Армейские байки

Все Генераторы

Эта история началась с того, что в один из двух 70-киловаттных генераторов залили вместо масла жидкое стекло.

Зампотех к очередному техобслуживанию привез большую двухсотлитровую бочку без опознавательных знаков.

- Не похоже что-то на масло, - ворчал сержант Гейко, старший дизелист, макая палец в прозрачную вязкую жидкость.

- Да масло, точно, М10, - уверенно бубнил в ответ зампотех, - лей, не ссы...

Дизель даже поработал немного после «замены масла», потом с глухим стуком встал.

Оба наших механика надолго оказались обеспечены тяжёлой и неблагодарной работой по переборке и чистке немаленького дизельного двигателя со всеми его потаёнными пазухами. Главный виновник случившегося, зампотех, присоединился к ним после того, как о происшествии узнал начальник части.

Командира к нам прислали недавно. Это был уже немолодой капитан, который мечтал спокойно дослужить до пенсии, и, в идеале, выйти на заслуженный отдых майором. Был он невысок, сутул и худ, говорил негромко, но твердо. Смотрел на собеседника всегда исподлобья, недобро.

По прибытии, первым делом, он взялся за благоустройство.

Часть наша располагалась не то чтобы совсем в пустыне, как, допустим, Приёмный центр, её антипод-близнец, куда я попал в первые дни службы. Там во все стороны до горизонта тянулись тоскливые заросли верблюжьей колючки. Но и здесь, на Передающем центре, колючки хватало. Её периодически косили лопатами по периметру части и отправляли на камбуз. Там кидали в огромный чан с кипятком, затем разливали в большие оцинкованные бадьи с краниками и выставляли получившуюся горячую жидкость в казарму. Заваренная в кипятке верблюжья колючка называется ендак. Этот напиток хорошо знаком тем, кто служил на южных рубежах нашей Родины и в Афганистане.

Только что приехавшие из средней полосы вчерашние призывники, одуревшие от жары, безуспешно пытаются утолить ендаком жажду, слушая от старослужащих кажущиеся волшебной сказкой рассказы о том, что, если сшить на флягу чехол из шинели, намочить его, и затем на ночь вывесить флягу где-нибудь на дереве, то поутру можно насладиться почти прохладной жидкостью. Если, конечно, флягу не обнаружит кто-то другой…

Вся часть – одна большая одноэтажная казарма, аппаратная, дизельная, антенное поле и стоянка НЗ, где на долгосрочном хранении находилась законсервированная военная техника – Шишиги, Трумэны, ЗиЛ-131, Камазы. На территории НЗ за одним из ангаров сугробилась большая куча силикагеля, и бойцы при случае не упускали возможности в неё помочиться – белые маленькие шарики, возмущённые этаким кощунством потом долго с треском прыгают в разные стороны. Хоть какое да развлечение для солдата.

Ещё в части росло некоторое количество деревьев. Осенью вызревали на них какие-то невкусные мучнистые плоды, зато по весне всё это цвело и пахло так, что, казалось, топор можно повесить в воздухе на этот густой сладкий аромат[1].

До того, как наш командир окончательно забил на попытки благоустройства, он провернул несколько мероприятий различной степени успешности.

Из успешных можно выделить установку металлических столбиков вдоль дороги от шлагбаума на въезде в часть до поворота у НЗ, на протяжении почти ста метров. Под первые два столбика мы, как было указано перед началом работ, даже выдолбили лопатами довольно глубокие ямки в твердом, как известняк, слежавшемся песке, и потом залили эти два столбика бетоном. На это ушел почти весь день. Прапорщику, наблюдавшему за ходом выполнения работ, приспичило на полчаса отлучиться. Оставшиеся столбики за эти полчаса просто забили в песок кувалдой, немного потом накидав бетона у их оснований. Прапор по возвращении очень удивился, увидев, что работа выполнена, но ничего не сказал. Мы уже развесили цепочки между столбиками и весело мазали ржавое железо белой и чёрной краской.

Из неуспешных мероприятий очень запомнилась попытка орошения территории части.

Во время прогулок вокруг вверенной ему территории наш капитан обратил внимание на длинный сухой арык, уходящий куда-то в пустыню. На территории части этот арык шёл от шлагбаума вдоль дороги, и у казармы разветвлялся на несколько рукавов, один из которых красиво огибал беседку для отдыха. Венеция, да и только. Но вода в арыках никогда не появлялась, и никто не помнил, была ли она когда-либо, даже старожил прапорщик, редко покидавший свою каптёрку.

Дальний конец арыка, до которого командир всё же добрёл, оказался также сухим, зато он под прямым углом упирался в канал, полный воды. И там на свайном фундаменте стояла большая электрическая помпа. И к помпе от линии электропередач даже шли провода! Ну, то есть, всё это дело когда-то шевелилось и работало.

На восстановление помпы был отправлен младший дизелист Марчук, тогда еще не озабоченный переборкой вставшего дизельгенератора, и, надо сказать, он справился с задачей – всё смазал, почистил, восстановил подачу энергии. Помпа исправно начала выплёвывать изрядные порции воды в наш арык. Но вот незадача – накапливающаяся под помпой вода упорно не желала идти в сторону части – сухое дно моментально впитывало её.

Целый день мы упорно углубляли канал, пробивая путь тощему ручейку, но даже до шлагбаума на въезде в часть вода не добралась. А потом и древняя помпа наелась окончательно. Не вышел у нас водный мир из популярной впоследствии игры MYST.

Так, украшаемые подобными приключениями, тянулись ничем не примечательные дни. Но вот наступил тот нежданный момент, когда по неизвестным для меня причинам пропало центральное энергоснабжение части.

Солдаты, конечно, как-то в этой ситуации смогли бы организовать свой быт, но аппаратную, с её круглосуточно работающими передатчиками, без электричества оставлять нельзя было никак.

Дизелисты завели вторую, рабочую «семидесятку», и продолжили ковырять первую, надежно пропитанную жидким стеклом.

Командир доложил об отсутствии энергии выше по инстанции, с просьбой как можно быстрее решить возникшие затруднения. Но ни к вечеру, ни наутро следующего дня напряжение не дали. Генератор продолжал молотить. По инструкции, не позже, чем через двенадцать часов непрерывной работы необходимо было перейти на второй генератор и далее чередовать работу дизелей, давая им "отдохнуть". Но, как мы помним, второй генератор на текущий момент находился в состоянии медленного взрыва. В помещении дизельной творился кромешный ад. Рядом с грохочущим агрегатом, в тусклом свете закопчённых прожекторов возились три чёрных, как черти, человека, забыв о таких презренных вещах, как еда и сон. Часть выхлопа прорывалась внутрь дизельной, добавляя изысканной пикантности атмосфере помещения.

Командир безрезультатно продолжал долбить начальство. На беду это вот всё приключилось в праздничные дни, и никому до нас не было дела.

Генератор проработал больше двух суток. На утро третьего дня он начал материться на своём дизельном языке, затем издал непередаваемый громкий звук и отказался работать дальше. Медленно погасли оранжевые нити накаливания в лампах передатчиков. Поток чрезвычайно важной для безопасности Страны информации прервался.

И тут про нас вспомнили!

Вдалеке на дороге появилось большое облако пыли, из которого чуть позже выскочило несколько чёрных волг, а также разномастные личные «шестёрки» и «пятёрки». Начальство, оторванное в выходные дни от спиртного и шашлыков, прибыло чрезвычайно злое. Сначала они чуть не расстреляли на въезде из табельных пистолетов ни в чём не повинного караульного, замешкавшегося у шлагбаума, а затем доехали и до нашего командира, обреченно стоящего на площадке между дизельной и аппаратной.

Я в тот день наблюдал столько звёзд на погонах, сколько не видел никогда до, и никогда после. Да и слава богу.

Капитана нашего реально было жалко. Реагируя на рык приказов, он метался «на полусогнутых» от одного полковника к другому, пытаясь что-то объяснить. Но его не слушали. Звучали приказы немедленно «сделать всё как было». Ну, то есть, чтобы всё вдруг взяло и заработало.

Поиграв капитаном в пинг-понг минут пятнадцать, и поняв, что чуда не происходит, начальство немного протрезвело и начало предпринимать попытки осмыслить ситуацию.

- У вас на НЗ есть мобильные генераторы?

- Есть штуки три однокиловаттных по кунгам, и двухкиловаттный в ангаре.

- Так тащите их сюда!

- Но…

- Выполнять!!!

Я участвовал в этом смертельном забеге с генераторами на 500 метров.

Военные однокиловаттные генераторы сильно отличаются по весу и размеру от современных китайских тарахтелок и не особо приспособлены для переноски, но мы их таки притащили. «Двухкиловаттник» принести на руках – вообще без шансов, - это здоровенная громоздкая штуковина. Но, к счастью, оказалось, что стоит он на чьем-то легковом прицепе, и это облегчило задачу.

Запустили мы кое-как этот зоопарк, настроили 50 Герц «по язычкам»; шнуры питания бросили прямо в окна аппаратной.

Ничего не произошло, и не могло произойти, и это капитан как раз пытался объяснить полковникам.

Для понимания достаточно было зайти в аппаратный зал и взглянуть на лампы в передатчиках, - каждая размером с упитанного хоббита. Мощность генераторов на фоне потребляющей мощности аппаратуры, установленной в зале, оказалась исчезающе мала. Не настолько мала, как доля активного вещества в гомеопатических средствах, но…

Тут кто-то из офицеров вспомнил, что в соседней части стоит без дела мобильная «двадцатка». Только надо найти, чем её притащить. Взоры тут же обратились к нашей разъездной «шишиге», торчащей, как памятник на постаменте, на насыпи, прикрывающей ёмкость с дизтопливом. Помню, мы часто спорили, рванёт или не рванёт, если в люк ёмкости бросить горящий бычок, но до проверки дело, слава богу, не дошло.

Шишига на пологом склоне стояла не просто так. Каждый вечер водитель-срочник задним ходом аккуратно загонял её на эту насыпь, чтобы с утра стартовать «с горки». Тех времён, когда на этой машине работал стартер, никто не помнил. Как правило, завести машину удавалось. В редких случаях, когда шишига не заводилась, приходилось собирать по части всех убогих, выманивать из подземелья смену – бледных, боящихся солнечного света ребят, повара-таджика с помощником, и звать караульных. Большой толпой, по ровной дороге, машину расталкивали, и всё равно заводили. Офицеров к разводу из города привезти ведь как-то надо.

В этот день водитель от волнения запутался ногами в педалях, и шишига не завелась. К этому времени толпа старших офицеров уже перестала вести себя, как стадо конченых ублюдков, все поняли, что стряслась большая беда, и проблему надо срочно решать. Поэтому терять время на сбор личного состава не стали, полковники молча облепили машину, растолкали её и завели.

Через полчаса шишига припылила обратно, с дизелем на прицепе.

«Двадцатку» разместили на площадке возле аппаратной и приготовили к запуску. Офицеры, возомнив, что вот-вот всё станет снова хорошо, расслабленно переругивались между собой, столпившись у стены дизельной.

Подключили кабель. Кто-то нажал кнопку запуска.

Дизель взревел, подпрыгнул на своих огромных колёсах, и начал скакать, как бешеный козёл, перемещаясь при этом довольно быстро в сторону людей. Те брызнули врассыпную, и, надо сказать, вовремя, поскольку генератор с размаху въехал в стену дизельной, отколов большой пласт штукатурки, и продолжил бодать эту стену, пытаясь пробиться к своим мёртвым собратьям.

На шум выскочил сержант Гейко. Он умудрился заглушить вышедшую из-под контроля технику. Выглядел он ужасно. Чёрный, глаза воспалены...

Воцарилась тягостная тишина. Больше идей не было ни у кого.

Ни у кого, кроме нашего доблестного сержанта-дизелиста.

- За аппаратной, - говорит, - есть подземный бункер с двумя стационарными 20-киловаттными генераторами. Оба давно разукомплектованы, но раз у нас есть вот этот почти рабочий 20-киловаттный мобильный генератор с погнутым валом, можно попробовать из трёх двадцаток собрать одну.

Полковники стояли вокруг с разинутыми ртами, они готовы были целовать этого паренька, …но потом.

Я, опять же, лично участвовал в эпическом походе в подземелье. Играя впоследствии в DOOM, я часто вспоминал ту вылазку.

Полуразрушенные бетонные ступени, какие-то корни, свисающие с потолка, и всё это при свете тусклых фонарей и факелов из газетной бумаги.

На входе в машинный зал - сплетение труб. Слышится шипение. Первый порыв – протянуть руку и нащупать место, где из трубы выходит сжатый воздух. Но, блин, не может тут быть никакого сжатого воздуха! В свете фонаря впереди созвездие змеиных глаз.

Вылетаем наружу гораздо быстрее, чем спустились.

Второй спуск. Идём вдвоём, на каждом по три ОЗК (общевойсковой защитный комплект). Ужас как жарко. В руках лопаты.

И да простят нас все экоактивисты и зоозащитники скопом, и Грета Тумберг в частности. Мы переколбасили лопатами всех змей в бункере.

Это оказалось довольно легко. Гюрза кидается на зажжённую газету, брошенную на пол. В мерцающем красноватом свете она изящным зигзагом скользит как бы в сторону, а затем наносит разящий неожиданный удар.

Винтик и Шпунтик Гейко и Марчук, честь им и хвала, переселились на несколько часов со своими прожекторами в бункер, и скрестили таки три генератора.

Двадцати киловатт хватило, чтобы запустить часть самого важного оборудования, еще через сутки был починен один из 70-киловаттных генераторов, а потом и основную сеть из города включили.

[1] Дерево это местные называют «джида». В России оно больше известно под названием «лох».

Газовая атака или охота на слонопотама

На Новый Год мы смастерили ёлку из верблюжьей колючки, украсили блестящими пробками от бутылок, консервными банками и разноцветными бумажками. Очень достойная ёлка получилась.

Она стояла на заднем дворе, за казармой, и в ветреную погоду шевелилась и побрякивала, ночами пугая нервных караульных.

А снег той зимой в пустыне так и не выпал. Вместо снега под ёлкой искрились гранулы силикагеля с НЗ.

О «неожиданной» проверке к готовности применения условным противником химического оружия нашу часть предупредили примерно за неделю. И начались ежевечерние тренировки по надеванию противогазов.

Противогазы каждый подобрал себе по размеру еще в первые дни службы, и хранились они вместе с личными автоматами в оружейной комнате.

Это были далеко не те древние противогазы с длинным хоботом, которые использовались на уроках НВП в моей школе. Это были модные противогазы, с компактным фильтрующим патроном, притороченным прямо к резиновой маске.

Во время тренировок я с содроганием вспоминал предыдущий опыт использования данного девайса, когда за какую-то провинность наш взвод был отправлен в марш-бросок «до Солёного озера и обратно». В ОЗК и противогазах. По сорокаградусной жаре.

Спустя пять минут после старта у меня пошла носом кровь, причём обнаружил это я, когда она уже начала заливать стёкла противогаза. Ну, то есть, до момента осознания, что обычный пот не должен по идее быть красным, я был в противогазе.

Лейтенант, бегущий рядом, дабы отслеживать правильность исполнения наказания, увидев моё лицо, не сделал замечания. Только когда в строю кто-то упал, он захлопал в ладоши и прокричал:

- Не останавливаемся! Подбираем товарища, продолжаем движение!

Ни до какого озера, разумеется, мы тогда не добежали. Двоих принесли обратно на руках, и дюлей они потом вечером получили от своих же сослуживцев, поскольку все были на них очень-очень злы. И неважно, симулировали те два бойца тепловой удар, или нет.

Из ботинок после той пробежки каждый вылил по литру пота, и столько же можно было выжать из «мабуты» - нашей тропической формы.

Командир наш, кроме того, что первое время пытался благоустроить часть, сразу заявил, что будет самым решительным образом бороться с неуставными взаимоотношениями.

- Я выведу из вас эту дедовщину поганую! – вскрикивает он визгливым голосом на первом же своём утреннем разводе.

В этот момент мы даже перестали дремать от неожиданности.

Конечно, всем стало интересно, как можно бороться с тем, чего нет.

Надо сказать, что в общем и целом по округу дедовщина царила страшная. В той части, где я служил первый год, рулили две группы «дедов», - среднеазиатская, и украинско-молдавская. Самыми дурными были хохлы-западенцы, и сильнее всего они гнобили своих же.

Заходит такой «дед»-сержант в казарму, а там «молодые» с утра всё до блеска натёрли, все койки заправлены и отбиты табуретками так, что об острый угол порезаться можно.

Сержант медленно идёт вперёд, зыркая грозно по сторонам. Докопаться не до чего. Но бойцы всё равно стоят, трясутся от страха, - знают, что бить будут по-любому.

- А это что! Грязь! – вдруг орёт «дед», разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и указывая на следы, тянущиеся за ним от дверей, свои собственные следы, - всем строиться! Фанеру к бою! **

Пример, кстати, довольно безобидный, в основном было гораздо всё хуже.

Потом в части появился чеченец.

Пока он был один, он был нормальным адекватным парнем.

Когда появилось ещё двое, они уже начали «кучковаться» вечерами, и там тереть между собой о чём-то своём, чеченском.

А в очередной призыв привезли ещё четверых чеченцев.

Пару недель они входили в курс дела, а потом ночью построили всех «дедов» - «молдаван/хохлов/бабаёв», и объяснили, что теперь они тут будут «рулить», а все остальные «шуршать», невзирая на срок службы. Несогласных тут же «отмудохали» очень жёстко, с применением табуреток.

На этот момент я уже находился в командировке в той части, о которой ведётся рассказ и о произошедшем узнал из сплетен, развозимых водилами-срочниками, катающимися между частями. Тут служило всего около пятидесяти человек, и дедовщина была представлена в лёгком варианте, больше во внешних проявлениях, таких, как ушитая мабута, панамы со вставленной в поля для придания формы проволокой и продавленной верхушкой. Продавленную верхушку панамы бойцы ласково именовали по одному из названий женского полового органа.

В части царил перманентный дзен-буддизм. Служба шла, дембель неотвратимо приближался, и даже таджики тут были свои, домашние. Они охотно угощали сослуживцев содержимым посылок, которые приходили им с родины. Сухофрукты, курт, орехи, насвай.

Нас я не пробовал, но было забавно наблюдать пристрастившегося сержанта из Воронежа, сплёвывающего в песок зелёную кашицу.

Почти все бойцы по очереди заступали в караул.

«Часовойнедолженсидетьлежатьпитькуритьиметьженщинстойстрелятьбудустоюстреляю».

Вот это вот всё.

Смысл охранять НЗ был.

Как-то ночью мы даже немного постреляли и потом побегали по пустыне, когда кто-то из местных пытался залезть на территорию, чтобы поживиться запчастями от автомобилей.

Но самое главное в карауле – чтобы тебя ночью вовремя сменили.

Обычно ко времени смены дневальный звонил на телефон, расположенный под «грибком» у въезда в часть. Телефон древний такой, с ручкой-крутилкой. Слышно его было далеко, так что, заслышав звонок, караульный, где бы он ни находился, спешил ко входу в казарму.

Дневальный выпускал смену и вместе с предыдущим часовым шёл в место, где производилась сдача автомата – это огороженный решёткой загончик с расположенным здесь пулеулавливателем. Пулеулавливатель периодически приходилось подшпаклёвывать и подкрашивать, поскольку в него-таки случайно иногда стреляли при контрольном спуске.

После сдачи автомата можно было наконец забраться под одеяло и моментально вырубиться.

В ту замечательную зимнюю ночь я стоял в карауле вместе с Сергеем Букало.

Одной из совмещённых обязанностей Сергея была должность истопника.

В казарме у нас стояли две печи-голландки, тупо топившиеся дровами. Места рядом с этими печками, естественно, очень ценились, поскольку основное помещение казармы, с его тонкими стеночками и одинарным остеклением протопить было нереально. Градусник зимой всегда показывал тоскливые +12.

Однажды эту температуру увидела случайная комиссия, которая сделала соответствующее замечание начальнику части, тот тут же взгрел дежурного по части, тот, в свою очередь, нагрел штатного истопника так, что несчастный Букало всю ночь, как под допингом, рубил огромную корягу невероятно твёрдого дерева чрезвычайно тупым топором, и бегал с охапками щепок от этой коряги до печек.

Градусник в эту ночь удосужился показать +14, и это была самая тёплая ночь той зимой. Некоторые солдаты даже высунули носы из-под одеял и шинелей.

Часов у меня не было, но я чисто интуитивно почувствовал, что в этот раз что-то пошло не так; звонка от дневального слишком долго нет.

Иду к казарме. Там сквозь окно видны настенные часы рядом с постом охраны.

Опачки! Двадцать минут лишних уже перестоял!

Заглядываю в дверь – дневальный «на тумбочке».

- Ты ничего не попутал? – громким шёпотом кричу в его сторону, - на часы посмотри!

- Я, - так же шёпотом отвечает дневальный, - всяко уже его будил, - вообще никак не встаёт.

- Иди, - говорю, - буди как хочешь, я не собираюсь тут всю ночь торчать.

Дневальный из свежего призыва, «шугается» еще всех, кто хоть на полгода больше служил, а Букало аж целый «черпак» ***.

Вижу, что на потуги дневального мой сменщик никак не реагирует.

Захожу в казарму прямо с автоматом, иду к койке, где хрючит Букало.

Это так-то жёсткий залёт, но варианта на тот момент было два - продолжать стоять на карауле неизвестно сколько, либо предпринимать такие вот неординарные действия.

Срываю одеяло вместе с шинелью, накинутой поверх одеяла.

- Меня! Будить! – орёт Серёга и лезет драться.

Мои движения несколько стеснены автоматом на плече, поэтому приходится просто врезать сапогом по самому чувствительному для мужика месту.

Агрессию как рукой сняло. Букало приседает на прикроватную табуретку и начинает сдавленным голосом рассказывать, что бить его «туда» категорически нельзя – болезнь у него какая-то.

- Проснулся зато, ..ля! Если через пять минут не выйдешь, - говорю, - ещё раз в то же место приложусь.

Разворачиваюсь к выходу и натыкаюсь на дежурного по части, разбуженного шумом, и с интересом наблюдающего за происходящим.

Отдаю честь левой рукой и вылетаю за дверь.

Дежурный меня сдал, но не совсем. Умолчав про то, что я заходил в спальное помещение казармы с автоматом, доложил про случай неуставных взаимоотношений. И на том спасибо, как говорится. Но и про любящего поспать Букало он также нашему капитану рассказал, решив, видимо, его наказать по совокупности залётов.

Один случай был уже с Серёгой примечательный, но официально в рапортах не упомянутый. Дежурный по части решил проверить караул как-то ночью. Долго бродил он по территории в надежде услышать заветное: "Стой, кто идёт!" По итогу он обнаружил Сергея на НЗ, между ангарами, спящего, свернувшись калачиком на деревянном поддоне. Автомат он примостил рядышком, прислонив дулом к металлической стенке. Подкравшись тихонько и припрятав оружие неподалёку, офицер отошёл за угол и принялся оттуда громко звать караульного. Впоследствии он утверждал, что в тот момент даже пожалел о своей шутке, поскольку чуть не обмочил штаны от смеха, наблюдая за тем, как Букало мечется в темноте в поисках своего автомата.

- Ага, дедовщина! – радостно орёт на утреннем разводе командир, - наказать немедленно!

И сам придумывает задание – «похоронить бычок». Каждому свой.

Если некоторые гражданские думают, что это означает – бросить окурок и вдавить его в землю лёгкими вращательными движениями сапога (а-ля Моргунов), то они глубоко ошибаются.

Для захоронения окурка роется яма 2х2х2 метра, бычок кладётся аккуратно на дно и затем закапывается. С горкой.

Нечего делать, мы с Серёгой берём лопаты и идём за территорию части.

Там расчищаем от верблюжьей колючки каждый себе участок под ямы, метрах в пятнадцати друг от друга и начинаем копать. Если помните рассказ о том, как мы выкопали толпой две ямки под столбики за полдня в слежавшемся песке, то можете сами прикинуть скорость продвижения к конечному результату.

Уже в густых вечерних сумерках за нами прислали бойца – позвать на ужин.

У меня дела спорились лучше, но к этому моменту я успел выкопать ямку примерно по плечи человека среднего роста. Ну и по форме она была далека от обозначенного идеала. Серёга и того не накопал.

Продолжить нам предстояло послезавтра, поскольку на завтра планировались «химические» учения.

Двоих таджиков – повара и его помощника, командир, по здравому размышлению, решил оставить в казарме. Во-первых, они совершенно не понимали, зачем происходит вся эта возня с противогазами, и надевали их крайне коряво и долго. Во-вторых, обед кто-то должен готовить. Служба службой, а обед… Ну, вы в курсе.

Цели и планы учений до рядового состава, естественно, никто не донёс. Нас построили, и мы довольно организованной толпой поплелись по дороге к выходу из части, мимо НЗ.

Вообще, я надеялся, что сможем немного прогуляться, но остановили нас сразу за шлагбаумом. И тут же "накрыло"...

Говорят, что для подобных мероприятий ставят шатёр-палатку и по очереди прогоняют через неё личный состав. В нашем случае, видимо, лишние работы решено было не производить, возможно, потому, что до ближайшей цивилизации по прямой здесь было километров пять. Бойцы из соседней части рассказывали, что у них вообще тренировка происходила так: комбриг бросил во время боевого дежурства на КП бригады хлорпикриновую шашку. И это событие осталось навсегда в памяти причастных, обрастая со временем различными легендами.

В нашем случае всё произошло на марше.

Кто-то кричит: «Газы!», кто-то уже кашляет.

Задерживаю дыхание, надеваю противогаз. Резкий выдох – как учили.

Отдельные молекулы газа всё же проникают в рот и ноздри. Мерзкий, надо сказать, вкус и запах у этой штуки.

Все вокруг уже в противогазах. Все, да не все.

Прапорщик-завхоз продолжает неравный бой со своим противогазом.

Сначала ему помешала фуражка, совершенно некстати оказавшаяся на голове.

Фуражка летит в пыль.

Потом противогаз при надевании соскакивает с подбородка.

Один раз. Потом второй.

А потом прапор делает вдох, так и не победив вредную резиновую штуковину.

… И тут его, что называется, «вштыривает не по деццки».

Были там «слёзы, сопли», как потом рассказывали, я не знаю, видел, что затрясло прапорщика всего, он припал на четвереньки, а потом вдруг метнулся к обочине, перескочил через бруствер, и, как сайгак, высоко выпрыгивая из зарослей верблюжьей колючки, помчался в сторону своей каптёрки.

Логичнее было бежать в противоположную сторону, на ветер, но некоторый смысл в действиях прапора всё же был. В закрытое помещение газ ещё не должен был проникнуть, там можно было отдышаться, умыться, взять с полки свежий противогаз, наконец, и вернуться обратно.

И бежать-то всего-ничего, метров пятьдесят, но на полпути прапорщик вдруг исчезает.

«Твою мать», - думаю, мы ж как раз где-то там ямы копали!

Смотрю вокруг, вдруг не видит никто произошедшего.

Ага, как же! Все в ту сторону пялятся. Даже солдаты-химики, которые газ на нас пустили, повылезали из-за бруствера и стоят там, как суслики-суррикаты.

Не каждый день Таинственное Исчезновение прапорщика Советской Армии увидишь.

Командир выдёргивает из строя замполита, меня и ещё двух бойцов, что-то бубнит и машет рукой, отправляя нас на помощь.

Бежать непросто. Колючка, зараза, колючая! Каждый вдох даётся с трудом. Сквозь запотевшие стёкла не видно нихрена, да и само поле зрения сильно ограничено.

Газ тут ещё этот дурацкий…

С разбегу чуть сами в яму не угодили.

Прапор слабо шевелится на дне, сучит ногами, постанывает горестно.

Живой!

Выколупываем из ямы его, волочём, спотыкаясь, в сторону казармы.

Ноша нелегка. Тушку отъел наш кладовщик себе знатную. Благо, казарма рядом.

В помещении запаха газа почти нет, с облегчением срываем противогазы.

- Воду сюда, бегом! – орёт зычно замполит в сторону столовой (кухня и столовая примыкают с торца к казарме, находясь по сути, в том же одноэтажном здании).

Но воду принести некому. Повар-таджик с помощником-таджиком увидели в окно живописную группу, бегущую в клубах непонятного дыма, услышали грохот с ноги открываемой двери, громкие крики, и сочли за благо спрятаться.

Сдёргиваем с плиты самую большую кастрюлю, уже горячую, но терпимо, макаем прапорщика головой в тёплую жидкость, и он на глазах оживает. Жадно пьёт, потом садится, отфыркиваясь, и начинает ржать, не открывая опухших глаз. Пил он, кстати, некипячёную воду совершенно напрасно. Пару недель жизнь прапора после данного приключения происходила в прямой видимости туалета. Совершенно обычная картина тех дней: бредёт наш каптёрщик от туалета медленной неуверенной походкой, вдруг останавливается, думает сосредоточенно пару секунд, и затем стремглав несётся обратно. А бывало и так. Побежит-побежит быстро, потом остановится, махнёт рукой и идёт уже спокойно...

Первым делом по окончании «химической атаки» командир приказывает «закопать на... эти ямы»!

Приказ мы чуть позже с удовольствием выполняем.

Грудь, кстати, очень сильно болит после долгого нахождения в противогазе. Напрягаются и потом ноют мышцы, о которых доселе даже не задумывался.

Кинематограф, лёгкая эротика и прочая фигня в СА

Как-то из самоволки под утро припёрся мой друг Саня Каменский с простым изящным прозвищем Кирпич. Был он в …опу пьян. Мы кое-как привели его в чувство и одели только к разводу. Когда же застегнули ремень, чуть не попадали на пол. Мало того, что ремень оказался кожаным. (У нас тогда кожа была запрещена, все носили кожзам). На бляхе красовался якорь.

Откуда в пустыне боец раздобыл морской ремень, так и осталось для всех загадкой.

Во время развода Саню прятали во втором ряду, потом отвели к прапору в каптёрку. Тот посмеялся немного и обменял ремень на «человеческий».

По части слоняется приблудный пёс по кличке Мясо. Ест он с голодухи всё, до чего может добраться, включая гуталин, стоящий в большой банке перед входом в казарму. Бойцы от скуки мажут ему под хвостом скипидаром, и бедный пёс, обиженно подвывая, катается на заднице по пересохшему арыку от курилки до въезда в часть. Задние лапы вперёд, хвост – назад; передними лапами с бешеной скоростью перебирает по бортам канавы. В арыках после дождей на дне осталось немного влажной грязи, и собачья задница прекрасно скользит по ней. Современный солдат, будь у него смартфон, обязательно снял бы всё это и выложил в сеть с подписью: «Русский гиперлуп. Как тебе такое, Илон Маск?»

Что ещё из примечательного? Приехал как-то к нам в часть мой приятель Серёга Гриценко. Ну, как приехал... Привёз кого-то из начальства. Катал он это начальство на недавно полученном новом Уазике. Да и завис у нас на весь день, ожидая, пока там командиры все свои важные дела за стопкой перетрут. А что бойцу во время ожидания делать? Ну, обед... Полчаса убил. А до и после - стреляй сигареты в курилке, а как покурил - по части слоняйся. Раз пять за день Сергей сталкивался со своим тёзкой - молдаванином по фамилии Царану. И тот каждый раз с улыбкой задавал одни и те же вопросы:

"А что, машина новая у тебя, говоришь, хорошая?"

"Да!" - Гриценко очень гордился своей машиной.

"И аккумулятор поди новый?"

"Новый конечно!"

"А, ну ладно. Хорошо когда все новое".

И так раз пять подряд с некоторыми интерпретациями, весь день...

Когда сгустились сумерки, и все объекты на территории части начали стремительно терять очертания, в том месте, где стоял Уазик все увидели два тусклых желтых огня. Сергей ещё утром, по приезду забыл выключить фары. Все нюансы тонкого молдавского юмора открылись ему лишь к вечеру. Аккумулятор сел практически "в ноль".

По телевизору – сплошная «Рабыня Изаура» и Женя Белоусов. Нгасунганарунгейра****, девочка моя синеглазая. Вот это вот всё. И никаких прочих излишеств для души.

А душа, как известно, требует чего-то светлого, прекрасного! Это вам любой Джонни из фильма «Человек с Бульвара Капуцинов» скажет.

Моя командировка подходила к концу, но возвращаться к себе в часть жутко не хотелось. Кроме дедовщины и беспредела, про которые я уже рассказывал, кормили там крайне отвратно. Три-четыре раза в неделю – «клейстер». Это сухая картошка, привезённая со складов длительного хранения. В больших запаянных железных коробках хранится она реально бесконечно. Но употреблять её в пищу возможно лишь при великом гладе. Одна польза – отмывалась с тарелок она моментально, в отличие от гречневой каши.

Кроме клейстера и каши на стол выставлялась тарелка с варёным салом, нарезанным кубиками. На кухне владычествовала среднеазиатская мафия, где повар до армии, по его признанию, даже чай дома не заваривал. Банки с тушёнкой он тупо рубил топором пополам, и бросал в котёл вместе с просолидоленной бумагой, в которую те были завёрнуты. При мойке котлов весь этот металлолом из котлов выгребался. Был, конечно, один редкий деликатес, также со складов – заспиртованные булочки. Вот это реально была зачётная вещь.

Брёл я как-то с грустными мыслями мимо мастерской, расположенной в одном из кунгов на территории части. В кунге - замполит и ефрейтор Женя. Замполит – копия зампотеха, такой же высокий, усатый, нескладный. На Филатова похож. Меня замполит зауважал, когда во время собеседования на внезапный вопрос про датировку Куликовской битвы, я без запинки выдал ответ - 1380 год. Женя – стандартный «ботаник» в очках. Кличка, естественно, «Батискаф».

В руках они крутят фанерку примерно 30х30 сантиметров, с изображённым на ней гербом одной из союзных республик. Герб кривенький такой – противно смотреть.

- Бог в помощь, - говорю, отдавая честь, - ущербная какая картинка у вас тут. Ты, что ли, Женя, рисовал?

Замполит смотрит на меня так странно, что я тут же понимаю, кто на самом деле художник, и начинаю греться, представляя репрессии, которые могут пролиться на меня со стороны офицера.

Но замполит спрашивает совершенно спокойным голосом, и даже с какой-то надеждой:

- Сможешь лучше нарисовать?

Так я попал на обустройство ленинской комнаты.

Как несравненный солдат Швейк с удовольствием вспоминал службу у фельдкурата Отто Каца, так и я с огромным удовольствием вспоминаю два месяца, которые мы с Женей и замполитом строили вокруг себя ленинскую комнату. Мы пилили, строгали, красили, в общем, с пользой проводили время. Я рисовал гербы, танки, пушки, самолёты, лавровые листочки, и аккордом неудачно скопировал Маркса-Энгельса-Ленина. Женя потом долго старательно по клеточкам данную картинку перерисовывал.

Получилось у нас в итоге довольно мрачное помещение, больше похожее на кают-компанию на какой-нибудь дизельной подводной лодке времён первой мировой войны.

Параллельным бонусом было то, что ко мне стали обращаться старослужащие с просьбами о помощи в оформлении дембельских альбомов. Их благодарность ограничивалась только доступными им возможностями.

К окончанию работ, в награду, проникнувшийся тёплыми чувствами после совместного труда, который, как известно, облагораживает, замполит отправил меня на курсы киномехаников, дабы оставить меня в части насовсем, до конца срочной службы.

Да и проектор зря простаивал, пылился на складе.

Так вот и появилось у нас светлое и прекрасное, и скрасило серые будни.

Отучился на киномеханика, с правом работы на 16-мм киноустановках. Это было круто хотя бы уже тем, что можно один или два раза в неделю спокойно ходить в город за новыми фильмами. Если бы ещё не приходилось таскать с собой дурацкие коробки с плёнками, было бы вообще замечательно.

Шестиугольные громоздкие коробки тяжелы, таскать одному нелегко. Хорошо, когда кого-то отпускают в увольнение одновременно с моим походом по замене катушек.

В этот раз со мной идёт Саня Каменский (Кирпич). Бредём через хлопковое поле. Видим девушек, убирающих хлопок - не вызывающие влечения бесформенные фигуры с замотанными наглухо лицами, с огромными тюками поперёк туловища.

«Кызбала, бер’хке!». Саня живёт во Фрунзе – столице Киргизской ССР, поэтому свято уверен, что кричит: «Девушка, иди сюда!»

Девушки не реагируют.

Идём дальше. Спорим на полном серьёзе, вдоль или поперёк пися у инопланетной принцессы из космической оперы «Чакра кентавра» Ольги Ларионовой. Мне из дома присылают журналы, где с продолжением печатается книга, и последний отрывок заканчивается очень романтической сценой с участием этой принцессы и русского космонавта…

Потом начинаем обсуждать альбом «The Wall». Что же ещё из музыки вспомнить советскому солдату в туркменской пустыне.

Напевая мелодию композиции "Comfortably Numb", входим в город...

В городе самое главное - автоматы с газировкой по 1 и по 3 копейки, а также бочки, такие, как везде с квасом, только вместо кваса в них холоднющий морс – клубничный и вишнёвый. Морс волшебно вкусный, но имеет один большой недостаток – его хочется пить ещё и ещё сразу после того, как он в кружке заканчивается.

У нас назначена встреча с местным туркменом, торгующим разными редкими товарами, в том числе, кроссовками. Скоро уже и наш приказ об увольнении в запас, и надо достойно этот дембель встретить.

Теперь у меня и у Сани в одной руке тяжёлая коробка с плёнкой, в другой – пакет с кроссовками непонятного происхождения. Бредём, наконец, к Дому офицеров, где расположен пункт обмена фильмов.

А там, ура, подошла моя очередь на жутко популярный фильм «Заклятие долины змей».

- Про что фильм-то? – законно интересуется Саня на обратном пути.

- Да фиг знает, - отвечаю, - про басмачей, наверное.

Вечером заряжаю проектор, запускаю кино.

Зал у нас весьма условный – та же казарма, только экран вешаем на дальнюю стену, и табуретки в широкий проход между кроватями выставляем.

На экране вертолёт, по нему стреляют с земли из пулемёта. Вертолёт с рёвом садится в джунгли, листья пальм гнутся под напором ветра, их обрывки летят по экрану. В кабине "кроффь-кешки"™

- Останавливай, - кричат из «зала», - фильм нормальный, надо всех срочно звать.

Через десять минут собираются все, кто может оставить дежурство без критичного ущерба для службы.

Запускаем фильм с самого начала.

Эпизод, где рыженькая Кристина моется в душе, и за прозрачной шторкой довольно хорошо видны все её прелести, вызывает бурный восторг, и зрители шумно требуют повтора.

В общем, это место на плёнке мы прожгли.

Да простят меня все, кто стоял в очереди на фильм за мной.

Потом, в другой раз, я прожёг по той же схеме несколько мест на плёнке с первым советским эротическим фильмом «Маленькая Вера», и «новое хорошее кино» мне перестали давать.

Но к тому времени у нас начали появляться местные туркмены с предложением за денежку малую организовывать видеосеансы с зарубежными кинохитами.

Первый раз они привезли только видеомагнитофон, в надежде подключиться к нашему древнему телевизору. Но что-то пошло не так.

Пал не ссыктымился с Секамом, или типа того. В общем, «Греческую смоковницу» мы посмотрели в чёрно-белом варианте. Да, в общем-то, было пофиг, на фоне того, что творилось на экране.

* Дерево это местные называют «джида». В России оно больше известно под названием «лох».

**«Фанеру к бою» - Бойцы должны выпятить грудь и приготовиться к резкому сильному удару, отбрасывающему их на спинки коек, или в проход между коек, на тумбочку.

***«Черпак» - солдат-срочник, отслуживший год.

****Нгасунганарунгейра - так автору слышится начало припева заглавной песни из сериала «Рабыня Изаура».