Art of sucking in music

Radiohead - Kid A - How to Disappear Completely

Это был то ли акт мастурбации, то ли просветления, а может быть, и того, и другого. Я начал делать это несколько недель назад. Купил гитару. Немного научился на ней играть. Мог натренькать несложную мелодию и простонать пару куплетов несложной песни. После дня в офисе и небольшого ужина я упаковывал её в тканевую сумку и шёл куда-нибудь, где не слишком людно, но и не совсем пустынно, в поисках публики. Я мог бы тренькать и выть у себя дома, но я жаждал быть услышанным. Я раскладывал сумку на земле, как будто ждал, что кто-то начнёт кидать туда мелочь, брал гитару и, опершись на перила, начинал играть.

Стояла ранняя осень, и погода была мерзкой. Небо затянуто тучами, воздух влажный, и иногда моросит небольшой дождик. Казалось, я пропитался слякотью внутри и снаружи. Играл я, конечно, скверно, но всё равно пытался вплести это настроение в музыку. В конце концов, в этом и была вся цель — самовыражение, мать её. Я рвал душу как мог, несмотря на то, что почти ничего не мог и не умел. И когда на душе становилось совсем плохо, начинал петь. Ну или хотя бы просто подвывать в такт мелодии.

В первый раз было страшно. С неба ударил ливень, разогнав людей, и я решил, что лучше случая не будет. Я надел похожий на целлофановый пакет дождевик, повесил сумку с гитарой за спину и отправился под дождь. Далеко идти не хотел, боясь, что гитарная сумка промокнет насквозь, но и слишком близко меня не устраивало. Словно серийный убийца, я не хотел делать это слишком близко к дому.

Я прошёл несколько остановок и сел на одной из них — там, где была крыша и не было людей. Какое-то время просто сидел, смотря перед собой. Никак не мог решиться. Автобусы приходили и уходили. Я боялся, что на остановке кто-нибудь появится, и тогда я точно не смогу начать. Когда дождь уже начал стихать, я наконец достал гитару. Испугался, что люди вот-вот выползут. Первый раз был скорее репетицией, и я не хотел никаких слушателей. Сумка осталась висеть у меня за спиной. Я коснулся струн. Побренькал немного бесцельно. Потом начал играть мелодию, которую разучивал — где-то сбиваясь, где-то фальшивя. Грустная песенка для грустного меня. Я закрыл глаза, попытался расслабиться. Почти не заметил, когда начал тихонечко напевать, пытаясь следовать голосом за звуками, текущими из гитары. Сначала просто:

– Мммм, мм, ммммм.

Потом:

– Ла, лааааа, лала.

И потом даже пошли слова. Правда, не слова песни, которые я пытался запомнить, а просто то, что приходило в голову.

– Тоска и дождь. Мокро и печально. Я не здесь. Этого нет. Я растворяюсь. Просто растворяюсь.

В конце концов я потерял мелодию, сбился с ритма и закончил тем же, с чего и начал — простым и бессмысленным треньканьем. Когда я открыл глаза, дождь уже закончился, и кто-то сидел рядом, сильно наклонившись вперёд и держа голову руками. Ждал автобуса, наверное.

– От такого пения повеситься хочется, – буркнул он угрюмо.

Я слегка улыбнулся, не зная, как реагировать, и принялся спешно убирать гитару. Руки тряслись, зубы стучали. Кое-как спрятав свой инструмент, я поспешил удалиться. Вернувшись домой, я долго нервно расхаживал по квартире, одолеваемый противоречивыми чувствами. Метался между желанием спрятаться поглубже и больше никогда так не делать и странным, непонятным чувством облегчения.

За несколько недель, прошедшие с тех пор, я стал играть чуть лучше, но не сильно. Да и не в этом была суть. Важнее для меня было, где я играю. Перед кем. Сколько людей услышит меня. На следующий день я играл почти в сухую погоду, на не слишком людной улице. Несколько людей даже оставались послушать меня, но быстро теряли интерес. Я был благодарен хотя бы за то, что никто не кидал в меня камни. Я двигался от маленьких пустых переулков ближе к центральным улицам. Я мяукал свои мрачные строки недалеко от центрального парка. Я клал перед собой сумку от гитары, как делали другие музыканты, но денег туда никто не кидал. Разумеется. Я и не надеялся. Мне просто казалось, что так правильно. Так принято.

Я даже однажды попытался сыграть в трамвае, но меня вышвырнули оттуда, не дав проехать и одной остановки. Можно сказать, это была самая сильная реакция, которую я получал. Ещё кто-то однажды бросил мне в сумку подтаявшее мороженое, доставив этим мне массу хлопот, да и ещё показал мне средний палец в ответ на мой возмущённый взгляд.

Сегодня я стоял у входа в большой торговый центр. Людей здесь довольно много, но я чувствовал себя вполне терпимо. Волновался, конечно, но не трясся от страха, как вначале. Разложил сумку, опёрся на перила и нежно коснулся струн. Побренькал слегка, как будто что-то настраивал, хотя понятия не имел, как это делается, и затянул мелодию, которую разучивал. Старательно перебирал струны и переставлял пальцы. Иногда закрывал глаза, пытаясь уйти в себя, забыть, где я и про всех людей вокруг. Это было, наверное, самое людное место, где я играл. Я открывал глаза и видел всех этих людей, идущих мимо. Входящих и выходящих, несущих свои пакеты, спешащих домой. Я видел, как заходящее за горизонт солнце окрашивает тучи в тёмно-красный цвет. И дорога, идущая мимо торгового центра, словно растворяется в этом мрачном и прекрасном зареве. Сладкое чувство тоски всегда возникало у меня на закате. День закончился, и можно наконец расслабиться. Можно наконец расслабиться и успокоиться. Исправить уже ничего нельзя. День подошёл к концу. Время вышло.

Я играл как мог, пытаясь излить свои чувства через звуки гитары. Через ту печальную песню, которую запомнил, заполняя забытые пробелы неуклюжей импровизацией. Петь я здесь не собирался — слишком уж людно. Но когда сердце совсем сжало, и гитара была не в силах передать мою тоску, я завыл. Сначала тихо, почти неслышно, но потом громче. По-настоящему. Почти во весь голос. Без слов. Просто громко:

– Ммммм…

Пытаясь, чтобы гитара и голос звучали в унисон. Стараясь изо всех сил, словно от этого зависела моя жизнь. Зависело просветление, без которого я уже не мог. Без которого однажды ночью я, наконец, наглотаюсь достаточно снотворного, чтобы уже не проснуться.

И я думал, что у меня неплохо получается. Что, может быть, мне наконец удастся достучаться до этих людей. Объяснить им, что со мной не так, и, может быть, даже понять самому. Я думал, что у меня неплохо получается, пока камень не прилетел мне в висок.

Когда я открыл глаза, солнце уже село, и в стремительно темнеющих сумерках зажглись фонари. Я коснулся пальцами виска, и они окрасились кровью. Просто царапина, подумал я. Но голова болела. Кто кинул камень, я понятия не имел. Злодей, вероятно, уже скрылся. Я убрал гитару и двинулся в сторону дома. Каждое движение отдавалось в голове болью. Не сотрясение ли? Впрочем, я понятия не имел, как это установить. Посмотрю в интернете, когда доберусь до дома. Если доберусь.

Я побрёл вдоль дороги в ту же сторону, где спряталось солнце, стараясь ступать аккуратно и не сильно трясти головой. Я бы сказал, что лёгкая головная боль, вызванная возбуждением, была ещё до прилетевшего камня. Но булыжник словно пробил плотину, и теперь она затопила всю голову и перекатывалась там свинцовыми шарами при ходьбе.

– Эй, парень, – услышал я голос за спиной и взмолился, чтобы обращались не ко мне. Я и на здоровую голову не хотел никаких разборок, а тем более сейчас. – Парень, постой. Парень. Который с гитарой.

Я не остановился, надеясь, что от меня отстанут, уверенный, что это злодей с булыжником вернулся закончить начатое.

– Да не бойся ты, – продолжал голос. – Я тебе ничего не сделаю. Я — друг.

Смелое утверждение, – подумал я. Но остановился. Обернулся вполоборота. Ко мне спешно приближался человек в мешковатой куртке и шапочке, из-под которой выбивались серые, седые волосы. Мужчина был немолод и не похож на того, кто станет кидаться камнями.

Он протянул мне руку и доброжелательно улыбнулся.

– Я думаю, мог бы помочь тебе с твоей гитарой, – сказал он.

Я протянул руку в ответ и почувствовал, как её ненадолго сжала стальная клешня.

– Зовут Семён, – представился он и замер, словно ожидая от меня того же.

– Антон.

– Ладно, Тошик, в плане твоей игры на гитаре мы можем это исправить. Талантом бы я это не назвал, но некоторые задатки есть. – Я вежливо улыбался, не зная, как реагировать. – Но вот петь тебе не стоит вообще. В следующий раз камень может прилететь и побольше.

– Это ведь не вы его кинули?

– Боже упаси. Как мог вообще подумать такое. Я бы ни за что не стал кидать камень в человека, которому вот так хватает смелости выйти и выступить перед людьми.

– Хорошо. А можем мы потом поговорить? Если честно, у меня раскалывается голова. Хочется выпить обезболивающее и прилечь.

– Мой дом в пяти минутах ходьбы. И обезболивающее у меня найдётся. Можем зайти.

До моего дома минут сорок. И, несмотря на то, что предложение казалось мне странным и неуместным, перекатывающиеся свинцовые шары в голове делали его весьма заманчивым.

– Ладно, – сказал я.

Моего любимого нурофена у Семёна не было, но нашлась таблетка анальгина, мокрая тряпка на лоб и весьма уютный диван. Он сел в кресло напротив и настроил мою гитару. Оказалось, та была совершенно расстроена, и непонятно, как я вообще на ней играл. У Семёна дома была и своя гитара. И не одна. Насчитал как минимум три, и ещё пара электронных. Пианино — как настоящее, так и электронный синтезатор. В углу комнаты стоял старинный граммофон и играл что-то мне незнакомое на акустической гитаре. В шкафу возле него, помимо грампластинок, были и маленькие ленточные кассеты, и относительно современные компакт-диски.

Я узнал, что Семён был учителем музыки, но уже лет двадцать как на пенсии. И уже лет десять, как жена его на небесах, и живёт он один, и делать ему особо нечего. И он готов научить меня играть на гитаре, и я могу заплатить ему, если хочу.

– Если бы я хотел научиться играть на гитаре, то я бы сразу пошёл учиться играть на гитаре. Я не хочу учиться. Я хочу…

Я не знаю, чего хочу. А вся ситуация напоминает мне приём психоаналитика. И никаких психоаналитиков я тоже не хотел. Я хотел сделать что-то… Что-то… Я хотел сделать Искусство. Я хотел выразить себя и быть услышанным. Через форму искусства. Бред. Я знаю.

– Я хочу просто играть, – закончил я.

– Можешь не платить, если не хочешь. Но если тебе нужны деньги, тебе определённо нужно научиться…

– Мне не нужны деньги. У меня достаточно денег. Дело не в деньгах. Мне нужно…

Я не хотел говорить. В этом всё дело. Затем мне и нужна гитара. Я не хотел говорить. Слова банальны. Слова не могут выразить, что я чувствую. Если бы слова могли объяснить, я бы объяснил. Написал бы чёртову книгу. Но слова не могли, и я пытался играть.

Семён напряжённо слушал меня, ждал продолжения. Хотел, видимо, понять, что мне нужно. Вот только я не мог объяснить.

– А что вам нужно? – спросил я.

– Да ничего, – Семён пожал плечами. – Я подумал, что могу помочь. Мне понравилось, как ты играл, и…

– Да вы смеётесь надо мной. Я знаю, что не умею играть.

– Да ты послушай, не перебивай. Я тоже знаю, что ты не умеешь. Что тебя никто не учил. И ты, может быть, максимум видел пару видео в интернете. Я почувствовал искренность. Я видел, что ты пытался сыграть, и подумал, что смогу помочь тебе научиться это делать.

– Я не хочу учиться, – отрезал я. – И мне надо домой.

Я встал с дивана, сделав над собой усилие. Меня мутило, трясло и подташнивало.

Пока я обувался и одевался в коридоре, он записал что-то на бумажке и вручил её мне.

– Если передумаешь, – сказал он.

На бумажке был его номер. Я смял её и сунул в карман джинсов.

На полпути к дому тошнота усилилась, я зашёл в какой-то проулок, и мой желудок вывернуло наизнанку. Пока я блевал, облокотившись на мусорный бак. Добравшись до своей трёхкомнатной квартиры, я рухнул на кровать и уснул в своём обыкновенном одиночестве.

С утра ещё немного мутило, как иногда бывает после сильной головной боли. Я не стал искать ничего про сотрясения. Все симптомы были слишком знакомы. Обычная головная боль, преследующая меня с детства. Ничего необычного.

День в офисе. Лениво набираю код. Всё, как всегда. Обыденно, спокойно и совсем не так, как я всегда мечтал. Сидя на толчке, сую руку в карман, достаю бумажку с номером телефона, изучаю её, словно это красная таблетка из «Матрицы», и прячу обратно.

– Всё не то, – бормочу я под нос. – Не то, чего хочу.

По пути домой захожу в «Макдоналдс», беру пару бургеров с собой и позже ем их на своей одинокой кухне под звук закипающего чайника.

Тереблю гитару, пока сижу на крутящемся стуле перед монитором, смотря какие-то видео про музыку. Выключаю видео, убираю гитару, включаю Radiohead и лежу на диване, слушая How to Disappear Completely, думая о том, что никогда не смогу играть так же. Пытаясь найти смысл в этой одинокой квартире, в этой тоскливой песне, в валяющейся на полу гитаре, в таблетках снотворного на кухне, на которые у меня есть рецепт, но которые могут убить меня, если выпить слишком. Когда мне их выписали? До того, как она ушла, или позже? До. Почему я почти не замечал её, а теперь мне её не хватает? В ней ли дело? Или в работе, которая мне уже давно осточертела. Работа, о которой я почти мечтал, но которая совсем не то, о чём я мечтал.

Я вынимаю бумажку с номером Семёна из джинсов, распрямляю и кладу на стол. Медленно набираю цифры на телефоне, но зависаю над кнопкой «набрать». Сохраняю номер в память и возвращаюсь на диван.

Давай начистоту — мне нужен психиатр, а не учитель музыки.

Может быть, мне просто нужен друг.

Может быть, мне просто нужно поспать.

Может быть, мне не нужно больше просыпаться.

Но на следующий день я просыпаюсь, иду на работу, лениво пишу код, обедаю в блинной рядом с офисом. Как всегда. Как делаю это уже десять лет подряд. Когда после традиционного релиза по средам всё ломается, я почти рад этому. Хоть что-то волнующее, хоть какое-то разнообразие. И я даже почти не расстраиваюсь, когда оказывается, что это я накосячил, и мне приходится задержаться на полчаса.

Я сижу на остановке между работой и домом, в сгущающихся сумерках, жду своего автобуса и просматриваю номера в телефонной книге. Я набираю номер Семёна, но, послушав гудки секунд десять, сбрасываю. Я нахожу её номер, решаюсь нажать и слушаю гудки. Сначала длинные, потом короткие, и женский робо-голос:

– Абонент не отвечает.

Потом, когда я уже еду в автобусе, приходит сообщение от неё: “Сейчас неудобно. Я перезвоню”. Не перезвонит. Никогда не перезванивает. У неё другой мужчина. У неё ребёнок от него. У неё своя жизнь. Я для неё — мрачное воспоминание. Она для меня… не знаю даже. Потерянная надежда на нормальную жизнь. И при ней-то мне казалось, что что-то не так. Что это ненастоящая жизнь. Что чего-то не хватает. А после… всё совсем полетело под откос.

Я слоняюсь по нашей с ней трёхкомнатной квартире, извлекая из гитары жалобные, тревожные звуки. Я одеваюсь и иду во двор, где опять моросит лёгкий дождик. Сидя на скамейке, играю на гитаре песню, которую пытался выучить, и вою, думая, что, может быть, это последний акт моего вандализма над музыкой и можно уже не таиться.

Я иду домой почти с твёрдым намерением принять смертельную дозу таблеток от бессонницы, принять свою неудачу и сдаться. Но в подъезде, пока я роюсь в карманах в поисках ключа, звонит телефон. Я спешно достаю, думая, что, может, это она, но это тот самый учитель музыки.

– Алло, вы мне звонили? Кто это?

– Это Антон.

– Аааа, тот гитарист из торгового центра. Как ваша голова? Хотите всё-таки научиться играть на гитаре?

Не хочу, – думаю я, – но мне сейчас очень нужно хоть с кем-то поговорить, и я отвечаю:

– Да. Голова в порядке. Хочу.

– Ну, я не особо занят, так что приходите, когда вам удобно.

– Завтра в восемь нормально?

– Договорились.

– Договорились, – повторяю я и вешаю трубку.

Весь следующий день я маялся в неуверенности — идти или не идти. Я по-прежнему был уверен, что мне не нужен учитель музыки. И я вовсе не хотел учиться играть на гитаре. Я знал, что не умею играть, но это устраивало меня здесь и сейчас.

– Не в этом суть, – повторял я себе под нос. – Не в этом суть.

В семь часов, после окончания работы, в тревожных сумерках, я набрал его номер, намереваясь отказаться, но никто не взял трубку. Я коротко поужинал в хорошо знакомой блинной и сел на автобус, без твёрдой уверенности, куда же я еду — к себе домой или к нему. Я ещё раз набрал его номер, но трубку по-прежнему никто не брал. Я вышел возле того самого торгового центра и направился вниз по улице. Проходя мимо его дома, вошёл во двор, закинул голову, смотря на верхние этажи и серое небо. «Зайду и скажу лично, что передумал», – решил я.

Я поднимаюсь на восьмой этаж, стучусь в дверь и прислушиваюсь к звукам с той стороны. Какое-то время стоит тишина, и я стучусь ещё раз, и наконец слышу какое-то движение. Когда дверь открывается, Семён стоит на пороге. Вид у него довольный, почти счастливый.

– Пришли на занятие, Антон?

Я мотаю головой:

– Я передумал. Я пытался дозвониться, предупредить, но никто не брал трубку.

– Эта штука вечно теряется где-то в квартире, – он неопределённо махнул куда-то в сторону гостиной. – Может быть, тогда хотите хотя бы зайти, поговорить?

Я пожал плечами:

– Почему бы и нет.

Он проводит меня на кухню и кипятит чайник. Я сижу и смотрю, как за окном начинается ночь и загораются окна в доме напротив. Представляю, как какая-нибудь семья тоже кипятит чайник, сидя на кухне.

– Не все созданы для нормальной жизни, – бурчу я себе под нос.

– А, вы что-то сказали?

– Я говорю, что не все созданы для нормальной жизни.

– Что вы имеете в виду?

– Есть одиночки, как мы с вами.

– Я не одиночка. Я прожил нормальную жизнь. Моя Анна — на небесах, но мы всегда любили друг друга. В каком-то смысле она по-прежнему со мной.

– Дети?

– Двое. Настя и Леонид. Но они редко заходят ко мне. Да, я живу один, но моя жизнь была вполне нормальной.

– Вы всегда хотели быть учителем музыки или… может быть, чего-то большего?

– Я писал песни, но не относился к этому особо серьёзно. Это было хобби, небольшое развлечение. Нет, я не хотел ничего большего. Меня устраивало то, что у меня было.

– Меня не устраивает то, что у меня есть. Мне всегда хотелось чего-то большего. Я хотел… не знаю… делать что-то такое, что людям будет интересно.

– Как музыка?

– Я впервые взял гитару в руки месяц назад. Я не музыкант. Но да, как, например, музыка. Мне кажется, жена из-за того и ушла от меня. Я часто замыкался. Часто был слишком мрачный. Часто не обращал на неё внимания. Зависал у себя в голове.

– У вас была жена?

– Да. Но мы развелись три года назад. Я думал… я не знал, был ли я нормальным или нет. Я словно пытался балансировать. Мечтал о чём-то большем, но держался за то, что есть. Пока не потерял то, что есть. И ничего большего тоже не обрёл. Я неудачник. И я знаю это.

Чайник закипел, и Семён залил заварку кипятком. Поставил её на стол между нами и раздал нам по чашке. Сел напротив и посмотрел на меня как-то странно и пристально.

– Если вы не музыкант, то кто вы? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Я пытался писать стихи, пытался писать прозу, рисовал одно время. Но больше всего времени, наверное, потратил на попытки делать игры.

– В смысле как для компьютера?

Я кивнул.

– А кем вы работаете? – спросил он.

– Программист. Пишу протокол связи между клиентом и сервером для онлайн-игры.

– Ни слова не понял. Кроме “программиста” и “игры”. То есть вы занимаетесь чем хотели. Что же тогда не так?

– Нет, это не совсем то, что я хотел. Представьте, вы хотите писать музыку, но работаете продавцом в музыкальном магазине.

– Или учителем музыки, – усмехнулся он.

– Я выкупил квартиру, в которой мы с ней жили, и живу там один.

– Жили с вашей женой?

– Да. Наверное, стоило продать её. Она навевает на меня тоску, если честно. Впрочем, всё навевает на меня тоску в последнее время. Мне кажется, я теряю рассудок. Я никогда не был особо общителен. Она была единственным человеком, с которым я мог поговорить. Я замкнулся окончательно. Я ношу маску, что всё в порядке, на работе. А дома… не знаю… херово, короче, мне дома.

– Я всё равно пока не улавливаю связи с вашим уличным выступлением.

– Я — неудачник, как я и говорил. Та музыка, которую вы сочиняли, вы показывали её кому-нибудь?

– Да, конечно.

– И что?

– Она не была никому особо интересна.

– И что вы чувствовали по этому поводу?

– Да ничего особенного. Я ни на что особенно и не рассчитывал. Иногда с друзьями мог сыграть что-то своё, внезапно. Но никто не был особо этим впечатлён.

– Ничего из того, что я пытался делать, никогда никому не было интересно. Я хотел публику. Если я делаю игру, я хотел, чтобы кто-нибудь играл в неё. Но я был единственным игроком своих игр. Я делал прототип, пытался показать кому-то и забрасывал его. Потому что никому он был не интересен.

– Вы ведь делаете это для себя. Кому какая разница, кто что об этом думает, интересно кому-то или нет.

– Мне есть разница. Я видел это… я никогда не был особо общительным. Я всегда надеялся, что это будет моим способом общения с миром. Свои мысли, свои чувства, эмоции я смогу вложить в то, что делаю, и отправить в мир. Но получается, что я словно кричал в пустой комнате.

– И как это привело вас к музыке? Вы решили, что добьётесь в ней большего успеха?

– Нет. Я не музыкант и не надеялся им стать… но я хотел спеть песню. И я спел её. И как, по-вашему, о чём она была?

– Я понятия не имею. Я беру свои слова про храбрость назад. Я думаю, вы идиот. Если хотите делать музыку, вам нужно учиться. Нельзя просто взять гитару и стать музыкантом.

– Я хотел спеть песню всех неудачников. Песню всех, кто недостаточно хорош, чтобы история запомнила их. Я мог бы учиться много лет и всё равно не стал бы достаточно хорош. Я бы по-прежнему сосал в музыке, пусть даже и не столь явно, как сейчас. Я хотел пропустить всё это. Выйти на сцену сразу. Сыграть что-то сырое. Что-то искреннее. Лишённое красоты, мелодии, ритма, баланса. Что-то, не прошедшее бесчисленные плейтесты и показы тестовой аудитории. Без трёхактовой структуры и красивой концовки. Я хотел просто сыграть, как могу. И хоть раз в жизни быть услышанным. И я сделал это.