в конце прошлого века для прививания горожанам любви к классической музыке. С любовью не задалось, но театр дотянул до тучных нулевых, после которых служил площадкой для концертов заезжим деятелям эстрады. В сезон здесь давали спектакли. – Тут тоже сносно.

– А ты был в Милане?

– В Казани был. В Рязани был. В Милане не был, – сострил Кир на манер Ивана Васильевича, который меняет профессию. «Казань брал, Астрахань брал…»

«С такими шутейками первое свидание станет последним».

Напустив на себя вальяжность, Кир огляделся, но не заметил ничего примечательного. Ложи, лепнина по стенам – какие-то купидоны, наяды, фавны, – сцена… Сцену он уже рассматривал.

– Как считаешь, это барокко или рококо? – брякнул он.

«Невпопад! Опять невпопад!»

– Совок-коко… – Дарина подалась вперёд. ­– О, вон впереди, из администрации из нашей, Сгонников.

– Кто это? – навострился Кир.

– Руководитель по молодёжке который.

– Ага, да! – Кир изобразил осведомлённость, не рискнув уточнять про «молодёжку». Из городских чиновников он знал в лицо только Нежимьского главу.

– С кем это он? – прищурилась Дарина. – М-м. Ничего такая.

– Куда ей до тебя? Ей до тебя как…

Как до Китая раком? Грубо. До Луны пешком? Избито. Не в силах закончить комплимент, Кир мучительно защёлкал пальцами. Мозг наливался тупой гипсовой тяжестью.

Дарина, поглощённая высматриванием випов, не заметила замешательства кавалера.

– И Гарибян здесь! Ха!

– Гарибян однажды заглядывал к нам в кафе, – встрепенулся Кир. Он тогда самолично обслуживал популярного в городе блогера: варил латте, подавал к столику. Потом следил, не упомянет ли Гарибян на своих страничках их заведение и, может статься, умелого баристу. Не упомянул.

Дарину было не удержать:

– Госс, главный в клинике косметологии, – перечисляла она. – О, Подтынов, который «Оазис».

– Владелец гостиницы? – блеснул осведомлённостью Кир.

– У-ху… Коля Овсенёв, он металлом занимается. О, и Авдей Страстный, ну, фотограф наш топовый, он меня однажды снимал, да… Рякина! У-и, весь бомонд в сборе!

И Дарина продолжила называть фамилии одну за другой, пока у Кира не возникло подозрение, будто она придумывает их на ходу. Один его приятель так же знал назубок номера машин всех городских шишек. Кир никогда не понимал, зачем.

– Откуда ты про всех в курсе? – кисло спросил он. Ощущение, что его занесло сюда случайно, крепло. Кир не был ни топовым фотографом, ни косметологом, он не понимал, что значит «заниматься металлом». Всё, что он умел – варить кофе. Но разве этим впечатлишь девушку?

Приумолкнув, Дарина вынула из клатча смартфон и сунула кавалеру:

– Сфоткай. Погоди, сейчас я…

Она облокотилась на спинку переднего сиденья. Кир сфоткал. Получилась Дарина на алом фоне – словно в пасти великана, с которой Кир недавно сравнивал сцену. Дарина выхватила у него мобильник, зыркнула и, довольная, запостила снимок в соцсети.

Второй звонок.

Зал бойко заполнялся публикой и вполголосьем. Обрывки фраз налетали на растерявшегося Кира сбоку, спереди, сверху:

– …программа бесподобна! Как хорошо, когда можно забыться от тревог нашей жизни здесь, в этих стенах!

– Табиш исполнит «Casta diva». Я вся как на иголках! Каватина Нормы даётся не каждой.

– У Мии диапазон в пять октав, голубушка.

– И партию Лючии! Я её когда слышу, прям теку…

– …а жаль, что снимать видео запрещено.

– Если очень хочется, кто же остановит, друже? Исподтишочка.

– Даже в сети ничего длиннее отрывков в пять секунд не найдёшь!

– Но зато какие они дивные, Серж.

– Чарующие, Вальдемар!..

– …говорят, она сестра шамана.

– Как, певца? Самого?!

– Я умоляю! Индейского шамана, настоящего!

– Разве она родом не из Румынии?

– Ничуть нет.

– Столько слухов вокруг её происхождения…

– …на днях она выступала в Крыму. И похер санкции!

– А я слышал, она к нам в глубинку прямиком из Пекина. Ей рукоплескал сам Си!

– Вот как она всё успевает? Профи!

– И не говорите. Сумела вернуть в массы моду на классическую музыку…

– …правда, что её родители покончили с собой и она жила в непальском монастыре?

– С чего вы взяли? Это Табиш сама провела месяц в коме после отравления таблетками. То ли сама, то ли её…

– Среднесуточное количество кала в женском кишечнике составляет двести граммов.

Последняя фраза прозвучала у Кира над самым ухом. Он обернулся. Позади сидел плотный брылястый дядька под пятьдесят в стального цвета костюме, сорочке и при галстуке. Смотрел он поверх головы Кира, но тот отчего-то решил, что обращался Стальной Костюм именно к нему. «В женском кишечнике», – мысленно отметил Кир. Почему именно в женском, а не просто в человеческом?

Он покосился на Дарину. Спутница листала в смартфоне странички соцсети. Наманикюренный ноготок постукивал по экрану. Кир подумал о кишечнике Дарины. О кале в нём. Мысль засела в мозгу занозой, от которой раззуделись полушария. На эту мысль наслоилась другая – внезапное прозрение, что Дарина никогда не станет его, что лучше встать и уйти. «Лишний, лишний, лишний…»

Третий звонок.

«Поздно!»

Лампы начали меркнуть. Густая тень сочилась из стен, точно кто-то колоссальный, неохватный втискивался в зал, выдавливая свет и сам воздух. Вполголосье понизилось до перешёптываний. Оркестровую яму со стремительностью солдат в марш-броске занимали музыканты. Перешёптывания оборвались, и Киру почудилось, будто он оглох. Раззявленная пасть сцены налилась свежим рдяным соком, и на подмостки из-за занавеса вышла Мия Табиш.

Худая до болезненности и изящная, как шахматная королева, в алых шелках, дива поплыла над полом, словно не касаясь. На её пунцовых губах цвела горделивая улыбка. Смоляные волосы были забраны в тугой пучок, и казалось, на затылке примадонны свернулся клубком чёрный кот. Длинную смуглую шею обвивала нитка жемчуга.

«Как петля висельника», – подумал Кир без всякой причины.

Но прежде, чем неприятный образ успел укорениться в его голове, Мия Табиш простёрла к слушателям руки, призывно разомкнула спелые губы и, не дожидаясь оркестра, без приветствия, запела.

Очарованное время замерло.

Казалось, голос заструился отовсюду. Он то взмывал к сумрачным сводам раненой птицей, то звенел горной рекой, то завывал одиноким ветром в гранитных утёсах, то опадал тропическим ливнем на оробевший зал. Спохватившись, струны скрипок и виолончелей вплелись в сладостное сопрано. Музыка на мягких лапах кралась по рядам и немым головам, к которым протягивала руки сирена в алом. На шее дивы вздувались вены, сплетались в узлы, узоры, письмена. Стены истончались и падали, растворялся потолок, разбегались гипсовые наяды и амуры, и кто-то безразмерный припадал к порталу сцены, точно новорождённый бог – ухом к морской раковине, чтобы внимать. С ним вместе внимал зал, внимал и Кир. Он забыл, как дышать. Забыл своё имя. Самые тёплые воспоминания отлетели, точно шелуха. Звон голоса заменил воздух, впитался в кожу, наполнил сладким зудом плоть. Хотелось разъять грудь, запустить ногти в сердечную мякоть и – скрести-скрести-скрести. Затолкать до упора пальцы в уши, выдавить барабанные перепонки, а следом и перезрелые виноградины глаз. В эти растянувшиеся на вечность минуты Кир казался себе совершенным. Богоподобным. И где-то на обратной стороне Земли, совсем незначительная, Дарина тыкала ноготком в смартфон, пытаясь запустить видеозапись. Кажется, приложение зависло, и Кир, не стыдясь, смаковал охватившее его злорадство. Запись видео казалась кощунством. Нет – являлась таковым.

Песнь оборвалась, как обрывается волшебный сон – внезапно. Оцепенелый зал безмолвствовал. В глазах Кира стояли слёзы.

– Это было божественно, – произнёс он, и овации лавиной покатились по рядам. Кир хлопал громче и дольше всех, пока не заболели ладони. Отголоски утихших слов – «Mi chiamano Mimi…» – всё ещё отдавались в ушах. Поэтому, когда Дарина прижалась к его плечу и торопливо зашептала, развеивая мираж, Кир ощутил одну досаду.

– Хвалёные айфоны! – частила девушка. – Заглючил, прикинь? Даром что «пятнашка».

Её дыхание пахло персиком. Кир поджал губы, чтобы не выдать брезгливость. Если ты пользуешься освежителем для рта, значит, у тебя несвежее дыхание, не так ли? Эта мысль вошла в мозг очередной занозой. Кир выдавил улыбку. Дарина продолжила изводить гаджет, будто от этого зависела её жизнь.

– Организм женщины содержит в среднем два килограмма бактерий, ­– отчеканили сзади. Кир затравленно оглянулся. Стальной Костюм всё так же смотрел мимо него, надменно выпятив челюсть.

– С какой целью вы?.. – начал было Кир, но тут со сцены раздалось:

– Я долго добиралась к вам, дорогие мои! – Табиш снова простирала к залу руки, сомкнув ладони «лодочкой», как изнывающий от жажды подставляет сухую горсть первым каплям дождя. – И вот я здесь, стою на этой сцене, окружённая замечательными, особенными людьми. И вас, мои хорошие, ожидает тоже особенная программа! Этим вечером я исполню для вас арии из лучших оперных произведений! Настоящие бриллианты, дарованные нам чудесным миром классической музыки. А в конце первого отделения вас ждёт сюрприз. Я исполню арию из новой оперы, которую сейчас ставит наш талантливый коллектив. Её премьера состоится в столице, но сегодня, друзья, у вас есть возможность заглянуть за полог тайны…

Её слова потонули в новой буре аплодисментов. Фотограф Авдей Страстный сорвался с места и поскакал к сцене с «Кэноном» наперевес. То изгибаясь, то припадая на колено, принялся снимать. Другой фотограф целился телевиком от входа. Табиш повела острыми плечами, приосанилась, позируя.

– Хочу напомнить, – промурлыкала она, – видеосъёмка запрещена. Только фото.

Табиш говорила почти без акцента. Чужое происхождение дивы выдавали еле уловимые паузы внутри отдельных слов и твёрдое, точно удары по гвоздям, «р».

– Да блин, – буркнула Дарина. Она, наконец, сдалась в борьбе с мобильником. – Вот засада! Кирюш, может, ты видюшку сделаешь? Тихонечко? Давай-давай-давай!

Она плутовски сверкнула глазками.

– Там надо память чистить, – глухо отозвался Кир. Ему было неловко светить свой дешёвенький смартфон, но больше – не хотелось нарушать запрет, наложенный Табиш. Это тоже было бы кощунством. Осквернением таинства. Кир удивился, что способен на такие сложные определения: «Не только кофе варить горазд!»

Дарина раздосадованно бросила айфон в сумочку, извлекла пудреницу и наскоро оглядела себя в зеркальце. А Кир повторил про себя слова Стального Костюма: «Два килограмма бактерий».

– Какие бы годы и расстояния не разделяли нас, язык музыки остаётся единственным понятным каждому, – вещала Табиш. – И мы продолжим с вами на нём общаться!

«Понимает ли Дарина этот язык?» – подумал Кир с досадой. Или все мысли спутницы – о заглючившем мобильнике и набившихся в зал випах? А випы – понимают?

Представив дирижёра, Табиш объявила:

– Ария Виолетты из оперы Джузеппе Верди «Травиата»! «Addio, del Passato»!

У Кира сладостно заныло в паху, как перед первым и пока последним в его жизни сексом – на вписке, с пьяненькой разбитной пышкой, то ли Алла её звали, то ли Роза… Он тогда кончил, едва вставив. Неуютное предчувствие шевельнулось в душе, но Киру стало плевать. Он жаждал продолжения.

И дождался. Музыка разлилась по залу, и Табиш была права – не зная слов, Кир понимал этот новый для него и одновременно древний язык оперы. Веселье бала, призрачное счастье оборачивалось прахом пред поступью неотвратимой смерти, и Виолетта чахла, как подаренный Альфреду цветок камелии, и вновь трепещущая тень густой патокой просачивалась сквозь стены театра и витала над залом, как ожидание беды. Когда песнь угасла и тишина окутала ряды покровом молчания, Кир почувствовал, как тоска клыками стискивает сердце. Он не слышал разразившегося грома оваций, хоть рукоплескал и сам, пока ладони не напитались жаром. Пальцы ног исступлённо скребли подкладки туфель, будто ступни стремились подхватить аплодисменты. Кто-то бежал вдоль оркестровой ямы с букетом, и Табиш склонилась принять цветы. Это были камелии.

– Больше половины населения Земли заражены паразитами, – произнёс Стальной Костюм. На этот раз Кир не стал оборачиваться. – Преимущественно, гельминтами.

Дарина придвинулась к Киру, прошептала горячо:

– Бомбезный вечер, Кирюш, нет слов! На работе девчонки па-па-да-ют!

Она легонько сжала его запястье. Её ладошка была тёплой и чуть вспотевшей. Кир едва не отдёрнул руку. «Есть ли у Дарины паразиты?» – подумал он. Вероятно. А если да, то какие именно?

«Я становлюсь параноиком. Нет, ипохондриком… И тем, и другим. Чёрт!»

Ему захотелось встать и уйти. Без сомнений, свидание со школьной любовью обернулось нелепой, постыдной ошибкой. Кир так бы и поступил – если бы не другая. Та, что на сцене.

– Джакомо Пуччини, «Турандот»! – провозгласила Табиш. – «Signore, ascolta».

И снова песня, не песня – мольба. Не оперная дива стояла на сцене, а рабыня Лю, отвергнутая, но сохранившая тайну возлюбленного, своей гибелью скрепляющая союз Калафа и жестокосердной принцессы, и Кир, и каждый в зале умирал вместе с преданной рабыней, пронзённый кинжалом. Когда музыка сменилась раскатами оваций, Кир ощутил себя вырванным из блаженного небытия до-рождения в неуютный, искалеченный мир. Заострённой пружиной рвался из горла крик – надсадный вопль младенца.

Его упредили слова Стального Костюма:

– Ежегодно в мире у миллиона человек выявляют инфекции, которые передаются половым путём. По статистике, в России число заболевших также росло. Сейчас статистику закрыли для общего доступа, но ситуация вряд ли улучшилась.

Дарина ёрзала.

– Охренеть мне нравится! Наслушаешься, и прям тянет говорить возвышенно. «Ку-упим в антракте шампа-анско-го?!» – протянула она, подражая оперному пению, и хихикнула, найдя попытку комичной.

Кир больше не пытался скрыть неприязнь. Впрочем, она осталась для Дарины незамеченной. А Табиш тем временем возвестила новую арию, «Gelido in ogni vena». «Хладеет в жилах кровь», как она тут же перевела, сопроводив коротким пересказом истории царя Фарнака, повелевшего жене убить их сына и покончить с собой.

Кир подумал: «Нет оперы без чьей-то смерти».

По взмаху дирижёрской палочки тревожно застонали скрипки, нутряно взвыл контрабас. Музыка налетела, как пробирающий до костей шторм. Табиш в обличье обезумевшего от горя царя оплакивала сына. Её рыдания не сбились, даже когда где-то у сцены тренькнул телефон. Дива безошибочно высмотрела в слипшейся зрительской массе святотатца. Алый отблеск сцены, как пожар, устремился к нарушителю по рядам, и тот съёжился в попытке укрыться среди чужих голов и плеч. Кир видел его лицо вполоборота, мучнисто-бледное, словно месяц, отороченное серым пушком жиденькой бороды. Под взором Табиш оно, казалось, стало таять, будто физиономия снеговика под мартовским солнцем. Вывалились и потекли по рыхлым щекам желтки глаз. Провалился в расщелину меж опустевших глазниц нос. Рот разросся в беззвучно вопящее О, из которого один за другим вываливались на жилетку зубы. Варёным слизнем свесился на подбородок язык. Конечно, это был морок, вызванный биением багряного света, да и соседи глупца не подняли крик, не повскакивали в панике… но морок до мурашек правдоподобный. К счастью, прожекторы сместились, передние ряды погрузились в полумрак, а с ними и кощунник. Ничто более не отвлекало Кира от истомы, в которой он чувствовал себя одновременно больным и исцелившимся. Околдованный, он не сразу понял, когда пение стихло, даже не подхватил рукоплескание, стаей птиц взметнувшееся над залом. Зато, едва оно отгремело, обернулся на Стального Костюма за новым изречением.

Стальной Костюм был краток:

– Женский алкоголизм излечивается труднее мужского.

Заелозила Дарина, заворчала что-то про акустику «не как в Миланской опере». Кир скрипнул зубами. Пустая болтовня спутницы резала уши больнее, чем неразношенная обувь – ноги.

Взгляд Стального Костюма был по-прежнему прикован к сцене и к фигуре на ней. Кир последовал его примеру. Табиш, изогнутым станом напоминая арфу, замерла в островке багрового света. Её туфли казались двумя каплями смолы, погружёнными в кровь. Её губы не дрогнули, когда она объявила долгожданную премьеру:

– Ыргроброхбохетххт сп’тбаол.

Грянула песнь, не хрустальный ручей – камнепад. На одном безостановочном выдохе извергались согласные, кашляющие, надрывные, иные доселе неслыханные. Будто Табиш тянула голосом долгую заковыристую ссылку из адресной строки запрещённого сайта. В оркестровой яме сновали тени – музыканты, побросав свои инструменты, торопились покинуть зал, оставляя диву наедине со зрителем. Ничего лишнего, только перфораторный рокот а-капеллы, от которого дрожали стены и свербело в ушах. Даже когда откуда-то донёсся сдавленный крик, перешедший в стон, он не нарушил гармонии, а дополнил её. Кир повернул голову.

В соседнем ряду сидела полногрудая дама с букетом роз на коленях. Срезом стебля она проталкивала цветок себе в глаз. По её щеке стекала розовая слизь. Сквозь искусанные шипами пальцы сочились струйки крови. Голова дамы дёргалась, точно у марионетки.

Притихший было зал приходил в движение, словно пробуждаясь, и каждый скрип, вопль или хрип вплетался в единую песнь.

Сидящий справа от Кира старичок выудил из портфеля пластиковый флакончик и, припав к нему губами, принялся глотать таблетки. Опустошив, отбросил флакончик и присосался к бутыльку с минералкой. Вода стекала по трясущемуся подбородку, кадык скакал вверх и вниз, как акробат на батуте.

Табиш пела.

По крайнему проходу прокатился топот. Перескакивая через ступени, вниз нёсся франт в вечернем костюме, по-мультяшному высоко вскидывая ноги. Набрав скорость, он впечатался лбом в стену у сцены. Раздался треск, будто шар для боулинга выбил страйк. Франт рухнул навзничь, всплеснув руками. Это выглядело почти комично. На стене осталось сырое пятно.

Табиш пела.

Над рядами выросла худощавая фигура Авдея Страстного. Фотограф набросил ремень своей камеры на шею соседки спереди и неумело, но старательно выкручивал и тянул. Женщина выгибалась, задирала колени, поводила плечами, словно в танце.

Табиш пела.

Коля Овсенёв, «занимающийся металлом», запихивал мобильник в распахнутый до предела рот. Заросшая щетиной нижняя челюсть упиралась в кадык, губы растянула улыбка Гуинплена. Исчезая в ней, новенький «Сяоми» переливался психоделическими красками.

Табиш пела.

Встал с места Сгонников. Решительно скинул пиджак, рванул на груди рубаху, разорвал, отшвырнул. Расстегнул ремень, стряхнул с бёдер брюки, стянул трусы и замер, расставив поросшие седой курчавой шерстью руки. Соседи сорвались с кресел и, навалившись на Сгонникова, впились зубами в его бицепсы, бока, глотку, ягодицы. Девушка с переднего ряда вгрызлась стоически молчащему руководителю «молодёжки» в пах. Её щёки окрасились алым – кровь и румянец, – отчего лицо превратилось в физиономию клоуна.

Табиш пела.

Кир беспомощно оглянулся, ища поддержки, и встретил взор холодных глаз цвета линялого денима. Поигрывая золочёным «Паркером», Стальной Костюм выдал:

– Бродский считал, что трагедия – это когда гибнет хор. Либеральные сопли! Трагедия – это когда гибнет зрительный зал.

Презрительно скривившись, он вставил авторучку себе в ноздрю и ударом кулака с размаху вогнал целиком в нос. Башка Стального Костюма запрокинулась, будто он собрался от души чихнуть, а затем упала на грудь. Один глаз закатился под бровь. Другой не отрывался от Кира. Тускнеющий деним медленно сменялся красным.

Табиш пела.

Чьи-то пальцы стиснули запястье Кира, и он чуть не взвизгнул. Сердце ухнуло в желудок. Обернувшись, Кир едва не поцеловал Дарину – так близко оказалось её лицо.

– Давай! – дохнýла она. – Давай, Кирюш, давай, хороший!

Она упёрлась ладонями в его плечи, пригвоздив к спинке кресла. Вскочила, забросила ногу и уселась на его бёдра, ловко, будто обезьяна. С треском разошлось по шву короткое платье. Дарина запустила руку под подол, лихорадочно завозилась под тканью, разрывая трусики, ослабляя ремень Кировых брюк, отдирая пуговицу, расстёгивая «молнию». На миг оголённому паху стало холодно, а затем его накрыло складчатое, пылкое, липкое.

– Давай! – твердила Дарина, начиная тереться и подскакивать. Персиковые выдохи срывались с её губ. – Кирюш! Давай! Давай!

Тщетно. Его член превратился в поджавшую хвостик креветку. Поцелуи истекающей соком устрицы не могли её разбередить.

– Кирюша, ты! Ты же со школы! А я не! Овца была! Жених стал! А если бы! А может быть! – бессвязно бормотала Дарина. Кир таращился на извивающуюся самку во все глаза. Ужаснее зрелища ему видеть не доводилось.

Что, если? – думал он. Что, если сейчас её кишечник полон дерьма? Что, если её плоть точат острицы, лямблии, глисты? Что, если цепни прогрызают норы в её мозгу? Что, если у неё хламидии, сифилис, ВИЧ? Что, если она обвинит его в изнасиловании, решит шантажировать, упечёт в тюрьму, повесит алименты, выйдет за него и сопьётся, состарится, станет паралитиком, сойдёт с ума? Что, если, если, если? Вокруг смерть танцевала под арию Табиш, а его ужасали только эти проклятые «если?»

– А мы так! – не сдавалась Дарина, девушка его мечты. – А мы вот! Мы это! Это!

Она поймала его слабо отбивающиеся руки, воздела, заставила пальцами коснуться её шеи, её распалённой кожи, и вопреки воле Кира «креветка» развернула «хвостик».

– Дав-ай! Ай!

Дарина прижала его ладони к своей шее крепче. Он ощупал каждую натянутую мышцу, каждую впадинку и бугорок. И стиснул на горле Дарины пальцы.

Она захрипела.

Его член налился кровью, все скромные четырнадцать сэ-мэ. Продолжая хрипеть, Дарина насадилась на обретший твёрдость Киров жезл.

Руки Кира тоже наполнились силой. Мощь прибывала с каждым хрипом Дарины, с каждым её рвущимся кашлем и шлепком лобка о лобок. Её толчки слабели. Его – нарастали. Он кончил, когда хрипы смолкли, и оттолкнул тело Дарины, будто отслужившую своё секс-куклу. Бездыханное, оно перекатилось через спинку переднего сиденья и с глухим стуком рухнуло на чей-то труп. Шатаясь и натягивая брюки, с гудящей головой, Кир поднялся.

Табиш пела.

В зале буйствовал хаос.

Кто-то сиганул из ложи «щучкой». Кто-то вздёрнулся на прицепленном к перилам бельэтажа брючном ремне и сучил голыми ногами. Подтынов, хозяин гостиницы, перепиливал свой кадык лезвием ножа-брелока для ключей, упоённо, будто скрипач, терзающий скрипку. Рякина сосредоточенно вколачивала в глаз соседа каблук снятой туфли. Авдей Страстный лупасил себя по лицу камерой. От «Кэнона» летели осколки, от месива, в которое превратилась физиономия фотографа, – кровавые лоскуты. Осколки зубов впивались в разорванные губы. Содранное веко болталось у расквашенного носа, как индюшачья «сопля».

Схватка Страстного с творением гения японских технологий окончилась победой последнего. Фотограф рухнул, таращась единственным уцелевшим глазом в пространство и то, что за ним. Тогда Кир встал, перешагнул через съехавшего с кресла старичка и выбрался в проход. Пьяно качаясь, осторожно двинулся вниз. Его путь отмечал сбегающий по ступеням ручеёк клюквенного цвета. Справа и слева затихали стоны. И ария Табиш – затихала.

Затихла.

Внутренности Кира скрутило. Он согнулся в рвотном позыве, но сумел выжать из себя только ленту слюны. Плевок шмякнулся на одну из ненавистных туфель вязкой загогулиной. Кир поднял взор. Сцена опустела.

Им овладело новокаиновое бесчувствие. Руки стали твёрдыми и холодными, точно он держал их в морозильнике, и таким же заледенелым сделалось сердце. Раз-другой Кир уловил в рядах чью-то угасающую агонию, однажды – мучительное стенание, но не остановился, чтобы помочь. Он свернул в проход между партером и амфитеатром и наступил на что-то шуршащее и бесформенное. Нога поехала. Кир всплеснул руками, пытаясь удержаться. Руки ударились друг о друга с костяным треском. Устояв, он взглянул вниз. На полу лежал пышный блондинистый парик. Кир не стал задерживаться.

За стенами зала его ждал пустой холл со снимками артистов, директоров театра, прошедших мероприятий. Справа сбегала на первый этаж мраморная лестница. Слева коридор упирался в дверь с матовым стеклом. От тишины закладывало уши, словно в садящемся самолёте. Наверное, так чувствуют себя контуженные взрывом снаряда, подумал Кир отстранённо.

Будто загипнотизированный, он повернул налево.

За матовым стеклом сгустилась тень. Истёртая латунная ручка повернулась, и дверь отворилась, впуская в коридор насупленного охранника. Он посторонился, позволяя Киру пройти.

Кир принял приглашение.

Он очутился в очередном коридоре, короче и ýже. Миновал шеренгу из трёх дверей и замер у четвёртой, уловив за ней чужое присутствие. Проглотил подступивший к горлу комок и вошёл.

Табиш неподвижно сидела в полутьме перед гримёрным зеркалом, прямая, как натянутая струна, и худая, как узница концлагеря. Смуглые руки покоились на коленях. Лопатки под тонкой кожей почти касались друг друга. Пахло пудрой, библиотечной пылью, засохшими цветами и ещё чем-то терпким, заставившим Кира вспомнить похороны отца. Формалин? Горечь утраты? Он искал и не находил сравнения.

– Ты здесь, – констатировала Табиш, не отрываясь от зеркала.

Кир прикрыл за собой дверь. Было жарко, словно в тропическом лесу. Подмышки вспотели. Съехал пиджак: один рукав короче, в другой провалилась кисть, оставив торчать кончики пальцев.

– Тебе понравилось выступление? – певуче спросила Табиш. Её акцент сделался заметней.

Кир ответил:

– Я простой бариста. Я знаю, на сколько нагреть молоко, чтобы латте стал вкуснее. Знаю, как в чашке капучино нарисовать пенкой пару лебедей, к чему лучше подходит корица и как различать кофейные ноты. Кофе – вот то, в чём я разбираюсь лучше всего. Я далёк от искусства и никогда прежде не был в опере, но до сегодняшнего вечера я не слышал пения прекрасней.

– Варить кофе – тоже в своём роде искусство, – произнесла Табиш с улыбкой в голосе. Кир не решался взглянуть на отражение дивы. Какой-то внутренний ограничитель удерживал его от этого. Боковым зрением Кир видел в зеркальной глубине нечто, напоминающее гигантское насекомое, трупно-бледное, с нежными, как после линьки, покровами. Голова на длинной и кривой, точно конская нога, шее походила на огромную луковицу с пятном гнили там, где надлежало быть лицу. Может, то был беззубый распахнутый рот. Может, отметина проказы.

– Мне очень приятно, – промурлыкала Табиш. – Я польщена, хотя и не удивлена. В ином случае ты бы здесь не очутился.

– А там… в зале… они?..

– Их уши глухи музыке, а сердца закрыты. Музыка, если она настоящая, не прощает лукавства.

– Лукавства? – переспросил Кир, только бы не молчать. Молчание казалось ему поруганием святыни.

– Их непомерное эго питает иллюзию, равно как и их самодовольство. Они видят лишь тени на стене пещеры. Им нужна не музыка. Что действительно услаждает их слух, так это звук собственных голосов.

Табиш оставалась неподвижна, но создание в отражении встрепенулось. Извивающаяся кишка, словно пуповина, тянулась от затылка существа к верхнему краю зеркала. Вокруг немо орущего «рта» темнели глянцевые волдыри цвета кофейной гущи – то ли глаза, то ли набухшие соски. Новые подробности просачивались в сознание Кира вопреки его воле.

– Вы покарали… этих? – прошептал он.

Табиш горькой усмехнулась:

– Они покарали сами себя.

– Они же… мёртвые.

Снова горькая усмешка:

– И давно, милый мальчик. Среди живых ходят те, кому дóлжно пребывать в аду. Они были, есть и будут мёртвыми. Их некому больше вернуть назад, как в давние славные времена, когда люди чтили проводников. Некому сопроводить по Ледяной лестнице.

– Вы поэтому запрещаете снимать на видео выступления? – осенило Кира. – Из-за… случившегося?

Пуповина, отходящая от загривка создания в зеркале, натянулась, точно верёвка висельника. Отражение заволокло дымкой. «Или, – мелькнула у Кира мысль, – это мы – отражения?»

Табиш рассмеялась, устало, снисходительно, но ласково. Кир ощутил знакомое напряжение в паху, невзирая на то, что исковерканное существо приникло к зеркальной глади, будто задумало вылезти из рамы.

– О нет, милый. Видео поддерживает иллюзию, которую я стремлюсь разрушить. Знаешь, как мудрецы прошлого называли эту иллюзию? Майя.

К бледной фигуре в отражении присоединялись другие. Безмолвные, всплывали из мрака, точно утопленники со дна чёрного озера. Содрогались в оргиастических конвульсиях.

– Однажды иллюзия падёт, – мечтательно протянула Табиш, – словно завеса с зеркала.

Прикрывая веки, чтобы не видеть копошение призрачных существ в квадрате рамы, Кир горячо затараторил:

– Уходим! После того, что там случилось, за вами придут!

Существо в отражении запрокинуло отёчную башку. Заливистый смех заполнил гримёрку, заставив зеркало задрожать. Ещё миг – и кристальная преграда лопнет, изливая в мир тьму… и то, что в ней. Кир взмолился:

– Позвольте мне пойти с Вами! Позвольте Вас защитить! Бежим!..

Табиш – та, что сидела на стуле, – повернулась к Киру, и он пал на колени, давясь внезапными слезами. Эрекция распирала брюки.

– Бежать? – проворковала Табиш. – Дорогой, разве ты не хочешь дослушать концерт?

– Да! – Кир затряс головой. – Да, да, да!

Слеза сорвалась с кончика его носа. Табиш поймала её на лету своей длинной ловкой рукой и отправила в рот. Сомкнула губы вокруг пальца, пососала, оставив на фаланге мазок помады.

– Тогда поспеши. Разве ты не слышал первый звонок?

– Но…

– Тебе выпала огромная честь. Я позову тебя, когда ты мне понадобишься – тебя и других, подобных тебе. Мы сокрушим иллюзию. Освободим братьев. Оставим ад здесь, раз все так его жаждут… Вот, возьми.

Она протянула ему бумажный квадратик, невесть откуда взявшийся в её только что пустой ладони. Принимая дар, Кир слегка коснулся пальцев Табиш, сухих и холодных, как кости. Его собственные пальцы кольнуло, словно током. Бумажный квадратик был глянцевым и чуть липким.

– Это контрамарка на мою премьеру в Москве, – ответила Табиш на невысказанный вопрос. – Ты ведь будешь там?

­– Буду, – выдохнул Кир еле слышно.

– Ты ведь будешь там? – повторила она.

Кир закивал – неистово, до головной боли.

­– Славно. А сейчас ступай. Пока есть время!

Кир нелепо забарахтался на полу, ища опоры, и тогда Табиш гаркнула, повелительно и зло:

– Ну!

На секунду её лицо изменилось, и оно было хуже, стократ хуже, чем в зеркале, настолько, что рассудок поспешил стереть увиденное. Оно совсем выветрилось из памяти, пока Кир бежал по коридору – мимо дверей, мимо хмурого охранника, мимо фотографий на стенах. Выветрилось… или затаилось в чулане подсознания, запертое на замок, лишь до поры надёжный.

«Пока она не позовёт».

Кир влетел в зал со вторым звонком.

Голоса гудели над рядами, как осенние мухи. Сосед переговаривался с соседом. Кто-то старался наболтаться по телефону до третьего звонка. Авдей Страстный листал в камере снимки, хмыкая каждый раз, когда находил удачный. Овсенёв скрёб ногтями шею. Сгонников рассматривал повисшую на нитке пуговицу совершенно целой рубашки и морщил лоб, будто пытаясь вспомнить нечто крайне важное. Люди как люди… если смотреть на них в упор. Но стоило Киру расфокусировать взор или взглянуть искоса, и виделись выдранные челюсти, пустые глазницы, окровавленные кости, торчащие из ран. Страстный вертел в руках разбитую «тушку» «Кэнона». На пустой дисплей с изувеченной физиономии фотографа падали малиновые капли.

Кир провёл ладонью по лицу, и наваждение спáло. Он понадеялся, что надолго.

Кир взошёл в амфитеатр, отрешённо размышляя, заметит ли Страстный когда-нибудь поломку камеры, и как это случится. Старичок неловко, будто со сна, подобрал ноги, пропуская соседа. От старичка едва уловимо пахло больничной палатой. Кир опустился в кресло, изо всех сил пытаясь не отрывать взгляд от сцены. На его локоть легла лёгкая ладонь. Даже сквозь рукав Кир почувствовал лёд. Невырвавшийся крик застрял в груди, точно осколок зеркала.

– Наконец-то, Кирюш, – сказала Дарина сипло. Её шея опухла и налилась сливовым. Кир поспешно повернулся к девушке. Шея как шея: изящная и манящая. Нежная венка бьётся под челюстью. Спутница откашлялась – как будто в водопроводной трубе пробило засор.

– Даму оставлять неучтиво, – игриво попеняла Дарина. – Больше не сбежишь!

Кир опустил свою руку на её кисть и заверил:

– Разве я могу сбежать от той, что украла моё сердце?

Дарина расплылась в улыбке. Капелька крови – малюсенькая – набухла в уголке её губ.

– Музыка нас связала, – процитировал Кир, думая совсем о другой – той, которая вот-вот поднимется на сцену. О той, которая однажды позовёт. С мечтательным вздохом погладил нагрудный карман рубашки, в котором хранилась подаренная Табиш драгоценность.

Прозвучал третий звонок.