Армейский спецназ - Война войной

Доводилось ли вам задумываться, о чём думает человек, стоя на пороге смерти? А солдат? Раньше я представлял себе это как в советских фильмах о войне: вспоминаешь мать, Родину, просишь товарищей передать любимым, что пал героем, не запятнав мундира… Вся эта патетическая чепуха. Наивность, достойная разве что мальчишки.

И вот он, парадокс. Лежу на раскалённом асфальте, пропитанном кровью – моей или чужой, уже не разобрать. Боль пульсирует в животе, каждый вдох дается с трудом, словно кто-то навалил на грудь бетонную плиту. А в голове – она. Карина. Бывшая жена. Кадры из прошлого вспыхивают один за другим: первая встреча на дискотеке, робкое общение, глупые шутки, первый неловкий поцелуй под дождем, первый секс… И в финале – наше развод. Глупое, поспешное, обоюдное.

С каждым вздохом, с каждым её воспоминанием в груди разгорается пожар. Такой силы, что, кажется, поднеси руку к лицу – вспыхнет, как от пламени дракона. Во всяком случае, ощущения именно такие. Иронично, ведь я всегда считал себя человеком хладнокровным, способным контролировать любые эмоции. А тут – на тебе.

Итак, на чём я остановился? Ах да, я валяюсь посреди улицы Цхинвала, что в Южной Осетии. Городу досталось знатно: повсюду воронки, ни одного целого здания. Кажется, грузинские воска поработали на славу. Улица усеяна обломками кирпичей, искорёженным металлом сожжённых машин, осколками стекла. Кое-где, под рухнувшими фасадами, виднеются обгоревшие, разорванные тела мирных жителей. Запах гари, крови и разлагающейся плоти въелся в лёгкие, вызывая тошноту.

Мой разведвзвод угодил в хитроумно спланированную засаду. С одной стороны улицы, куда мы направлялись, словно из ниоткуда, выкатились два танка Т-80, с другой, отрезая пути к отступлению, – тройка "Хаммеров". "Лучше бы тройка лошадей", – мелькнуло в голове. Вооружение стандартное: "Хамми" с крупнокалиберными Браунингами М-2 – попадут, будет очень больно. Про "восьмидесятки" и говорить нечего. Эти махины способны превратить в фарш даже БТР, не говоря уже о живой силе.

– Товарищ старший лейтенант, что делать будем? Я не для того задницу рвал, чтоб сержантские лычки перед дембелем получить и быть расстрелянным этими грузинами, как куропатка! – выпалил Серёга Игнатов, вцепившись в автомат так, что костяшки пальцев побелели. Парень был на взводе, это было видно невооруженным глазом. Страх – вот, что им двигало.

– Заткнись, балабол! – рявкнул замкомвзвода, прапорщик Носов. Носов – старый волк, прошедший не одну горячую точку. Хоть и ругается, но знаю, что прикроет. Приблизившись ко мне, он прошептал: – Михалыч, реально что делать будем?

– Не знаю, но прорвёмся! – так же тихо ответил я. И уже громче, чтобы слышали все: – Итак, братцы, мы в заднице! Но мы – спецназ, а значит, задачу выполним любой ценой. Занимаем оборону. Все РПГ и "Мухи" – по "Хаммерам", через танки прорываться желания нет.

– Да как же так вышло-то? – бормотал себе под нос ефрейтор Иванов, старший головного дозора. Поднял на меня глаза и печально произнёс: – Командир! Б@ля буду, никого не было! Всё там про шерстили! Чисто! Как будто из-под земли вылезли!

– Не переживай, братец! У нас в декабре девяносто четвёртого в Грозном то же самое было, – подбодрил его прапор. – Главное, не кори себя. Война – штука грязная, всякое бывает.

– Боев, связь с нашими есть? – спросил я радиста.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! Глушат, гады! – связист почесал затылок. Лицо его выражало полное отчаяние.

– Ладно, хлопцы. После отстрела гранатомётов дымим и валим отсюда шустро-шустро. По пути старайтесь оставить как можно больше раненых "пиканосов" – это их задержит, если сунутся за нами, – раздал я последние указания. Надеюсь, хоть кто-то выберется.

Вы спросите, почему грузины нас ещё не размазали по улице? Ответ прост: приняли за осетинское ополчение. А значит, можно поиграть. Бояться-то им нечего: русские миротворцы блокированы и скоро будут уничтожены основными силами, а тем, кто прочёсывает местность, просто скучно. Вот и решили поиграть с нами, как кошка с мышкой. Мышка – это наш взвод. Но мы еще покажем этим кошкам свои зубы. По крайней мере, попытаемся.

Тут логично возникает второй вопрос: как это нас Гиви не узнали? И снова ответ прост, как пареная репа, хоть и обидно до чертиков: опознавательных знаков на нас нет, дозор они увидели мельком, в суматохе, да и численность наша им известна лишь приблизительно. Вот и развлекаются, гады. Думают, напугают. Дебилы!

"Ну ничего, – думаю я, сплевывая на пыльный асфальт. – И мышка может коту усы узлом завязать! И не только усы, если припрет!" Адреналин уже бурлит в крови, руки сами сжимают автомат. Все готовы! Чувствую напряжение ребят, как свое собственное. В глазах – решимость, в сердцах – смесь страха и ярости. С Богом! Отдаю приказ – и понеслось. Хлопнули четыре "Мухи", разрывая тишину оглушительным грохотом, и им вторили два РПГ-7, с характерным свистом устремляясь к цели. Хорошо пошли, черти! Ложатся точно в цель! Было бы гранатомётов побольше, с танками бы пободались, вот это была бы потеха. Но увы, что есть, то есть. Воюем тем, что имеем.

Ребята не подвели, сработали как часы, каждый выстрел – в яблочко! В ход пошли дымовые шашки, окутывая улицу густой завесой. Секунд двенадцать на разгорание. Дым едкий, режет глаза, но это наш шанс. Закидываем местность дымом и рвём к горящим "Хаммерам", пока они в панике. Вокруг слышен отборный мат грузин, перемежающийся с предсмертными хрипами, мы же бежим молча, собрав волю в кулак, стараясь не сбивать дыхание, ведь бежать метров пятьсот по открытой местности, под огнем, как на ладони. Из одного "Хаммера" вываливается закопчённый Гиви, в панике ищет нас взглядом, с автоматом наперевес, пытается в нас прицелиться, но тут же падает, как подкошенный, роняя оружие. А чего бы не упасть, когда тебе брюхо изрешетили из калашей братья-акробаты, мои верные псы войны, рядовые Мартынов и Мартышин. Пацаны не дрогнули, отработали четко, профессионально.

И вот он, заветный угол здания, конец улицы, наша спасительная соломинка. Я слегка отстаю, прикрываю отход, чтобы убедиться, что никого не забыли, что все целы. Сердце сжимается от страха за каждого из них. Чуть позади бегут ещё двое, запыхавшиеся, но живые. Остальные, слава Богу, уже скрылись за зданием.

И тут происходит большой бум! Нет, не так. БУМ!!! Земля содрогается, в ушах звенит, в глазах – вспышка. Опомнились вражеские танкисты, очухались и долбанули фугасом, чтоб нам жизнь малиной не казалась. Время замедлилось, словно кто-то поставил на паузу. Я приостанавливаюсь и оборачиваюсь, как полный идиот. Глупо, наверное. Но сзади ещё двое моих бойцов. Отчётливо вижу удивленные лица Витьки Элланского и Армена Гудерьянова, застывшие в немом вопросе. Снаряд ложится прямо за ними, разрывая воздух и реальность.

Что-то подхватывает меня, словно тряпичную куклу, и отбрасывает назад, впечатывая в асфальт. Острая, жгучая боль пронзает правое плечо и ногу чуть выше колена, словно тысячи раскаленных игл вонзились в плоть. Потом неприятное ощущение полёта в пустоте и ещё более неприятное приземление на жесткий, шершавый асфальт. В голове крутятся обрывки жизни, как старая кинопленка, прерываемые образом бывшей, ее обиженным взглядом и едкими словами. И вдруг внезапное осознание произошедшего, как удар под дых. Перед тем как наступит спасительная темнота, в последний момент, мысленно прошу прощения у Витьки и Армена за то, что не сберёг, не уберег, не смог вернуть домой целыми и невредимыми, к матерям, женам и детям.Ведь им оставалось всего сто дней до приказа… всего ничего до дембеля…

Темнота отступает неохотно, цепляется за сознание мертвой хваткой, словно боясь уступить место новой порции боли, новым мучениям. Веки слиплись, во рту – омерзительный привкус гари и крови, перемешанный со страхом. Пытаюсь пошевелиться, но тело отзывается лишь тупой, ноющей болью, пронизывающей каждую клеточку. Сквозь звон и шум в ушах пробиваются обрывки чужих голосов. Кажется, говорят по-русски, свои.

– Живой! – слышу чей-то радостный, облегченный крик, – Тащите носилки! Живой… пока живой…

Попытка открыть глаза увенчалась успехом, но мир предстал расплывчатым и нечётким, словно сквозь грязное стекло. Всё плывет и кружится. Надо мной склонились два лица в камуфляже, заляпанном грязью и кровью, родные, знакомые лица.

– Тише, тише, командир, – произнес один из них, стараясь говорить мягко и успокаивающе, – Сейчас вытащим тебя отсюда, старлей. Держись.

Меня аккуратно переложили на носилки, стараясь не причинить лишней боли. Боль пронзила тело новой волной, вызывая стон, сорвавшийся с губ. Невольно застонал, не в силах сдержать мучительный крик.

– Держись, Михалыч, крепись, – подбодрил второй, – Сейчас в медпункт, там подлатают, зашьют. Будешь как новенький.

Вскоре носилки подняли, и меня понесли. Картина происходящего вокруг медленно обретала чёткость. Мы двигались вдоль разрушенной улицы, мимо обгорелых остовов машин, искореженного металла и руин зданий, зияющих черными провалами окон. И тут я увидел их… Витьку и Армена. Они лежали рядом, неподвижно, накрытые окровавленными простынями, два бездыханных тела. Сердце сжалось от боли и вины, сдавило грудь. Не сберёг. Не уберег пацанов…

В глазах снова потемнело, мир померк, размываясь в чернильную пустоту. Проваливаюсь в забытье, в спасительное небытие.

Пришёл в себя я уже в палатке, пропахшей лекарствами и потом, на жёсткой армейской койке, застеленной грубым серым одеялом. Рядом сидел замученный врач, с осунувшимся лицом и усталыми, налитыми кровью глазами. На плече красовались погоны капитана медицинской службы. Увидев, что я очнулся, он облегчённо вздохнул, словно сбросил непосильную ношу, и слабо улыбнулся.

– Ну, здравствуй, воскресший! – произнёс капитан-медик, его голос звучал приглушенно, словно он боялся спугнуть внезапное возвращение меня к жизни. – Повезло тебе, старлей. Считай, второй день рождения. – Сочувствие смешивалось с профессиональным равнодушием в его взгляде. Он видел такое уже не раз.

Я попытался приподняться на локте, но острая, режущая боль в плече и ноге прошила все тело, заставила меня замереть, задохнуться от внезапного приступа.

– Лежи, лежи, герой! – остановил меня врач, мягко, но твердо опуская мою руку обратно на койку. – Куда тебе сейчас вставать? Ты только очнулся. У тебя тут осколочное ранение плеча, перелом голени, да и вообще… на тебе живого места нет. В общем, работы у хирургов было предостаточно.

Я молча смотрел на него, пытаясь осознать произошедшее, собрать обрывки воспоминаний в единую картину. В голове всё ещё стоял оглушительный грохот взрыва, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки, перед глазами – намертво застывшие, удивленные лица Витьки и Армена… Их последние лица…

– Они… – выдавил я из себя с трудом, чувствуя, как пересохло горло, – Витька и Армен… С ними всё в порядке? Они живы? – Надежда еще теплилась в душе, как слабый огонек свечи на ветру.

Врач опустил глаза, избегая моего взгляда. Он помялся, словно не зная, как подобрать слова, как сообщить страшную весть. Это молчание красноречивее любых слов.

– Прими мои соболезнования, старший лейтенант, – тихо произнёс он, почти шепотом, – Они погибли. Смерть была мгновенной. – Он произнес это быстро, словно стараясь поскорее закончить с неприятной обязанностью.

Я закрыл глаза. Мир перевернулся, рухнул, погребая под обломками надежды и жизни. Слезы сами собой, без разрешения, потекли по щекам, обжигая кожу. Витька и Армен… совсем молодые ребята, мальчишки еще.Впереди у них была целая жизнь, полная надежд и планов. А теперь – ничего. Пустота. Лишь холодная земля и камень над головой.

Врач молча сидел рядом, давая мне время прийти в себя, оплакать утрату, пережить горе. Он понимал, что сейчас слова бессмысленны, что нужно просто побыть рядом, разделить боль.Через несколько мучительных минут, когда слезы немного утихли, я открыл глаза и посмотрел на него.

– Что с остальными? – спросил я, с трудом разлепляя пересохшие губы. Голос звучал хрипло и глухо.

– С остальными всё в порядке, – ответил врач, – Легкие ранения, контузии… Несколько царапин и синяков. Все живы. Ты – самый тяжёлый. Но будешь жить. Это главное. Главное, что ты выжил…

Он снова улыбнулся, стараясь подбодрить меня, но в этот раз в его улыбке была какая-то особая грусть, сожаление и усталость. Он видел слишком много смертей.

– Отдыхай, старлей, – сказал он, поднимаясь с табурета, – Тебе нужно набраться сил. Завтра утром приду, посмотрю, как ты, сделаю перевязку.

И, развернувшись, вышел из палатки, оставив меня наедине с болью, воспоминаниями и чувством вины. Он понимал, что сейчас мне нужно побыть одному, переварить случившееся.

В палатке воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим, монотонным потрескиванием потревоженной полевой печки-буржуйки, отбрасывающей дрожащие, тени на брезентовые стены. Я лежал, не двигаясь, уставившись невидящим взглядом в грязный брезентовый потолок, и пытался осмыслить случившееся, осознать всю глубину трагедии. Витька и Армен… Их больше нет. Никогда больше не увижу их улыбок, не услышу их голосов.Из-за моей ошибки. Из-за того, что не смог их уберечь, защитить, вывести из-под огня целыми и невредимыми. Эта мысль терзала меня изнутри, грызла душу, не давая покоя.

Вспоминались их лица, их шутки, их разговоры о будущем, полные надежд и оптимизма. Витька мечтал открыть свою автомастерскую после дембеля, накопить денег, купить хорошее оборудование. Армен собирался жениться на своей девушке, планировал большую свадьбу, мечтал о детях. Теперь их мечты навсегда остались лишь мечтами, несбывшимися и похороненными вместе с ними. Я чувствовал себя виноватым перед ними, перед их родителями, перед их близкими.Как я посмотрю им в глаза? Что я им скажу? Найду ли слова утешения?

В дверь палатки несмело просунулась голова прапорщика Носова. Увидев, что я не сплю, он тихо вошел в палатку и присел на пошарпанный табурет возле моей койки. В его глазах я увидел сочувствие и понимание, тяжелый опыт войны и потерь.

– Михалыч, ты это… не кори себя, – произнес он тихо, стараясь не повышать голоса, – Война есть война. Так бывает. Не ты первый, не ты последний. Не бери грех на душу.

– Легко тебе говорить, – ответил я, поворачиваясь к нему лицом, – А как их родителям в глаза смотреть? Как сказать, что их сыновья погибли по моей вине?

– А ты им правду скажи, – пожал плечами прапорщик, – Скажи, как все было. Скажи, что они героями погибли, что до конца свой долг выполнили, что не струсили. Им будет легче. Облегчит их горе. И тебе тоже станет немного легче, поверь. Зная, что они отдали жизнь не зря.

Он помолчал немного, видимо, подбирая деликатные слова, а потом неуверенно добавил:

– Знаешь, Михалыч, я вот что думаю… Не надо было нам туда лезть. Не наша это война, в конце-то концов.Пусть сами разбираются. Но приказ есть приказ. А мы солдаты, нам платят за то, чтобы мы исполняли приказы, а не думали.

– То есть, мы должны были просто стоять и смотреть, как этих людей уничтожают? – вскипел я, не веря своим ушам, – Ты это серьезно сейчас говоришь? Ты сам видел, какую мерзость эти выродки творили с мирными жителями!Видел своими глазами тела убитых стариков, растерзанных детей, обесчещенных женщин! И после этого мы должны были остаться в стороне, сложа руки, соблюдая нейтралитет?

– Михалыч, да ты чего, остынь, – попытался сгладить углы прапорщик, видя, как меня трясет от ярости, как лицо наливается кровью. – Я не это имел в виду. Просто… эта война никому не нужна.

– Остынь?! Да закипать надо было еще в девяностых! – я не мог унять клокочущую во мне злость, все эти годы копившуюся внутри. – Когда все это только начиналось, когда наших людей резали как скот. Но у страны, видите ли, были "свои проблемы"! Развал, передел собственности, олигархи… а на людей плевать было!

Вдруг я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, как желудок сводит спазмами. Все смешалось в голове: горечь утраты, чувство вины, злость на врагов и на собственное бессилие. Отвернувшись, я не успел сообразить, как меня вырвало прямо на пол, рядом с койкой.

Прапорщик подскочил, как ужаленный, схватил стоявшее в углу ведро и подставил, стараясь помочь.

– Вот дерьмо, – прохрипел я, вытирая рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как силы покидают меня, как все тело дрожит от слабости.

– Ничего, Михалыч, бывает, пройдет, – пробормотал Носов, отставляя ведро обратно в угол. – Ты лежи, отдыхай.Я сейчас санитаров позову, чтобы тут все убрали.

– Не надо санитаров, сам уберу, – попытался было встать, но резкая, пронзающая боль в ноге, словно удар током, заставила меня снова упасть на койку, тяжело дыша.

– Лежи, кому говорят! – прикрикнул прапорщик, – Куда ты в таком состоянии пойдешь? Сейчас всё сделаем, не маленький. Забота сквозила в его голосе.

Он вышел из палатки и вернулся через несколько минут с двумя санитарами и ведром воды. Вместе они быстро и молча убрали последствия моего внезапного приступа, перемыли пол, унесли ведро.

– Ладно, Михалыч, – сказал прапорщик, прощаясь, – Ты лежи, отдыхай, набирайся сил. Если что – зови, не стесняйся. Помощь всегда рядом.

И он вышел, оставив меня одного.

В голове царила полная неразбериха, хаос, калейдоскоп мыслей и чувств. С одной стороны – невыносимое чувство вины за гибель товарищей, за то, что не смог их уберечь, за то, что они погибли из-за моей ошибки. С другой – злость, ярость на тех, кто развязал эту бессмысленную войну, на тех, кто отдает преступные приказы, и на тех, кто позволил ей случиться, закрывая глаза на страдания мирных людей. И ещё – какая-то всепоглощающая, изматывающая усталость, такая, что не хотелось ни о чём думать, ни о чём говорить, ни видеть никого. Хотелось просто лежать, неподвижно, и смотреть в грязный брезентовый потолок, пока не придет сон, пока не наступит забытье.

Я закрыл глаза и попытался уснуть, отгородиться от кошмара реальности. Но сон не шёл, ускользал, как дым. В голове снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивались кадры боя, взрывы снарядов, лица погибших товарищей, их последние слова, их последние взгляды, обращенные ко мне. Затем в сознание навязчиво вторгался образ бывшей жены, ее упрекающий взгляд, ее слова, полные обиды и разочарования. И вдруг, словно прозрение, я понял, что мне больше не хочется вспоминать о ней, что надоело, до чертиков, копаться в прошлом, переживать обиды и разочарования, страдать и мучиться. Надо жить дальше, двигаться вперед, несмотря ни на что.

Надо жить ради них. Ради Витьки и Армена, отдавших свои жизни за Родину, за мир. Ради тех, кто остался жив, кто продолжает бороться, кто верит в победу. Ради Родины, нуждающейся в нашей защите.

И с этой осторожной, едва ощутимой надеждой я, наконец, заснул, провалившись в глубокий, беспробудный сон.

И на этой ноте закончилась моя первая и, к сожалению, далеко не последняя война! Война, навсегда изменившая мою жизнь.