Артефактум: Безумная охота

Суета в главном зале «Артефактума» походила на муравейник под стеклом — кипучий, шумный, но заключённый в чёткие рамки серых каменных стен. Агенты сдавали отчёты, клерки сновали с папками, у стойки с бочкой эля хрипло спорили два ветерана о достоинствах табличек «Fulgur» перед «Ignis». Воздух гудел от голосов, скрипел подошвами и пах пылью, потом и металлом.

Именно в этот момент тяжёлая дубовая дверь главного входа, обычно приоткрытая и охраняемая двумя безучастными стражами, бесшумно распахнулась настежь. Не со скрипом, не со стуком. Словно её вес внезапно обратился в ничто.

В проёме, озарённом тусклым светом снаружи, возникла фигура.

Шум в зале не смолк, но изменил тональность. Споры затихли, голоса понизились, движение замерло на полпути. Все взгляды, как по команде, устремились ко входу.

Вошедший был словно с другой планеты. Его облик резал глаз своей чужеродной, ледяной элегантностью. Белоснежная рубашка из тончайшего, казалось, льна, безупречная, без единой складки или пятнышка. Чёрные, идеально сидящие штаны из матовой, дорогой ткани. И поверх — короткий жилет, поражающий глубоким, насыщенным фиолетовым цветом. Цветом сумерек в горах, цветом старого, густого вина и королевской власти. Этот фиолетовый был единственным ярким пятном во всей серо-коричневой палитре зала.

Но лицо его было скрыто. Широкие поля элегантной чёрной шляпы отбрасывали густую тень, оставляя видимым лишь решительный, гладко выбритый подбородок и губы, сложенные в нейтральную, ничего не выражающую линию. И было ещё одно украшение — на тулье шляпы, подчёркнуто простое и оттого заметное, торчало перо сокола. Не павлинье, не страусиное. Серо-стальное, с чёткими тёмными полосками, перо хищника. Оно было вколото под небрежным, но идеально выверенным углом.

Он не сделал ни шаг вперёд. Просто остановился на пороге, как будто давая залу время его осознать. Его поза была непринуждённой, но в ней чувствовалась стальная пружина готовности. Он стоял, слегка склонив голову, будто прислушиваясь не к гулу голосов, а к чему-то иному — к биению сердца комплекса, к шёпоту магии в стенах, к отзвукам недавних событий.

За его спиной, в приоткрытую дверь, были видны двое стражников. Они не пытались его остановить. Они стояли по стойке «смирно», бледные, с глазами, полными не страха, а почтительного, леденящего ужаса. В руке одного из них, бессильно свисавшей вдоль тела, была видна маленькая костяная пластинка с вырезанным символом — стилизованное око в треугольнике. Знак, перед которым открывались любые двери и отступала любая охрана.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже дыхание затаили. Агенты «Артефактума», видавшие виды, чувствующие угрозу за милю, замерли, инстинктивно оценивая ситуацию. Этот человек не был врагом в обычном смысле. Он не был клиентом. Он был силой. Силой извне, из тех сфер, куда не достучаться мечом и табличкой.

Незнакомец медленно, плавно повернул голову. Тень от полей шляпы скользнула по лицам замерших людей, будто сканируя их. Его взгляд, невидимый, но ощутимый, как прикосновение льда, на мгновение, казалось, задержался на лестнице, ведущей в административные кабинеты. На том пути, что вёл к Мардюку.

Потом он сделал один шаг. Один-единственный, бесшумный шаг вперёд, в самую середину зала. И снова замер. Он не смотрел ни на кого конкретно. Он просто был. И его присутствие перевешивало весь шум и суету «Артефактума», как гиря перевешивает пёрышки.

Никто не посмел заговорить. Никто не посмел двинуться с места. В воздухе повис единственный, невысказанный, но ясный для всех вопрос: «Зачем?»

Мардюк появился на верхней галерее как раз в тот момент, когда шаг незнакомца отозвался в полной тишине. Директор замер, его прагматичное лицо на секунду стало пустой маской, в которой лишь глаза вычислили всё: печать в руке стража, скованность зала, абсолютное качество тишины. Это была не тишина страха, а тишина подавленного поля, как перед ударом молнии.

Он спустился по лестнице, и каждый его шаг гулко отдавался в каменном колодце зала. В его движении не было спешки, но и не было промедления. Чистая эффективность. Подойдя к гостю на почтительную, но не подобострастную дистанцию, Мардюк слегка склонил голову.

— Добро пожаловать в отделение «Артефактума» в Вальтарии, — его голос, обычно сухой и отрывистый, звучал ровно, но без привычной стальной опоры. — Я — оперативный директор Мардюк. Чем мы обязаны... визиту представителя Высшего Правления?

Незнакомец медленно поднял голову. Свет из высоких окон наконец упал под поля шляпы, высветив глаза. Они были не того ледяного белого цвета, что в памяти Кассия, но почти такими же безжизненными. Светло-серые, как пепел после холодного огня. В них не читалось ни угрозы, ни интереса — лишь холодная констатация факта.

— Роданиус, — произнёс он. Голос был ровным, средним по тембру, лишённым каких-либо оттенков. Не громким, но каждое слово звучало с невероятной чёткостью, будто вырезалось прямо в сознании слушающих. — У меня есть дело к вашей гильдии. К приватному обсуждению.

Мардюк кивнул, мгновенно оценивая ситуацию. «Роданиус». Имя ничего не говорило. Маска. Печать — подлинная, с энергетическим отпечатком, который невозможно подделать. Цель — «дело». Значит, не карательная проверка. Пока.

— Конечно. Прошу в мой кабинет.

Он сделал широкий жест рукой, указывая путь обратно на галерею. Роданиус двинулся за ним, не оглядываясь на зал. Его шаги были абсолютно бесшумными, словно он не касался пола. Когда они поднимались по лестнице, в воздухе за ними тянулся невидимый шлейф — не запаха, а ощущения. Ощущение статики, лёгкого головокружения и того самого «скрежета», о котором Кассий шептал в кошмарах, только приглушённого, как далёкое эхо.

Дэриан, стоявший у стойки, инстинктивно коснулся рукояти кинжала. Его взгляд встретился с широко открытыми глазами Кассия. Оракул стоял, прижавшись спиной к стене, его пальцы впились в штукатурку так, что побелели костяшки. Он не видел будущего в этот момент. Он видел прошлое. То самое, из детства. И понимал, что маска и цвет глаз могут меняться, но суть — та же. Хищник вошёл в логово. Не для охоты. Для инвентаризации.

Дверь в кабинет Мардюка закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

В зале на мгновение воцарилась полная тишина. Потом кто-то с силой выдохнул. Зазвенела опрокинутая кружка. Жизнь, задержанная на паузе, хлынула обратно, но теперь её течение было иным — нервным, приглушённым, полным перешёптываний и украдкой брошенных взглядов на ту дверь.

А за дверью, в спартанском кабинете Мардюка, Роданиус — Сын Звёзд — стоял у окна, глядя на внутренний двор комплекса. Его руки были спрятаны за спиной.

— Ваше отделение проявило... значительную активность в последнее время, — начал он, не оборачиваясь. — «Слеза Амарры». Артефактное заражение агента. Стабилизация гибридного оракула. Очень интересный портфель активов.

Мардюк стоял за своим столом, не садясь. Каждая фраза была идеально взвешенным камнем, брошенным в воду.

— Мы выполняем контракты и минимизируем риски, как того требует устав, — ответил он.

— Риски. — Роданиус наконец повернулся. Его пепельный взгляд упал на Мардюка. — Вы держите в своих стенах две магические аномалии, директор. Одна — предсказатель, чей дар рвёт ткань вероятностей. Другая — носитель артефакта, чья природа... не до конца понятна даже вам. Вы называете это минимизацией рисков?

В кабинете стало холоднее. Мардюк чувствовал, как воздух теряет плотность, будто его выкачивают.

— Кассий находится под контролем. Рейвен — наш лучший агент. Их ценность для гильдии...

— Перевешивает потенциальную угрозу? — Роданиус закончил за него. Он сделал шаг к столу. — Я здесь не для того, чтобы отчитывать вас, директор. Правление наблюдает. И оно решило, что такие уникальные... ресурсы... требуют более пристального внимания и, возможно, иного применения. Я здесь, чтобы сделать заказ.

Мардюк замер. «Заказ». Это слово звучало опаснее любой угрозы.

— Какой заказ?

Роданиус слегка наклонил голову, и тень от шляпы скрыла его выражение лица. Но его голос прозвучал с убийственной ясностью:

— Мне нужен доступ к архивам всех контрактов, связанных с аномальными артефактами за последние пятьдесят лет. И полные отчёты по физиологическому и магическому состоянию активов «Кассий» и «Рейвен». Их устойчивость, пределы, реакции на стресс. Всё.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Правление рассматривает возможность... централизованного изучения и использования подобных феноменов. Ваше отделение станет полигоном. Вы — куратором. А я — наблюдателем. Вы ведь понимаете, директор, — его голос опустился до почти шепота, но от этого он стал только страшнее, — что некоторые вещи слишком ценны, чтобы позволить им бродить на свободе. Даже если эта «свобода» — всего лишь клетка получше.

Мардюк смотрел в пепельные глаза гостя и понимал: это не просьба. Это приговор. Приговор Кассию, Рейвену и, возможно, всему его отделению. Хищник пришёл не за одним телом. Он пришёл за каталогом. И теперь Мардюку предстояло решить: стать смотрителем в этом новом, страшном зверинце или попытаться найти лазейку в капкане, который только что захлопнулся у него за спиной.

Мардюк смотрел в пепельные глаза гостя. Его прагматичный ум лихорадочно работал, сталкиваясь с парадоксом: абсолютная власть Правления, выражающаяся в этой печати, и невероятная, почти абсурдная конкретность запроса. Централизованное изучение? Полигон? Слишком масштабно, слишком... громоздко для того безэмоционального хищника, который стоял перед ним. Что-то не сходилось. Это был пазл, в котором ключевая деталь лежала не на виду.

— Прошу прощения, — Мардюк намеренно позволил в голосе прозвучать осторожной растерянности, тщательно отмеренной дозе недоумения управленца, а не страха подчинённого. — «Централизованное изучение»... Это потребует пересмотра логистики, бюджета, мер безопасности. У нас нет протоколов для...

Роданиус не двигался. Но атмосфера в кабинете, только что леденящая, вдруг... выдохлась. Не стало теплее, но исчезло то невыносимое давление, которое заставляло думать, что воздух вот-вот расколется. Пепельные глаза будто потускнели, утратив мгновенную, всепроникающую фокусировку.

Он медленно, почти по-человечески, вздохнул. Звук был тихим, но в тишине кабинета он прозвучал как признание в маленьком поражении.

— Вы правы, директор. Я, возможно, слишком увлёкся формулировками Правления. — Его голос потерял ту безжизненную, режущую сознание чёткость. Он всё ещё был ровным, но теперь в нём появился налёт усталой раздражённости богатого человека, которому приходится объяснять очевидное. — Давайте отбросим бюрократию. У меня есть практическая проблема. Простая.

Он сделал шаг к стулу перед столом Мардюка и, не дожидаясь приглашения, сел. Его поза изменилась — не расслабилась, но стала менее «нарисованной», более естественной. Маска благородного клиента ложилась на него с пугающей лёгкостью.

— В моих северных владениях, в поместье Лунный Перевал, орудует банда. Не просто разбойники. Организованные, жестокие, с остатками магического образования. Они вырезали половину прислуги, угнали скот, разграбили фамильную коллекцию. Местная стража... беспомощна. Мне нужен специалист. Тот, кто может их найти без лишнего шума. Кто может увидеть, где они нанесут удар следующей.

Роданиус посмотрел прямо на Мардюка. Теперь в его взгляде читалась настойчивость клиента, вкладывающего деньги.

— Мне говорили, у вас есть такой. Оракул. Кассий. Его дар провидения идеально подходит для такой задачи: выследить, предупредить, нейтрализовать угрозу. Я хочу нанять его. Лично. Это и есть мой «заказ». Всё остальное... — он махнул рукой, — было попыткой оценить масштаб ресурсов вашей гильдии для возможного долгосрочного сотрудничества. Простите за запутанность.

Мардюк слушал, и шестерёнки в его голове начали поворачиваться с привычной, холодной скоростью. Лунный Перевал. Знакомое название, мелкий лендграф где-то на границе. История с бандой — вполне правдоподобна. Желание нанять именно Кассия, а не отряд головорезов... необычно, но объяснимо для паникующего аристократа, наслушавшегося баек о «всевидящем оракуле». Всё складывалось в новую, куда более удобную картину: не вторжение Правления, а всего лишь экстравагантный, богатый и напуганный клиент, прикрывающийся громкой печатью для быстрого доступа.

Облегчение, осторожное и ядовитое, разлилось по его жилам. Он почти купился на первый, ужасающий сценарий. Почти.

— Это... меняет дело, мессир Роданиус, — сказал Мардюк, и в его голосе вернулась привычная, деловая сухость. Он сел в своё кресло, восстанавливая контроль над пространством своего кабинета. — Кассий — ценный и специфический актив. Его услуги стоят дорого. И требуют особых условий: сопровождение, безопасность, полная конфиденциальность.

— Деньги — не вопрос, — отрезал Роданиус, и в этой фразе снова мелькнула та самая, нечеловеческая уверенность. Но теперь её можно было принять за банальную спесь богача. — Условия — обсудим. Я хочу встретиться с ним. Оценить его... состояние. Чтобы понять, справится ли он с задачей.

«Чтобы оценить сосуд», — пронеслось где-то на задворках сознания Мардюка, но он отогнал эту мысль. Паранойя. Просто богатый чудак.

— Встреча может быть arranged, — кивнул Мардюк, уже мысленно прикидывая сумму контракта и как он преподнесёт это Правлению в отчёте: «установлены связи с влиятельным аристократом, получен выгодный контракт на узкоспециализированные услуги». — Но сразу предупрежу: Кассий не является полевым агентом. Его роль — консультативная. Вы получите его прогнозы, но нейтрализацией будут заниматься наши бойцы.

— Это приемлемо, — Роданиус слегка склонил голову. — Я хотел бы увидеть его сейчас. Если это возможно.

«Так скоро», — снова насторожился Мардюк, но логика брала своё: напуганный человек, спешащий защитить своё имущество.

— Он в своих покоях. Я провожу вас. Но должен предупредить: он... своеобразен. Прошлое оставило на нём отпечаток.

— Меня это не беспокоит, — ответил Роданиус, поднимаясь. В его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка. Не нетерпения. Антиципации. Ожидания коллекционера, наконец-то подошедшего к витрине с долгожданным экспонатом.

Когда они вышли из кабинета и двинулись по коридору вглубь комплекса, к изолированным покоям оракула, Мардюк не мог отделаться от ощущения, что ведёт не клиента, а хирурга в операционную. Или мясника на скотный двор. Но он гнал это чувство прочь, убеждая себя, что это просто неприязнь к чересчур настойчивым аристократам. Ведь всё было так логично. Так правдоподобно.

А Роданиус — — шёл за ним, и его пепельный взгляд скользил по стенам, считывая карту движения, расположение охраны, слабые точки. Первый этап был выполнен. Маска сработала. До «сосуда» оставалось несколько десятков шагов. И ради этого он мог сыграть роль сколько угодно долго.

Главное — не дать Мардюку и, что важнее, самому Кассию услышать тот тихий, неумолимый скрежет бездонной силы, который начинался у него в груди при мысли о близкой, наконец-то, цели.

Мардюк замер на полпути к дверям, его спина, всегда такая прямая, чуть застыла в неестественной напряженности. Он медленно обернулся. Прагматичный расчет в его глазах столкнулся с чем-то более древним и острым — инстинктом собственника, охраняющего самое ценное в своей бухгалтерской вселенной.

— Сейчас? — голос Мардюка утратил деловую гибкость, в нем зазвучала холодная сталь. — Мессир Роданиус, вы просите о встрече с активом категории «Альфа-Омега». Его график, его состояние, его вовлеченность требуют подготовки. Я не могу просто... привести его, как щенка на смотрины.

Роданиус остановился, не доходя до двери. Он не повернулся, лишь слегка склонил голову, будто прислушиваясь к отзвукам этих слов в каменных стенах. Его молчание было тяжелее любого возражения.

— Подготовка, — наконец произнес он, и это слово прозвучало так, будто он впервые пробовал его на вкус и нашел безвкусным. — Вы говорите о нем, как о хрупком инструменте. Я слышал иное. Я слышал, что ваш оракул недавно в одиночку очистил порт от пятнадцати головорезов. С копьем. Без единой таблички. Это не звучит как «хрупкость», директор. Это звучит как... нерациональное использование ресурса.

Мардюк почувствовал, как леденеет у него в животе. Откуда он знает? Отчет по порту был внутренним, для Правления — сухим меморандумом о «пресечении деятельности конкурирующих элементов».

— Этот инцидент, — Мардюк тщательно подбирал слова, — был исключением. Стрессовой реакцией на внешний раздражитель. Его дар — это тонкий механизм, мессир. Постоянное использование, особенно в полевых условиях, ведет к износу. К... нестабильности. Рисковать им ради локального конфликта в поместье — нецелесообразно с точки зрения долгосрочной окупаемости актива.

Теперь Роданиус повернулся. Его лицо в тени шляпы было неразличимо, но ощущение, что на Мардюка смотрят, не отступало. Напротив, оно усилилось, стало физическим — легкое давление на виски, едва уловимый металлический привкус на языке.

— Окупаемость, — повторил он. Голос его был тихим, но каждое слово врезалось в сознание с пугающей четкостью, будто выжигалось кислотой. — Вы рассматриваете уникальный феномен, вероятно, единственный в своем роде на континенте, через призму квартальных отчетов. Это по-мелкому, директор. По-жалко. Его можно держать в клетке, кормить седативами и выжимать из него крохи вероятностей для ваших сиюминутных контрактов. А можно... инвестировать.

Он сделал шаг навстречу Мардюку, и пространство кабинета словно сжалось. Воздух снова стал разреженным, холодным.

— Я предлагаю не «рисковать» им. Я предлагаю дать ему задачу. Проверить его пределы в контролируемых, но реальных условиях. Лунный Перевал — идеальный полигон. Изолированно. Контролируемо. Мои люди обеспечат периметр. Ваши агенты — непосредственное сопровождение. А он... он покажет, на что действительно способен. Не как истеричный юноша в порту, а как инструмент. Отточенный. Направленный.

Мардюк не отступал, но каждый мускул в его теле был напряжен. Он привык к давлению — со стороны Правления, конкурентов, собственных амбициозных агентов. Но это было иное. Это давление не угрожало, не требовало. Оно констатировало. Как будто Роданиус видел не его, Мардюка, директора отделения, а схему, алгоритм, и просто вносил в него правки.

— Вы говорите о полевым испытании, — сквозь зубы процедил Мардюк. — Без должной подготовки. Без его согласия. Он не солдат. Его психика...

— Его психика пережила уничтожение родной деревни и десятилетия в самоналоженной изоляции, — холодно оборвал Роданиус. — Она крепче, чем вы думаете. Вы боитесь не за его «психику», директор. Вы боитесь, что испытание выявит нечто, что вы не сможете контролировать. Или — что он окажется сильнее, чем нужно вам. Что его стоимость на внутреннем рынке Правления взлетит до небес, и его переведут в центральный архив, лишив вас вашего главного козыря.

Мардюк молчал. Роданиус попал в самую точку. Он вывернул наизнанку его, Мардюка, собственные, не до конца оформленные страхи.

— Допустим, я соглашусь, — сказал Мардюк, и его голос звучал хрипло. — Цена. Риск чрезвычайно высок. Мы говорим о сумме, эквивалентной годовому бюджету небольшого герцогства.

Роданиус усмехнулся. Звук был коротким, сухим и абсолютно безрадостным.

— Цена. Давайте говорить о цене. — Он снова медленно прошелся по кабинету, его пальцы скользнули по краю тяжелого дубового стола, не оставляя следов. — Ваше отделение, директор, в последнее время привлекает... излишнее внимание. Не только моё. «Стальной Коготь» уже показал, на что способен. Гибридный агент с артефактным заражением. Оракул, проявляющий несанкционированную боевую активность. Для Правления это может выглядеть не как «успешное отделение», а как «очаг неконтролируемого риска». Риска, который требуется локализовать. Или ликвидировать.

Он остановился прямо перед Мардюком.

— Я предлагаю вам не просто контракт. Я предлагаю вам прикрытие. Моё покровительство. Мой интерес к Кассию станет щитом для всего вашего... зверинца. Правление будет смотреть сквозь пальцы на ваши маленькие аномалии, пока я заинтересован в одной из них. Это не расходы, директор. Это страховой полис. Самый дорогой и надежный из возможных. Вы платите не деньгами. Вы платите демонстрацией лояльности и доступом к активу. И в ответ получаете гарантию, что завтра сюда не придет не я, а команда санитаров с предписанием «очистить и стерилизовать».

В кабинете повисла тишина. Мардюк смотрел в пепельную тень под полями шляпы и видел там не лицо, а пустоту. Пустоту, которая говорила на его языке — языке выгоды, рисков, контроля. Но говорила с такой бездонной, апокалиптической уверенностью, что не оставалось сомнений: этот человек может выполнить любое обещание. И любая угроза.

Он думал о Кассии. О его панических атаках, о трансах, оставлявших его беспомощным на полдня. О том безумном, идеальном убийце в порту, в которого он превратился на несколько минут. Он думал о Рейвене, вернувшемся с пустыми глазами и артефактом в крови. О Дэриане, который уже не спал нормально две недели. О Горлоке, исчезнувшем в своих тайных делах.

Он думал о своем собственном кабинете, о столе, о отчетах. О власти, которая была у него здесь, в этих стенах. И о том, как хрупка эта власть перед тем, что стояло перед ним сейчас.

Роданиус был прав. Это была не сделка. Это был ультиматум, обернутый в шелк благородного заказа. Отказаться — значило объявить себя мятежником перед лицом силы, масштабов которой он даже не понимал. Согласиться — отдать Кассия на растерзание. Или на возвышение. Или на что-то третье, чего он предпочел бы не знать.

— Он не выйдет к вам просто так, — наконец выдохнул Мардюк. Это была не капитуляция. Это была проверка последней линии обороны. — Он... панически боится незнакомцев. Особенно таких, как вы.

На губах Роданиуса, едва видимых в тени, дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— О, я уверен, мы найдем общий язык, — произнес он, и в его ровном голосе вдруг проступили странные нотки — не теплоты, но холодного, почти хирургического любопытства. — Страх — это часто недостаток информации. Я просто хочу поговорить. Увидеть, что он представляет собой. В конце концов, я нанимаю не инструмент, а личность. Хотя бы отчасти.

Это «хотя бы» повисло в воздухе ледяной сосулькой. Мардюк почувствовал, как его сопротивление, выстроенное из прагматизма и бюрократии, размывается под этим спокойным, неумолимым напором. Роданиус не ломал стены. Он просто просачивался сквозь них, как вода через трещины в скале, превращая твердую почву под ногами в зыбкую трясину.

«Щит», — вспомнил Мардюк его слова. Прикрытие. Гарантия от «санитаров» Правления. Именно этого ему не хватало все эти месяцы, пока он балансировал на острие ножа между прибылью и катастрофой. И этот человек… этот Роданиус… предлагал его просто так. В обмен на доступ.

Это была сделка с дьяволом, но дьявол говорил на языке бухгалтерских отчетов и управленческих рисков.

— Хорошо, — сказал Мардюк, и слово это далось ему с усилием, будто он выплевывал комок ржавых гвоздей. — Вы увидите его. Но на моих условиях. В присутствии его куратора. Пять минут. Без прямых вопросов о даре. И если он проявит малейшие признаки дистресса — встреча заканчивается. Немедленно.

Роданиус слегка склонил голову — не поклон, а просто жест принятия условий.

— Справедливо. Я ценю вашу заботу об актив… о вашем подопечном.

Мардюк резко развернулся и направился к двери. Ему не хотелось показывать спину этому человеку, но и стоять с ним лицом к лицу в тишине кабинета было невыносимо. Он вышел в коридор, и через мгновение услышал за собой бесшумные шаги. Они шли по длинному, слабо освещенному переходу в глубь комплекса, мимо дверей складов с табличками, мимо пустующих тренировочных залов. Воздух здесь пах старым камнем, пылью и слабым, едва уловимым запахом озона, который, как казалось Мардюку, исходил от его спутника.

Он думал о Кассии. О том, как сообщить ему о визите. Предупредить? Но предупредить о чем? О богатом чудаке с печатью Правления? Это лишь спровоцирует приступ паранойи. Лучше всего — подать это как рутинную проверку нового потенциального покровителя. Да, так. Формальность. Ничего серьезного.

Они подошли к неприметной дубовой двери в конце коридора, укрепленной стальными полосами. Не клетка, конечно. Скорее… убежище. Снаружи дежурили двое стражников — не простых наемников, а бывших военных с пустыми, ничего не выражающими лицами. Они молча отступили, увидев Мардюка.

— Ждите здесь, — бросил Мардюк через плечо Роданиусу, доставая из складок плаща тяжелый ключ сложной формы. — Я предупрежу его.

Роданиус остановился, вновь приняв свою первоначальную, безупречно статичную позу. Его руки были спрятаны за спиной, взгляд из-под полей шляпы был устремлен на дверь, но казалось, он видит сквозь нее.

— Конечно, — просто сказал он.

Мардюк повернул ключ, толкнул дверь и вошел, быстро закрыв ее за собой.

Комната за дверью была просторной, но аскетичной: книжные полки, грубый стол, заваленный свитками и картами, кровать в углу, камин, в котором тлели угли. И запах — сладковатый, травяной, с горькой нотой. Запах седативных настоев.

Кассий стоял у высокого узкого окна, зарешеченного снаружи. Он не смотрел на улицу. Он смотрел на свое отражение в темном стекле. На его бледном, заострившемся лице застыло выражение глубокой, почти трансовой сосредоточенности. На столе перед ним лежали три потрескавшиеся костяные пластинки — не магические таблички, а просто гадальные кости. Они лежали в странном порядке: две указывали на дверь, одна — с трещиной посередине — была повернута к нему.

Услышав скрип двери, он не обернулся.

— Он пришел, — тихо сказал Кассий. Его голос был хриплым, лишенным интонаций. — Тот, кто был в зале. Он стоит за дверью. Он хочет войти.

Мардюк на мгновение замер. Проклятье. Он всегда забывал, насколько проницательным может быть Кассий даже без полного погружения в дар.

— Это не «он», Кассий. Это клиент. Возможный покровитель. Мессир Роданиус. Из Правления, — Мардюк говорил спокойно, приближаясь, но не подходя слишком близко. — Он слышал о твоих способностях. Хочет предложить контракт. Просто поговорить. Ничего более.

Кассий медленно повернулся. Его глаза, обычно потухшие, сейчас горели лихорадочным блеском. Он смотрел не на Мардюка, а сквозь него, на дверь.

— Он не клиент, — прошептал Кассий. Его пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. — Он… проверка. Он смотрит не на меня. Он смотрит внутрь. Как тогда. — Он замолчал, сглотнув. — Скрипит. Все скрипит вокруг него. Слышишь?

Мардюк ничего не слышал, кроме потрескивания углей в камине и собственного сердца. Но он видел страх. Настоящий, животный страх, который он не наблюдал у Кассия даже после портовой бойни.

— Кассий, слушай меня, — голос Мардюка стал жестким, командным. — Ты собрал себя в кулак в порту. Ты контролируешь это. Сейчас нужно просто выдержать пять минут. Показать, что ты стабилен. Ценен. Если ты выгонишь его сейчас, он уйдет, и с ним уйдет наша защита. Правление может решить, что ты слишком нестабилен. Понимаешь?

Он смотрел, как в глазах Кассия борются ужас и холодная, вымученная логика выживания. Та самая логика, что заставила его вырезать банду в порту.

— Пять минут, — наконец выдохнул Кассий, отводя взгляд от двери. Он отряхнул руки, будто стряхивая невидимую грязь. — И… пусть куратор войдет. Дэриан.

— Дэриан в отъезде, — солгал Мардюк. Дэриан был как раз в своем номере, но Мардюк инстинктивно чувствовал, что его язвительная, взрывная энергия сейчас только навредит. — Я буду здесь. Все под контролем.

Он не стал ждать ответа, вернулся к двери, приоткрыл ее и кивнул Роданиусу.

— Пять минут. Он согласен.

Роданиус переступил порог. Он вошел в комнату Кассия так же, как вошел в главный зал — бесшумно, неотвратимо, заполняя собой пространство. Его пепельный взгляд скользнул по книгам, по картам, по гадальным костям на столе, задержался на потухшем лице Кассия на долю секунды дольше, чем на всем остальном, и затем вернулся к Мардюку.

— Благодарю, директор. — Он повернулся к Кассию. — Кассий. Меня зовут Роданиус. Я слышал о вашем уникальном даре. Это… впечатляет.

Он говорил ровно, вежливо. Ничего угрожающего. Но в комнате вдруг стало тише. Даже потрескивание углей в камине словно затихло, приглушенное тем же необъяснимым давлением, что висело в кабинете Мардюка.

Кассий стоял, не двигаясь. Он смотрел в пол, но все его существо было напряжено, словно он слушал не слова, а что-то за ними. Тихий, всепроникающий скрежет, который никто, кроме него, не мог услышать.

Роданиус позволил своей маске смягчиться еще на градус. В его осанке появилась тень усталости благородного господина, обремененного заботами.

— Я не стану отнимать много времени, — начал он, его взгляд с показной учтивостью скользнул по свиткам на столе. — Я понимаю, что ваш дар требует... сосредоточенности. Моя просьба, в сущности, проста. В моих северных владениях, около Валграда, бесчинствует банда. Местные власти беспомощны. Мне нужен человек, который может увидеть их замыслы. Заранее.

Он сделал паузу. Кассий не поднимал глаз, но его пальцы слегка задрожали, лежа на столе.

— Валград, — наконец произнес Кассий, голос его был плоским. — Это на Северном тракте. Тракт ведет в Хальтхейм.

— Верно, — кивнул Роданиус, и в его тоне прозвучало легкое, одобрительное удивление. — Живописные, но суровые места. Банда использует старое укрепление в лесу к востоку от Валграда, у Черного брода. Местные называют его «Волчье логово». — Он говорил так, словно делился известными фактами. — Мне не нужны геройские подвиги. Мне нужно понимание. Где они планируют ударить в следующий раз? Каковы их слабые места? Ваш дар, как мне говорили, способен на подобные... прозрения.

Кассий медленно поднял голову. Он все еще избегал прямого взгляда Роданиуса, его глаза были прикованы к пряжке на плаще гостя.

— Дар... не всегда послушен. Он показывает то, что считает нужным. Не то, что хотят видеть.

— И все же, — мягко настаивал Роданиус, сделав шаг ближе. Мардюк инстинктивно напрягся, но жест был не угрожающим. — Я верю, что талант, подобный вашему, можно... направить. Я готов предоставить все, что для этого нужно. Карты. Личные вещи, оставленные бандитами. Всё, что может служить якорем для вашего зрения.

Он говорил убедительно, логично. Идеальный работодатель. Но под кожей этой идеальности пульсировала иная правда — хищник, нащупывающий границы «сосуда».

— Почему я? — спросил Кассий внезапно, и в его голосе прорвалась сдавленная паника. — У «Артефактума» есть следопыты. Шпионы. Зачем платить целое состояние за... за меня?

Роданиус не смутился.

— Потому что следопыты ошибаются. Шпионы могут быть перевербованы. Ваш дар, Кассий, — он произнес имя с неприятной, интимной четкостью, — не ошибается. Он видит то, что будет. В ситуации, где каждая ошибка стоит жизней, я предпочитаю платить за точность. Даже если источник этой точности... требует особого обращения.

Он выдержал паузу, его пепельный взгляд, наконец, поймал и удержал бегающий взгляд Кассия. И в этот момент, казалось, вся вежливая мишура спала. На долю секунды в его глазах не было ни сочувствия, ни делового интереса. Был лишь холодный, оценивающий взгляд. Взгляд знатока, изучающего редкий экземпляр.

Кассий почувствовал, как под ложечкой холодеет. Не страх перед заданием. Древний, первобытный ужас, знакомый до боли, до тошноты. Скрежет. Тот самый, детский, из кошмаров. Он едва слышен, приглушенный, как далекий грохот под землей, но он был здесь, в этой комнате, исходил от этого человека в безупречном жилете. Его дар, обычно пассивный и мучительный, вдруг рванулся внутрь, пытаясь спрятаться, свернуться в самый темный угол его сознания.

— Я... я не могу обещать, — выдавил Кассий, отводя взгляд, чувствуя, как его сердце колотится о ребра. — Видения приходят... когда хотят.

— Я это понимаю, — голос Роданиуса снова стал ровным, деловым. — Поэтому я дам вам время. И место. — Он снова отступил на шаг, снимая невыносимое давление. — Через три дня. На Северном тракте, в пяти милях к северу от Валграда. Там будет развилка, отмеченная старым каменным стражем — фигурой воина, изъеденной временем. Я оставлю там проводника. Он будет ждать до заката. Каждый день. Пока вы не решитесь помочь мне.

Он не сказал «если». Он сказал «пока».

Затем он повернулся к Мардюку, снова превратившись в делового аристократа.
— Директор, благодарю. Контракт и аванс будут доставлены завтра. Я надеюсь, ваш специалист оправдает ожидания.

С этими словами он вышел. Дверь закрылась.

Кассий стоял, не двигаясь. Потом его взгляд упал на гадальные кости на столе. Он медленно протянул руку и перевернул треснувшую пластинку. На обратной стороне не было никаких символов, только глубокая, неровная трещина, делившая кость пополам.

— Я не хочу туда ехать, — прошептал он, и его голос дрогнул. Он смотрел не на Мардюка, а куда-то в пространство перед собой, будто видя то, что другие видеть не могли. — Там... там что-то не так. На тракте. У того камня. Я не знаю что... но что-то не так. Пустота. Холод. Как в том сне... — Он замолчал, сглотнув ком.

Мардюк наблюдал за ним, и его прагматичный ум лихорадочно работал. Страх Кассия был реален. Но был ли он интуицией или просто паранойей измученной психики? Роданиус был странным, мощным клиентом, но его история — правдоподобна. А деньги и защита, которые он предлагал... они были слишком нужны.

— Тебе не нужно ехать одному, — сказал Мардюк, его голос прозвучал решительно, но в нем не было прежней железной уверенности. — Если решим принять контракт, пошлем группу. Рейвена. Дэриана. Ты будешь в центре, под охраной. Ты просто сделаешь свою работу — посмотришь. А они разберутся с этой бандой.

Но даже говоря это, Мардюк чувствовал фальшь. Он вспоминал пепельный взгляд Роданиуса, его тихую, неоспоримую уверенность. «Пока вы не решитесь». Это звучало не как предложение. Как предсказание.

Кассий молча кивнул, но в его глазах не было облегчения. Был только тупой, животный страх и та самая трещина — в кости, в его даре, в хрупком спокойствии «Артефактума», которое только что раскололось под бесшумным шагом человека в фиолетовом жилете.

Щелчок закрывшейся двери ещё звенел в ушах, когда Кассий рванулся с места. Иррациональный порыв, сильнее страха, сильнее осторожности. Он не мог позволить этому… этому ощущению уйти, не прояснив его. Не спросив.

— Подождите!

Его голос сорвался, хриплый и громкий, нарушая гнетущую тишину комнаты. Мардюк, уже начавший что-то говорить, замер с открытым ртом.

Кассий распахнул дверь и выбежал в коридор. Роданиус уже был в его конце, у поворота, его тёмная фигура растворялась в полумраке. Но он остановился, услышав зов. Медленно, плавно обернулся. Тень от шляпы скрывала его лицо, делая его безликой, ожидающей фигурой.

Кассий подошёл ближе, чувствуя, как с каждым шагом «скрежет» нарастает — не в ушах, а где-то в костях, в зубах, в корнях волос. Он остановился в нескольких шагах.

— Зачем? — выдохнул Кассий. — Зачем мне ехать туда? Если… если это просто банда… карты, вещи… Я могу работать здесь. Стены… они помогают. Здесь тише.

Роданиус не ответил сразу. Он изучал Кассия — его дрожащие руки, слишком широко открытые глаза, бледное, испачканное потом лицо.

— «Тише», — наконец повторил он за ним, и в его голосе прозвучала странная, почти отцовская снисходительность, от которой стало ещё холоднее. — Ты называешь это тишиной? Этот постоянный шорох вероятностей? Этот визг тысячи будущих «если»? — Он сделал крошечный шаг вперёд. Кассий инстинктивно отпрянул. — Нет, Кассий. Здесь не тихо. Здесь грохот. Просто ты к нему привык. Как к боли в старом переломе.

Кассий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Никто… никто так никогда не говорил. Никто не понимал. Ни Горлок с его алхимией, ни Мардюк с его отчётами. Это было… как если бы кто-то описал цвет его кошмаров.

— Как… — начал он, но голос предательски дрогнул.

— Как я знаю? — Роданиус закончил за него. Его голос упал до интимного, опасного шёпота, предназначенного только для двоих. — Оракулы… провидцы… в вашем роду это не первое проявление. Твой дед по материнской линии, Тибальд. Он видел смерти. Только смерти. За три дня до того, как кто-то умирал, он задыхался от запаха тлена, который никто, кроме него, не чувствовал. Его свели в могилу собственные видения. В твоей крови течёт тот же яд. Тот же дар. Только у тебя он… шире. Не ограничен одной нитью. Ты видишь ветвящееся древо. И оно разрывает тебя изнутри.

Кассий стоял, парализованный. Имя «Тибальд» он слышал лишь однажды, в детстве, от плачущей матери, перед тем как… Он тряхнул головой, отгоняя воспоминание.

— При чём тут… при чём тут поездка? — прошептал он, уже почти не надеясь на ответ, но не в силах остановиться.

— Всё просто, — Роданиус снова заговорил ровно, как учёный, объясняющий аксиому. — Чем ближе к эпицентру события, к месту, где сходятся ключевые нити, тем меньше энергии требуется для их чтения. Ты не должен продираться сквозь хаос всего мира, пытаясь разглядеть одну точку. Ты подходишь к самой точке. Камень на развилке — это не просто ориентир. Это место силы. Старое, забытое. Оно… фокусирует. Как линза. Там тебе не придётся рвать себя в клочья, чтобы получить намёк. Там видение придёт само. Чистое. Ясное. Без этой изматывающей боли, что съедает тебя здесь, день за днём.

Он снова сделал паузу, дав словам просочиться, отравить, соблазнить. Он говорил о боли Кассия так, как будто сам её чувствовал. Говорил об облегчении так, словно мог его дать.

— Я не просто нанимаю тебя, Кассий. Я предлагаю тебе способ. Способ использовать твой дар, не сгорая заживо. Подумай. Три дня.

И на этот раз он ушёл по-настоящему. Его шаги растворились в тишине пустого коридора.

Кассий остался стоять один, прислонившись к холодной каменной стене. В ушах гудело. В голове крутились слова: Тибальд. Яд в крови. Камень-линза. Без боли.

Он чувствовал ловушку. Ощущал её всеми фибрами души. Но эта ловушка была выстлана шёлком понимания и обещанием облегчения. И это было страшнее любой грубой угрозы.

Мардюк, вышедший из комнаты, осторожно положил руку ему на плечо.
— Кассий? Что он тебе сказал?

Кассий медленно повернул к нему лицо. В его глазах Мардюк увидел не просто страх. Он увидел смятение, разрыв. Увидел искру чего-то опасного и нового — слабой, дрожащей надежды.

— Он… он знает, — прошептал Кассий. — Про деда. Про то, как это работает. И… он говорит, что там, у камня… будет легче.

Мардюк сжал губы. Рациональная часть его кричала, что это манипуляция высшего порядка. Но другая часть, та, что годами наблюдала, как Кассий мучается в своих трансах, думала: «А что, если нет? Что если этот чёртов аристократ прав?»

И эта мысль была, пожалуй, самой страшной из всех.

Слова Роданиуса, тихие и неумолимые, как капли воды, падающие в пустой колодец, продолжали точить его изнутри даже спустя час. Тибальд. Яд в крови. Камень-линза. Без боли. Они пульсировали в висках в такт ударам сердца, сплетаясь в навязчивый, отравляющий ритм. Кассий сидел на краю своей кровати, сжав голову руками, но тишины внутри не наступало. Напротив — нарастал гул. Гул тысячи возможных будущих шагов, разговоров, решений, которые он мог принять или отвергнуть. Гул дара, который, как оказалось, кто-то понимал лучше его самого.

Он не мог оставаться в этих четырех стенах. Воздух в них стал густым, тягучим, пропитанным запахом травяных настоев и его собственного страха. Ему нужно было движение. Простое, чистое, лишенное многозначности. Ему нужна была прямая линия.

Он встал, машинально надел простые тренировочные штаны и тунику из грубого льна, и вышел из комнаты, не глядя на сторожа. Его шаги были быстрыми, целенаправленными. Он знал, куда идет.

Подземный тренировочный зал «Артефактума» в этот час был пуст. Несколько факелов в железных держателях бросали на каменные стены и потолок пляшущие тени. В воздухе стоял запах пота, масла для доспехов и старой пыли. По стенам висело оружие — тренировочные мечи из твердого дерева, тупые алебарды, щиты. В углу на деревянных козлах лежали копья. Не настоящие, боевые, с узкими, отточенными наконечниками из голубой стали, а их утяжеленные, обтянутые кожей дубликаты, предназначенные для отработки уколов и защит.

Кассий прошел мимо них. Его взгляд упал на стойку в самом дальнем углу. Там, отдельно от других, висело одно настоящее боевое копье. Не длинное, пикинёрное, а короткое, около семи футов, с ясеневым древком, потемневшим от тысяч хваток, и с узким, листовидным наконечником, который даже в полумраке отливал тусклым, смертоносным серебром. Оружие не из арсенала гильдии. Он нашел его много лет назад на заброшенном складе и отточил до бритвенной остроты сам, в тишине, по ночам. Его тайный якорь. Его ответ на кривую, ветвящуюся реальность дара — одна идеальная, недвусмысленная линия укола.

Он снял копье со стены. Вес его в ладони был привычным, успокаивающим. Древко легло в хватку естественно, как продолжение руки. Он отступил на середину зала, к расчерченному на полу кругу.

Сначала он просто стоял, закрыв глаза, пытаясь заглушить внутренний шум. Дыхание. Только дыхание. Вдох через нос, выдох через слегка приоткрытый рот. Но за ритмом дыхания пробивался навязчивый образ: пепельные глаза под полями шляпы. И скрежет. Всегда этот скрежет.

Кассий открыл глаза. В них не осталось растерянности. Был только холодный, сфокусированный свет. Он принял стойку: левая нога выдвинута вперед, правая — сзади, слегка согнута в колене, корпус развернут, чтобы представить противнику минимальную цель. Копье он держал не у бедра, как учили пехотинцев, а выше — на уровне груди, древко лежало в ладони правой руки, словно перо, левая рука направляла, но не сжимала, оставаясь гибкой, готовой к скольжению.

Он начал с простых движений. Укол (Passata sotto). Рывок вперед всем телом, импульс, идущий от толчка задней ноги, превращался в молниеносное, прямое движение острия. Копье не кололо — оно прошивало воздух со свистом, останавливаясь ровно там, где он мысленно нарисовал цель: воображаемое горло, глазная щель, стык доспехов. Никакого лишнего напряжения. Никакого замаха. Чистая, экономичная убийственная эффективность. Он повторил укол десяток раз с разных углов, меняя уровень — высоко, в середину, низко, — и каждый раз острие возвращалось в точку старта по кратчайшей траектории, готовое к следующему выпаду.

Но однообразие не принесло покоя. Гнев и страх требовали выхода. Кассий усложнил задачу. Он представил не статичную мишень, а противника. Мечника, замахивающегося на него сбоку.

Отвод с контратакой (Parry and Riposte). Он не стал отскакивать. Его левая рука скользнула по древку ближе к наконечнику, создав точку опоры. Резким, коротким движением запястья он отбил воображаемый клинок в сторону, используя крепкую часть древка у острия. В тот же миг, используя инерцию отвода, его тело уже совершало вращательный импульс. Правая нога стала осью. Полуоборот (Mezzo volta). Его корпус развернулся, копье, ведомое теперь уже правой рукой у самого конца древка, описало короткую, сокрушительную дугу и снова вонзилось в воображаемого противника — теперь уже в бок, под ребра. Удар был не колющий, а рубяще-тычковый, использующий весь вес оружия и центробежную силу.

Он отступил, дыхание стало глубже. Пот выступил на висках. Тело начинало помнить. Помнить не тренировки, а порт. Пятнадцать человек. Хаос, крики, запах крови. Его дар тогда работал на пределе, но не как оракула, а как тактического процессора. Он не видел будущее на минуты вперед. Он видел его на миллисекунды. Видел микродвижения мышц противника, прежде чем тот совершал выпад. Видел траекторию удара еще до того, как она начиналась. И его тело успевало реагировать.

Он ускорился. Теперь противников было двое. Один спереди, один с фланга. Его движения стали сложнее, почти танцующими.

Финт (Feint). Молниеносный укол в лицо первому, заставляющий того инстинктивно закрыться, поднять щит или отклониться. Но укол не доходил до конца. В последнее мгновение Кассий менял его направление. Перенос (Cavazione). Острие копья, казалось, проскальзывало по невидимой дуге, обходя воображаемую защиту, и вонзалось в открытый бок. В реальном бою это выглядело бы как колдовство — удар, меняющий траекторию в воздухе.

Не успевая вытащить наконечник, он уже чувствовал угрозу со спины. Перуэтта (Pirouette) – полный оборот. Его правая нога, все еще бывшая осью, совершила резкий толчок, он присел, сделав низкую, стремительную «подсечку» древном копья по ногам воображаемого второго нападающего, и, используя инерцию, завершил полный разворот на 360 градусов. Копье, описывая широкую, сметающую дугу, создавало вокруг него смертоносный барьер. В финале оборота он не остановился, а перевел энергию вращения в новый, сокрушительный удар древком — уже не острым концом, а тупым — в колено, в пах, в горло того, кто устоял.

Он дышал, как кузнечные мехи. Рубашка прилипла к спине. Капли пота падали на каменный пол. Но он не останавливался. В его глазах горел тот же огонь, что и в порту — холодный, лишенный человечности, огонь абсолютной, машинальной эффективности. Он перестал видеть зал. Он видел тени. Тени бандитов с кривыми ножами. Тень человека в фиолетовом жилете. Тень дракона в небе.

Его стиль был не классической школой фехтования на копьях. Это был гибрид. Слияние интуитивных прорывов дара, предвосхищающего действия противника на долю секунды, и жестокой, выверенной до автоматизма техники, которую он впитывал из свитков по тактике и наблюдая за тренировками агентов. Он использовал копье не как оружие дистанции, а как универсальный инструмент. Дальний укол. Ближний отвод и тычок. Широкие, сокрушающие вращения для борьбы с численным превосходством. Мгновенные финты, чтобы обмануть рефлексы.

Он нанес серию ударов по воображаемым мишеням, двигаясь по залу зигзагами, используя приставные шаги (Passi) и скачки (Balestrata), чтобы постоянно менять дистанцию и угол атаки. Каждое движение было экономным. Никакой бравады. Только смерть.

И посреди этого яростного танца к нему вернулась ясность. Не ясность дара, а ясность выбора. Та, что рождается на острие, когда мир сводится к «убей или будь убит».

Он остановился, замер в стойке, копье направлено в пустоту перед ним. Дыхание выравнивалось. Внутренний гул не исчез, но отступил, подавленный физическим истощением и железной волей.

Роданиус предлагал «камень-линзу». Облегчение. Понимание. Но Кассий доверял только одному языку — языку прямого действия. И этот язык говорил ему: всё, что предлагает понимание без борьбы, — ложь. Всё, что обещает облегчение без цены, — ловушка.

Но в тишине, наступившей после бури движений, прозвучал и другой, тихий голос. Голос того мальчика, который устал от боли. «А что, если нет? Что если он прав? Что если есть способ не страдать?»

Кассий опустил копье. Древко уперлось в пол с глухим стуком. Он стоял посреди пустого зала, мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем, разрываемый между холодной уверенностью воина и дрожащей надеждой жертвы.

Три дня. У него было три дня, чтобы решить, кем он будет, когда подойдет к тому камню на развилке. Орудием. Или добычей.

_______________

Рейвен вышел из «Старой Подковы», и мир обрушился на него не шумом, а плотностью. После семи дней горной разреженности воздух Гальваноа казался густым супом — застоявшимся, тяжёлым, пропитанным испарениями грязи, гниющих отбросов в канавах, угольной гарью и вездесущей солью. Он не задохнулся. Его лёгкие, тренированные годами в подвалах и на задымлённых полях сражений, автоматически подстроились под новый состав. Но тело, отвыкшее от этой химической атаки за неделю чистоты, протестовало лёгким спазмом в диафрагме.

Он остановился на утоптанной земле перед входом, и первое, что он сделал — не огляделся на предмет угроз, не наметил путь к отступлению. Он потянулся. Медленно, с почти животной, осознанной благодарностью к каждой мышце. Запрокинул голову, чувствуя, как тянется длинная, напряжённая мышца вдоль шеи, от основания черепа до ключицы. Спина, просидевшая бесчисленные часы в тряском, неудобном дилижансе и на жёстких табуретах, отозвалась каскадом тихих, сухих щелчков и хрустов — не болезненных, а освобождающих, как расходящиеся льдины на реке весной. Он свёл лопатки, расправив грудную клетку, вдохнул полной грудью, и на этот раз воздух, несмотря на свою грязь, принёс не отвращение, а ощущение. Ощущение жизни большого города, его грязного, шумного, яростного метаболизма. После абсолютной, ледяной тишины гор это был как возвращение в знакомую, хоть и неприятную, постель.

Отпуск. Слово всё ещё отдавалось в нём странной, неземной вибрацией. В мире «Артефактума» не существовало таких понятий. Были периоды между контрактами — для пополнения запасов, лечения ран, написания отчётов. Были наказания — отстранения от активной службы. Была смерть — окончательный, вечный покой. Но не это. Не целенаправленное, санкционированное начальством безделье с единственной целью — «не сломаться». Сам факт, что Мардюк, этот живой калькулятор из плоти и прагматизма, согласился на такую статью расходов, говорил о многом. О том, что трещины на его, Рейвена, фундаменте были видны не только ему. И что их решили не латать на скорую руку, а дать материалу «отстояться», надеясь, что он самосхватится.

На правом плече ворон Кольцо пошевелился, поправившись. Его цепкие когти с лёгким, почти массажным давлением впились в плотную ткань плаща. Синий глаз, холодный и аналитический, обвёл грязный трактирный двор — заляпанные грязью бочки из-под эля, спящую на куче сена худую кошку, двух подмастерьев, лениво перебрасывающихся какими-то грубыми шутками у колодца. Карий глаз, тёплый и созерцательный, прикрылся на мгновение плёнкой, будто птица дремала, наслаждаясь остатками утреннего спокойствия. Но Рейвен уже начал понимать язык этого существа. Оно не спало. Оно фильтровало. Синим глазом — угрозы, паттерны, движение. Карим — суть, настроение, «дух места». И сейчас оба глаза, пусть и с разной интенсивностью, работали, переводя хаос города обратно в понятный ему, птичий, словарь.

Рейвен потянулся ещё раз, на этот раз сосредоточившись на руках. Он сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечий, бицепсы, плечи. Потом разжал, растопырил пальцы, представляя, как по ним течёт не энергия удара, а просто кровь. Жизнь. Он повращал плечами, сделал несколько медленных, плавных наклонов в стороны, растягивая косые мышцы живота. Это не была боевая разминка, та, что длится три минуты и готовит тело к максимальному, взрывному усилию. Это было нечто иное. Исследование. Исследование собственных границ, зажатостей, узлов хронического напряжения, оставленных сотнями схваток и одной, бесконечной петлёй. Он находил эти узлы — в правой трапеции, в левой пояснице, в сгибателях бёдер — и мягко, без насилия, растягивал их, дышал в них, позволяя им расслабиться.

На миг он позволил себе просто быть. Не агентом «Артефактума», не носителем руны со «Слезы Амарры», не выжившим из петли времени. Не инструментом, заточенным под одну функцию. Просто телом, занимающим пространство. Дышащим. Чувствующим усталость дороги и остаточное тепло недавнего сна в трактирной постели (первого за много месяцев, где ему не снились каменные коридоры). В стальных глазах, обычно сканирующих мир с беспощадной фокусировкой хищника, появилось редкое, размытое выражение — не покоя (покой был ему чужд и подозрителен), но паузы. Временного отсутствия вектора. Маятник между вчерашними кошмарами и завтрашними бурями, о которых глухо проронил Мардюк, на мгновение застыл в мёртвой точке.

Он не улыбнулся. Лицо оставалось высеченным из гранита. Но складки у глаз, обычно стянутые постоянной концентрацией, слегка разгладились.

Ворон каркнул — тихо, одобрительно, будто говоря: «Да, вот так. Просто стой».

Рейвен повернулся и неспешным, широким шагом, непривычно расслабленным, пошёл прочь от трактира, не в сторону центра и штаб-квартиры, а на восток, к промышленным окраинам, где городское бульканье сменялось рёвом мельниц, грохотом молотов и свистом паровых клапанов. Ему не нужно было сейчас тишины. Ему нужно было другое. Не горное безмолвие, в котором слишком громко звучали собственные мысли, а оглушительный, бессмысленный гул человеческой деятельности, в котором можно было раствориться, потеряться, стать просто частью фона.

Он шёл вдоль высокого, закопчённого забора какой-то фабрики, мимо свалки ржавого металлолома, мимо каналов с маслянистой, разноцветной водой. И делал это не как разведчик, а как фланёр, наблюдатель. Его взгляд, обычно выхватывающий из среды только угрозы (притаившегося в засаде, блеск стали, неестественное движение), теперь скользил по деталям: по причудливым узорам ржавчины на листе железа, похожим на карты неведомых земель; по паутине, сверкающей каплями влаги между двумя трубами; по выражению усталой, пропылённой лица рабочего, курящего у ворот. Он замечал. Без цели. Просто потому, что это было.

Так он дошёл до старого, полузаброшенного причала на одном из бесчисленных рукавов реки. Место было пустынным. Деревянные сваи подгнили, несколько разбитых барж ржавели, полузатопленные, у берега. Зато отсюда открывался вид на широкий плес и противоположный берег, ещё не тронутый индустрией — поросший чахлым кустарником, с кривыми соснами на горизонте. Воздух здесь был чуть чище, пах водой, тиной и далёким дымом.

Рейвен остановился, снял со спины свой длинный, узкий мешок. Металлический лязг, приглушённый кожей, прозвучал знакомой, успокаивающей музыкой. Он развязал завязки и достал не тренировочную деревяшку, а его меч. Настоящий. Тот самый, что прошёл с ним через петли Утёса Скорби, чей клинок носил в себе странную, живую руну, впитанную от «Слезы Амарры».

Клинок вышел из ножен с тихим, бархатным шелестом стали по специально обработанной коже. Даже в тусклом свете серого дня он отливал холодным, глубоким синеватым отблеском. На его поверхности, ближе к эфесу, проступал тот самый шрам-руна — не выгравированный, а будто проступивший из самой структуры металла, как прожилка в мраморе или узор на крыльях бабочки. Он не светился сейчас, был просто тёмным, почти чёрным узором, но его присутствие ощущалось — лёгким покалыванием в пальцах, державших рикассо, едва уловимым, чужим «дыханием» в самом сердце оружия.

Обычно он не тренировался с боевым клинком просто так. Сталь тупилась, риск травмы был выше. Но сегодня было не «обычно». Сегодня была пауза. И в эту паузу он хотел впустить всё, что было частью его — без разделения на «рабочее» и «личное». Меч был им обоим.

Он начал. Медленно. Невероятно медленно, по своим меркам.

Взмах. Не для скорости, а для ощущения. Он почувствовал, как воздух сопротивляется плоскому лезвию, как вес оружия тянет его вниз в конце дуги, как мышцы предплечья и плеча включаются в работу плавно, последовательно, без привычного взрывного рывка. Он наблюдал за игрой света на клинке, за тем, как тот рассекает воздух, оставляя за собой едва видимый след — не магический, а просто вихревой, физический.

Он сделал шаг вперёд, отрабатывая простой укол (stoccata). Не для того, чтобы проткнуть воображаемого противника, а чтобы почувствовать, как выстраивается всё тело в линию: задняя нога, толкающая; бедро, разворачивающее корпус; плечо, ведущее руку; кисть, направляющая остриё. Он не дёргал рукой, а выпускал удар, как выпускают стрелу из тетивы. Сталь вытянулась вперёд идеально прямо, без дрожи, и замерла в воздухе на долю секунды, прежде чем он так же плавно вернул её обратно.

На его плече ворон Кольцо наблюдал. Синий глаз следил за траекторией клинка с холодным интересом, карий — казалось, оценивал не технику, а само состояние человека. Птица была немым судьёй этой странной, медитативной практики.

Рейвен перешёл к защитам (parry). Он представлял атаки: медленный рубящий удар сверху, горизонтальную рубку сбоку, укол в живот. И на каждую отвечал не резким, жёстким отбивом, а перенаправлением. Его клинок встречал воображаемый удар не лоб в лоб, а под углом, скользил по нему, уводил силу в сторону, в пустоту. Он чувствовал, как работает кисть — не зажатая в мертвой хватке, а живая, гибкая, чутко реагирующая на малейшее изменение давления. Это был не бой. Это был танец. Танец с невидимым, идеальным партнёром.

Потом он позволил себе немного импровизации. Он смешал движения из разных школ, которые подсмотрел за годы: мощные, широкие рубки северных наёмников; короткие, резкие уколы фехтовальщиков столицы; неожиданные, почти акробатические подсечки и удары эфесом, которые применяли уличные бойцы. Он не заботился о эффективности или чистоте стиля. Он играл. Чувствовал, как меч, обычно являющийся продолжением его воли к убийству, становится просто продолжением тела — гибким, выразительным, почти живым.

В какой-то момент он заметил лёгкое, едва уловимое пульсирование руны на клинке. Не свечение, а скорее изменение отражающих свойств металла, будто под поверхностью медленно текло что-то тёмное и вязкое. Это не было опасно. Это было… откликом. Артефакт, встроенный в сталь, реагировал на его состояние — не на агрессию, а на эту странную, расслабленную концентрацию. Как будто и он, проклятый кусок металла, наслаждался передышкой.

Рейвен не испугался. Он наблюдал. Продолжая плавные движения, он попытался мысленно прикоснуться к этому ощущению. Не чтобы что-то им сделать, а просто чтобы понять его текстуру. Оно было холодным, но не леденящим. Глубоким, как старый колодец. И в нём была память. Не его память. Память самого артефакта. Смутные отголоски времени, проведённого в петле, энергии адаптивной ловушки, которая теперь была заперта в стали. Он не читал мыслей. Он чувствовал эхо. Эхо бесконечности, которая теперь была частью его оружия и, следовательно, частью его самого.

Это осознание могло бы свести с ума. Или напугать до смерти. Но после того, как ты пережил эти петли изнутри, после того как стал их частью, такое родство с артефактом ощущалось почти… естественно. Как шрам, который тоже часть тела.

Он закончил упражнение, сделав последний, широкий, медленный круговой удар (moulinet), который завершился, когда клинок легонько упёрся в его открытую ладонь левой руки. Он стоял, дыша ровно и глубоко, чувствуя приятную теплоту в мышцах, лёгкую испарину на лбу. Меч в его руке был не орудием, а… партнёром. Молчаливым, холодным, но понимающим.

Ворон на плече каркнул ещё раз — коротко, одобрительно. Птица, казалось, понимала эту странную коммуникацию между человеком и металлом.

Рейвен медленно, с почти ритуальной тщательностью, вложил клинок обратно в ножны. Шелест стали по коже прозвучал как точка в этом немом диалоге. Он закинул мешок за спину, ощущая его знакомый вес, и посмотрел на широкий речной простор.

Тренировка закончилась. Она не сделала его быстрее или сильнее. Но она напомнила. Напомнила, что меч — это не только инструмент смерти. Это продолжение его руки, история его боев, и теперь — сосуд для древней, странной силы. И что с этой силой, как и со своим умением, можно обращаться не только с яростью, но и с уважением. Даже с… любопытством.

Он повернулся и пошёл дальше вдоль берега, уже не просто фланёром, а человеком, который ненадолго примирился со всеми частями самого себя — и с телом, и с оружием, и даже с тёмным эхом артефакта в своей стали. Отпуск делал своё дело. Треснувшие балки потихоньку, без давления, сходились сами собой.

Рейвен остановился на краю старого, полуразрушенного дока. Ветер свистел в ржавых балках, но он не обращал на это внимания. Всё его внимание было приковано к ворону, сидевшему на покосившейся деревянной свае.

Он медленно вынул табличку «Ignis». Не активируя её, он просто положил шершавую деревянную пластину на ладонь, чтобы Кольцо видело руну.

— Смотри, — тихо сказал Рейвен, хотя был почти уверен, что птица понимает не слова, а намерение. Он прикрыл глаза, сосредоточился.

Он не произносил вслух активирующее заклинание. Он сделал то, что делал тысячи раз перед боем — настроился на резонанс. Его воля, отточенная и холодная, коснулась магической матрицы, вплетённой в дерево. Он не толкнул её, не дал энергии вырваться. Он лишь приложил давление. Словно положил руку на дверь, но не открыл её.

Эффект был почти невидим для обычного глаза. Сама табличка не вспыхнула. Но воздух вокруг неё заколебался. Появилась лёгкая рябь, как от жары над раскалённым камнем. Запахло озоном и сухой хвоей — предвестником огня. Возникло едва уловимое напряжение, статический заряд, от которого мурашки побежали по коже. Это и был тот самый "след", предварительный вибрационный отпечаток заклинания, который предшествует самому выбросу.

Рейвен тут же отпустил давление. Воздух успокоился. Он перевёл взгляд на Кольцо.

Ворон не шелохнулся. Но его синий глаз стал похож на лазерную точку — невероятно сфокусированным, острым. Он смотрел не на саму табличку, а на пространство прямо над ней, туда, где секунду назад дрожал воздух. Его перья на голове слегка приподнялись, уловив статику. Карий глаз при этом оставался более расслабленным, но внимательным — он, казалось, фиксировал само изменение состояния: переход от покоя к готовности, от тишины к потенциальному реву.

Он видит, — понял Рейвен. Видит не магию в полную силу, а её тень. Её зов.

Он медленно сменил табличку. Достал «Fulgur». Повторил процесс. На этот раз, когда его воля коснулась матрицы молнии, в воздухе запахло грозой, даже без единой искры. Послышался едва слышный, высокочастотный писк — звук накапливающегося заряда. Вокруг его пальцев, державших табличку, на секунду заплясали микроскопические, невидимые глазу голубоватые искорки-призраки.

Кольцо среагировал мгновенно. Его синий глаз дернулся, следя за невидимыми всплесками энергии. Он даже слегка отклонил голову назад, инстинктивное движение от внезапного резкого звука (который, возможно, был для него гораздо громче). Карий глаз зафиксировал изменение атмосферы — ощущение надвигающейся бури, даже если сама буря так и не грянула.

Рейвен перешёл к «Protego». Здесь эффект был иным. Когда он настроился на матрицу защиты, воздух вокруг его ладони не заколебался, а, наоборот, загустел. Стало тише. Звуки ветра и реки как бы отступили на шаг. Возникло ощущение барьера, невидимой, упругой плёнки, готовой принять удар. Не тепло и не холод, а нейтральная, подавляющая вибрация.

Ворон на этот раз наклонил голову по-другому. Его синий глаз, казалось, пытался ощупать эту невидимую плотность, найти её границы. Карий глаз выражал... странное спокойствие. Будто сама аура защиты была ему знакомой, почти уютной.

И наконец, «Pexteritas». Табличка ловкости. Рейвен настроился, и вокруг него на мгновение ускорилось само восприятие. Не его тело, а словно ход времени для его чувств. Ветер прожужжал чуть быстрее, капля воды, сорвавшаяся с балки, прочертила в воздухе чёткую, медленную (для его ускоренного разума) траекторию. Это был самый тонкий эффект — изменение не в мире, а в восприятии мира.

Кольцо, казалось, запутался. Его синий глаз бешено сканировал всё вокруг, пытаясь уловить физическое изменение, которого не было. А карий глаз... вдруг стал невероятно внимательным. Он уставился прямо в глаза Рейвена. Будто почувствовал не изменение вокруг, а изменение внутри человека. Ускорение мысли, обострение рефлексов — то, что не имело внешних проявлений, но что можно было уловить по блеску в глазах, по микродвижению мышц лица.

Рейвен опустил табличку и выдохнул. Он не активировал ни одно заклинание. Он лишь показал ворону их предвестие. Их энергетическую подпись в момент готовности.

Кольцо сидел неподвижно несколько секунд, переваривая увиденное. Потом он медленно, с достоинством, каркнул — один раз, коротко и глубоко. И затем моргнул попеременно — сначала синим глазом, потом карим, как бы говоря: «Понял. Вижу разницу. Огонь — дрожь и жар. Молния — писк и заряд. Щит — тишина и плотность. Скорость... изменение внутри тебя».

Рейвен не улыбнулся. Но в его стальных глазах мелькнуло редкое удовлетворение. Он не дрессировал птицу. Он делился с ней своим миром. Миром мгновений перед ударом, миром скрытых напряжений и невидимых приготовлений. И Кольцо, с его двойным зрением, видел это. Возможно, даже лучше, чем кто-либо другой.

Он убрал таблички. Теперь, если рядом с ним кто-то начнёт готовить заклинание, у него будет страж, способный увидеть опасность ещё до того, как она проявится в огне или молнии. Немой часовой, читающий самую раннюю, самую тонкую главу в книге магического насилия.

Рейвен смотрел на ворона, и в его правом глазу, том самом, что был зеркалом более человеческих, нефильтрованных реакций, началось медленное, глубокое изменение.

Фиолетовое свечение, царившее там с момента, как он вышел из трактира — цвет холодной оценки эффективности птицы как потенциального инструмента, — начало теплеть. Оно прошло через оттенки сиреневого, сливового, пока не застыло в тёплом, почти янтарном оранжевом сиянии.

Это был не цвет ярости или агрессии. Это был цвет радостного удивления, редкого, почти забытого чувства удовлетворения от того, что тебя поняли. От того, что сложный, невыразимый на словах процесс — настройка на магический резонанс — был не просто уловлен, но и различен существом с совершенно иным восприятием.

Оранжевый свет в его глазу пульсировал мягко, как свет далёкого, уютного костра в зимнюю ночь. Он смотрел на Кольца, на его два внимательных глаза — синий, читающий энергетические следы, и карий, понимающий суть изменений, — и чувствовал нечто большее, чем просто успех в импровизированном обучении. Он чувствовал связь. Немую, странную, но невероятно точную. Птица не просто выполняла команду. Она видела тот же невидимый слой реальности, что и он, только по-своему. И в этом совместном видении была глубокая, тихая радость.

Оранжевый отблеск в его глазу смягчил обычно жёсткие черты лица. Уголок его рта, всегда поджатый в напряжённую линию, дрогнул на миллиметр — не в улыбку, но в её далёкий, призрачный отсвет. Он медленно кивнул ворону, признавая его успех, его понимание.

Кольцо, в ответ, медленно моргнул своим карим глазом, а синий продолжал пристально изучать Рейвена, словно пытаясь запечатлеть и этот редкий оранжевый оттенок в своей памяти. В его карканье, тихом и довольном, послышались нотки, почти похожие на мурлыканье.

Радость была мимолётной. Оранжевый свет в глазу Рейвена постепенно угас, сменившись на более привычный, сосредоточенный изумрудный — цвет тактического одобрения, признания ценности нового приобретённого навыка. Но тёплый отсвет того оранжевого мгновения остался где-то в глубине, как угольё под пеплом, готовое разгореться вновь от нового взаимопонимания с этим немым, двуглазым существом, которое стало чем-то бо́льшим, чем просто выплатой долга.

________________

Подвал под штаб-квартирой «Артефактума» не был тюрьмой. Это было техническое помещение — низкие сводчатые потолки, сложенные из грубого камня, давно просохшего, но вечно хранящего запах сырости и старой пыли. Воздух здесь был неподвижным, тяжёлым, идеальным для того, чтобы в нём застревали звуки и запахи. Сейчас его наполнял ритмичный, приглушённый стук — не металла о металл, а плотной, заскорузлой кожи о спрессованную солому.

Кассий бил чучело.

Не деревянный манекен для фехтования, не подвешенный мешок с песком, а старомодное, грубо сшитое из мешковины пугало, набитое соломой и отходами ткацкого производства. Оно висело на толстом канате с потолочной балки, раскачиваясь после каждого удара с глухим, утробным шуршанием. На месте лица была пришита тряпичная маска без черт — просто белое пятно, мишень для ярости или концентрации.

Кассий не использовал копьё. Длинное древко, его главное оружие и одновременно костыль, лежало прислонённым к стене в пяти шагах, в зоне досягаемости, но вне хватки. Сейчас ему были нужны не финты и выпады, а нечто более примитивное, более прямое. Его руки были обмотаны до костяшек полосами грубого льна — не для защиты (кожа на его костяшках уже давно превратилась в жёсткую, потрескавшуюся броню), а для поглощения звука и чтобы солома не впивалась в кожу.

Он работал в молчании, прерываемом только его собственным дыханием и ударами. Движения были не боевыми, не теми, что он применял в порту — тогда его тело двигалось с инстинктивной, даром направляемой эффективностью убийцы. Сейчас это была практическая геометрия. Изучение углов.

Прямой удар (jab) правой. Кулак шёл не из плеча, а из центра тяжести, расположенного где-то в районе диафрагмы. Вся масса тела, собранная в тугой пружине, передавалась в костяшки. Чучело принимало удар с глухим булькающим звуком, откатывалось назад. Кассий не отдергивал руку резко. Он проталкивал удар до конца, чувствуя, как солома сминается, как сопротивление нарастает и спадает, и только потом, плавно, возвращал руку, готовую к следующему удару. Он представлял не лицо, а точку. Точку входа.

Полуапперкот (hook) левой. Корпус разворачивался на правой ноге, левое плечо шло вперёд, рука описывала короткую, сокрушительную дугу снизу вверх, цель — воображаемая печень или солнечное сплетение под белой тряпичной маской. Удар был короче, мощнее. Чучело дёргалось, вращаясь на канате. Кассий чувствовал, как ударная волна проходит по его запястью, предплечью, вливается в плечо. Он ловил отдачу, ассимилировал её, превращая в импульс для следующего движения. Не гасил, а использовал.

Кросс (cross) правой с шагом. Теперь в дело включались ноги. Короткий, взрывной шаг вперёд левой ногой, толчок от пола, разворот бедер — и правая рука, как таран, проходила сквозь траекторию левой, била сквозь воображаемую защиту, прямо в центр белой маски. Это был удар на пробивание, на нокаут. Солома внутри чучела хрустела, створки старого деревянного каркаса, служившего ему позвоночником, скрипели в protest.

Пот лился с него ручьями, пропитывая тонкую тренировочную рубаху, темнея на обмотках рук. Дыхание стало громким, свистящим, но ритмичным. Вдох на подготовке, короткая задержка в момент прицеливания, резкий выдох-«кха!» в момент удара, выталкивающий воздух и вместе с ним — часть адреналина, часть парализующего страха, что всегда клубился где-то под рёбрами.

Он не думал о Роданиусе. Не думал о пепельных глазах, о скрежете, о «камне-линзе». Он выбивал эти мысли наружу, вместе с потом и яростными выдохами. Каждый удар был попыткой пробить дыру в тумане неопределённого будущего, который нависал над ним. Если нельзя увидеть путь — проложи его силой. Если нельзя предсказать решение — прими его кулаками.

Но усталость — великий размягчитель мозгов. Когда мышцы начали гореть, а дыхание стало сбиваться, на смену чистому действию пришли осколки мыслей. Они врывались в сознание между ударами, как назойливые мухи.

«Тибальд. Видел только смерть. Яд в крови». Удар в солнечное сплетение. Солома провалилась внутрь.
«Камень-линза. Фокусирует». Апперкот в подбородок. Чучело взметнулось вверх.
«Без боли». Кросс. Деревянный каркас скрипел жалобно.
«Он знает. Знает, как это работает. Знает про деда». Серия джебов, быстрых, как удары змеи. Бух-бух-бух-бух.

Это была ловушка. Самая опасная из всех. Не та, что заманивает страхом, а та, что манит пониманием. Роданиус говорил с ним не как с психом, не как с инструментом. Он говорил как... коллега. Как кто-то, кто сам познал проклятие необычного дара. И в этом было что-то порочно соблазнительное. Кассий десятилетиями был одинок в своей боли. Его боялись, им пытались пользоваться, его жалели. Но его не понимали. А этот человек в фиолетовом жилете... понимал. И предлагал не просто контракт. Он предлагал метод. Способ обращаться с даром, а не просто терпеть его.

Чучело раскачивалось перед ним, белое, безликое, немое. Как его собственное будущее. Как тот камень на развилке.

Кассий остановился, тяжело дыша, опустив окровавленные (от разбитых в кровь костяшек) обмотки. Он смотрел на тряпичное лицо и вдруг представил на его месте другое — собственное, искажённое в трансе, с текущей слюной и закатившимися глазами. Боль. Унижение. Бессилие.

А потом он представил иное. Себя, стоящего у древнего камня. Тишину в голове. Чёткую, ясную картинку будущего, пришедшую без мучительного разрыва, без ощущения, что череп вот-вот лопнет. Контроль.

Желание, тёмное и сладкое, как наркотик, сжало его горло.

Он рванулся к чучелу снова, не для удара, а в яростном захвате. Он обхватил его, впился пальцами в грубую мешковину, прижал к себе, чувствуя, как солома шелестит у него под ухом, будто что-то нашептывает.

— Нет, — прохрипел он в соломенное плечо чучела. Голос был сдавленным, полным отчаяния и злобы. — Это ложь. Это всегда ложь. За всё надо платить. За облегчение — тем более.

Но в глубине души, в самой уязвимой её части, таился вопрос: «А если нет?»

Он оттолкнул чучело, и оно закачалось на верёвке, как повешенный. Кассий стоял, сгорбившись, весь в поту, в крови, в соломенной пыли, разрываемый между холодным страхом и горячим, запретным желанием. Три дня. До развилки. До выбора, который, возможно, уже был сделан за него тем, кто знал его род, его дар и его слабости лучше, чем он сам.

Он медленно подошёл к стене, взял своё копьё. Древко, тёмное от тысяч хваток, легло в ладонь с привычной, успокаивающей тяжестью. Копьё не предлагало лживых обещаний. Оно предлагало только прямую линию и острое окончание. Простоту.

Но простота, как понимал Кассий, была уже позади. Впереди были только ветвящиеся пути, и на развилке одного из них ждал камень. И человек, который знал, как заставить этот камень говорить.

____________

Утро в «Старой Подкове» началось с привычного хаоса: пьяный храп в общем зале, ворчание трактирщика, возня на кухне и тяжёлый топот сапог первых путников, спускавшихся по скрипучей лестнице. Рейвен проснулся ещё до рассвета, его внутренние часы, откалиброванные годами опасности, не признавали отпусков. Он лежал, глядя в потолок, закопчённый дымом тысяч очагов, и слушал, как тихо поскрёбывает когтями по дереву карниза ворон Кольцо. Птица уже бодрствовала, её два глаза — холодный синий и тёплый карий — в полумраке казались двумя призрачными огоньками, наблюдающими за миром, который только начинал просыпаться.

Он поднялся, его движения были тихими и точными, как всегда. Умылся ледяной водой из кувшина, ощутив знакомый, бодрящий шок. Одел свой походный kit — прочные штаны, тёмную рубаху, безмолвный плащ, который он тщательно очистил от дорожной пыли накануне вечером. Меч у бедра, кинжал в сапоге, скрытые карманы с остатками полезной мелочёвки. Сборы заняли у него не больше пяти минут.

Внизу, за скромным завтраком из чёрного хлеба, солёной рыбы и кружки слабого эля, он позволил себе последние мгновения безвременья. Сидел в углу, медленно пережёвывая, глядя, как первый луч солнца пробивается сквозь запылённое стекло и ложится на столешницу, испещрённую поколениями пьяных надписей и следов от ножей. В этом луче танцевали мириады пылинок — целая вселенная суеты в столбе света. Он наблюдал за ними, и его разум, обычно заточенный под расчёт углов атаки и слабых точек, на мгновение отключился, просто следуя за хаотичным танцем.

Кольцо спустился с ним, устроившись на спинке соседнего стула и методично выклёвывая крошки из его ладони. Птица была странно спокойна в человеческой суете, её синий глаз безразлично скользил по лицам, а карий, казалось, с интересом изучал узоры дерева на столе.

Когда счёт был оплачен и он вышел на крыльцо, его уже ждал «Янтарик».

Это была не лошадь в привычном, благородном понимании. Это был конь. Крепкий, костистый, невысокий в холке, но с невероятно широкой грудью и ногами, словно выточенными из корней векового дуба. Масть — гнедая, но такая тёмная, что на солнце отливала глубоким, почти чёрным шоколадом, а грива и хвост были цвета старого мёда, янтарными, за что, видимо, и получил кличку. Он стоял, не привязанный, лишь опустив голову к пучку пожухлой травы у забора, и жевал с вдумчивым, философским видом. Когда Рейвен приблизился, конь поднял голову, и их взгляды встретились. В больших, тёмных глазах животного не было ни покорности, ни страха. Было признание. Признание одного профессионала другому. Они оба были инструментами для долгой, трудной дороги, и оба это понимали.

Янтарик фыркнул, из ноздрей вырвалось облачко пара на холодном утреннем воздухе, и позволил Рейвену проверить подпруги, положить за спину свёрнутое в компактный тюк одеяло и приторочить мешок со снаряжением. Потом, когда Рейвен взялся за луку седла, чтобы вскочить, конь не дёрнулся, не сделал ни шага в сторону. Он просто слегка подал корпус навстречу, облегчая посадку. Идеальное партнёрство, достигнутое без слов.

На плече Рейвена устроился Кольцо. Ворон, к удивлению хозяина трактира, наблюдающего из окна, не испугался крупного животного. Он просто перебрался с плеча на высокую луку седла, нашёл удобное место перед Рейвеном, обхватив её когтями, и уставился вперёд, вдоль уходящей на север дороги, готовый, казалось, исполнять обязанности живого, пернатого носового украшения-навигатора.

Рейвен лёгким движением пяток дал коню понять, что можно трогаться. Янтарик не поскакал. Он тронулся с места той же неторопливой, развалистой, но невероятно устойчивой иноходью, которая идеально подходила для долгих миль. Шаг был плавным, почти не тряским, ритмичным. И этот ритм, стук копыт по утрамбованной земле, стал первым тактом новой симфонии дня — симфонии дороги.

Они выехали за последние дома Гальваноа, и мир изменился.

Сначала это были ещё предместья — убогие огороды, чахлые рощицы, дымные мастерские. Потом и они остались позади, и дорогу сжали с двух сторон стены темно-зелёного хвойного леса. Воздух, ещё недавно пропитанный гарью и человечьим потом, стал чистым, холодным, острым. Он пах смолой, влажным мхом и гниющими опавшими иголками. Солнце, поднявшееся выше, пробивалось сквозь частокол ветвей косыми, золотыми лучами, в которых кружились мириады мошек.

И Рейвен начал думать. По-настоящему. Не тактически, не аналитически. А экзистенциально.

Ритм шага Янтарика, мерное покачивание седла, монотонный шелест колёс редкой встречной повозки — всё это создавало идеальный белый шум, в котором его собственные мысли, наконец, обрели голос. Они не были хаотичным, болезненным наваждением, как в первые дни после петель. Они текли медленно, глубоко, как подземные реки.

Он думал о времени.

Не о том времени, что измеряется часами и днями отпуска. О субъективном времени. О том, что он пережил на Утёсе Скорби. Там, в петле, время было не линейным, а сферическим. Оно сходилось в точку и взрывалось, снова и снова. Он прожил субъективно годы, может быть, десятилетия. Он умирал сотни, тысячи раз. Каждая смерть была настоящей. Каждая боль — уникальной и в то же время бесконечно повторяющейся. Что это сделало с ним? Мардюк видел треснувшую балку. Рейвен чувствовал нечто иное. Он чувствовал, как его восприятие растянулось. Как тонкая плёнка его личности, его «я», была натянута на невероятно огромный каркас прожитых циклов. Она не порвалась, но стала призрачной, полупрозрачной. Иногда, в тишине, ему казалось, что он может видеть сквозь неё — в ту самую пустоту, что была между смертью и перезапуском. Абсолютное ничто. И это ничто было страшнее любой боли.

Он смотрел на стволы сосен, мелькавшие за бортом дороги, и пытался заставить себя чувствовать их реальность. Они были здесь и сейчас. Они не исчезнут через час, чтобы появиться снова в начале цикла. Их кора шершава, смола липка, запах — конкретен. Он сосредотачивался на этих ощущениях, как якорях, вбиваемых в почву настоящего мира, чтобы его не унесло обратно в тот безвременный океан.

Он думал о вороне.

Повернув голову, он видел профиль птицы — острый клюв, внимательный глаз. Кольцо не был просто существом. Он был символом. Символом выбора, который Рейвен сделал в Хальтхейме. Он мог взять золото, клятвы, власть. Он взял немого свидетеля. Почему?

Потому что свидетель был нужен. Кто-то, кто видел. Кто видел его не только как убийцу, как агента, как жертву петель. Кто-то, кто просто видел его. Без оценок, без требований. Ворон с его двумя глазами видел мир одновременно аналитически и принимающе. Холодно и тепло. И, глядя на него, Рейвен надеялся, что, возможно, научится смотреть на себя так же. Не разрываясь между прошлым кошмаром и будущим долгом, а видя целостную картину — человека, который прошёл через ад, но всё ещё едет по дороге, чувствует холод воздуха и тепло коня под собой.

Он думал о своей руне.

Ощущение под пальцами, когда он держал меч. Та странная, чужая жизнь, вплетённая в сталь. Она была не врагом. Она была частью его теперь, как шрам. Но что такое шрам? Это память тела о ране. Руна — это память артефакта о бесконечности. И теперь эта память жила в нём. Он вспоминал, как она пульсировала во время его медитативной тренировки, откликаясь не на ярость, а на концентрацию. Может быть, в этом был ключ? Не бороться с ней, не бояться её, а… наблюдать. Как он наблюдал за вороном. Как пытался наблюдать за своими мыслями. Принять её как ещё один факт своей новой, растянутой реальности.

Он думал о «Артефактуме».

О Мардюке, который отправил его в отпуск не из доброты, а как инженер, дающий отдохнуть перегретому механизму. О Дэриане, чья язвительная маска скрывала преданность, которую Рейвен чувствовал, но никогда не мог адекватно оценить. О Мицелиде с его тихими, всевидящими грибными сетями. О Кассии… Кассий был отдельной темой. Хрупкий, сломленный, но с тем же блеском в глазах, что бывает у идеально отточенного, но треснувшего клинка — опасного и для врага, и для того, кто его держит.

Он возвращался не просто к работе. Он возвращался в систему, которая использовала его, но которая также давала ему структуру, цель, смысл. Пусть и извращённый. Был ли у него другой смысл сейчас? После петель, после приобретения ворона и руны? Пока нет. «Артефактум» был его миром. Или тюрьмой. Или и тем, и другим одновременно.

Он думал о тишине.

Той, что была в горах. И той, что была сейчас, в лесу, нарушаемая только стуком копыт и редкой птичьей трелью. Эта тишина была иной, чем в петле. Та была пустотой, анти-бытием. Эта была наполненной. В ней были запахи, цвета, ощущение пространства. Он учился слушать эту тишину, различать её оттенки. Тишина перед бурей. Тишина после боя. Тишина глубокого леса. Тишина собственного, не спешащего никуда разума.

Час сменялся часом. Солнце поднялось в зенит и начало клониться к западу. Они миновали несколько полузаброшенных деревень, пересекли по каменному, поросшему мхом мосту шумную горную речушку. Рейвен почти не останавливался, лишь давал Янтарику отдохнуть и попить у ручья, а сам, стоя рядом, жевал вяленое мясо и делился крошками с Кольцо.

И по мере того как они углублялись на север, в его раздумья начала закрадываться тень. Не страх, а предчувствие. Оно не было связано с видениями Кассия. Оно было глубже, примитивнее. Опыт выжившего, который знает, что слишком долгое затишье в природе часто предшествует катастрофе. Он смотрел на слишком густую, слишком зелёную хвою сосен, на слишком яркое, почти неестественное осеннее солнце, на слишком гробовую тишину в чаще леса, куда не долетали даже звуки дороги. Что-то было не так. Или должно было скоро стать не так.

Его глаз, в котором обычно горел аналитический фиолетовый или тактический изумрудный, сейчас был цвета холодного стального оттенка — цвета внимательного, лишённого иллюзий ожидания. Он не знал, что ждёт его впереди — новая угроза от «Стального Когтя», недовольство Правления, внутренние дрязги в гильдии. Но он чувствовал давление. Как падение атмосферного давления перед грозой. Мир затаил дыхание.

Дорога тянулась, словно коридор в чужом сне. Два дня степного однообразия сменились одним днём под сенью хвойного леса. Ритм шага Янтарика отсчитывал время, оставшееся до развилки у Валграда — до того самого места, которое Роданиус указал Кассию. Рейвен не знал об этом, но его внутренний компас, заточенный на угрозу, безошибочно вёл его туда же. Он прибыл к краю леса как раз в утро третьего дня.

И в этот момент Кольцо на луке седла встрепенулся.

Птица, до этого мирно дремавшая, склонив голову набок, вдруг выпрямилась. Оба её глаза — и синий, и карий — уставились не на дорогу впереди, а вглубь леса, справа от них. Синий глаз сузился до булавочного укола, карий широко раскрылся, в нём мелькнуло нечто, что Рейвен счёл бы узнаванием, если бы считал птицу способной на такие эмоции.

Ворон издал негромкое, но отчётливое кар-р-р-р, повернул голову к Рейвену и снова ткнул клювом в сторону леса. Настойчиво.

Рейвен мгновенно вышел из потока раздумий. Его сознание щёлкнуло, как затвор арбалета, перейдя в режим полной боевой готовности. Все философские вопросы испарились, осталась только текущая ситуация. Угроза? Дикое животное? Засада?

Он придержал Янтарика, и конь послушно замер, лишь фыркнув. Лес здесь был особенно густым, тёмным. Солнце уже не пробивалось сквозь кроны. Из чащи доносился только шелест ветра да этот настойчивый, тревожный взгляд ворона.

Рейвен медленно, бесшумно сошёл с седла, привязал коня к дереву в стороне от дороги. Меч сам выскользнул из ножен на несколько дюймов, готовый к мгновенному выхватыванию. Он сделал шаг в сторону чащи, туда, куда смотрел Кольцо.

Птица взлетела с седла и бесшумно, как тень, скользнула между деревьями, оборачиваясь, чтобы убедиться, что человек следует за ней.

И Рейвен пошёл. Оставив коня, отпуск и все свои долгие раздумья на пыльной дороге, он шагнул в зелёный, тревожный сумрак леса, следуя за своим немым провожатым. Гроза, чьё приближение он чувствовал кожей, начиналась не с неба. Она начиналась здесь, в тишине между сосен. И первой каплей, первым раскатом грома, был взгляд двуликой птицы, увидевшей то, что было скрыто от глаз человека.

Отпуск был окончен. Настоящее — только что началось.

С каждым шагом, следовавшим за полётом ворона, знакомое предчувствие сгущалось в Рейвене, обращаясь в ледяной клубок, сковавший грудь. Лесная тропа, словно тёмная змея, вилась меж сосен, ныряя в сумрачный овраг, где взгляд наткнулся на уродливые шрамы цивилизации, изуродованные временем.

Справа, в давно заброшенной просеке, ощетинились в небо скелеты недостроенных казарм Валграда. Фундаменты из грубого камня, словно древние надгробия, поросли мхом и лишайником. Обрубки стен, поднявшиеся на жалкие два метра, застыли в немом крике, утыканные ржавой арматурой, словно костями. Потемневшие от дождей и гнили балки валялись в зарослях крапивы, словно разбросанные кости мамонта. Само место было пропитано ядовитым дыханием запустения.

И в самом сердце этого каменного кладбища, у подножия самой высокой и недостроенной стены, словно призраки, застыли двое.

Кассий. Рейвен узнал его по сутулой, напряжённой фигуре, по тёмному силуэту копья, сжатого в дрожащей руке. От него исходила осязаемая волна немого, животного ужаса, словно зловещее марево над болотом.

И Роданиус. Человек, одетый в вызывающе яркий фиолетовый жилет, стоял неподвижно, непринуждённо, лицом к Кассию, спиной к лесу, где затаился Рейвен. До слуха последнего долетали обрывки его ровного, негромкого голоса: «…не боль… линза… видеть ясно…».

Рейвен замер, словно врос в ствол огромной ели, слившись с тенями подобно призраку, за тридцать шагов от них. Дыхание замедлилось, сердцебиение превратилось в глухую, едва различимую дробь. Он стал тенью в тени, невидимым, словно ускользающий миг в петлях времени. Кассий, поглощённый своим страхом и гипнотическим шепотом Роданиуса, не замечал его присутствия.

Но Роданиус…

Человек в фиолетовом жилете не обернулся. Не дрогнул голос. Ни единым жестом не выдал, что заметил наблюдателя. Но в тот самый момент, когда Рейвен превратился в статую, Роданиус едва заметно наклонил голову набок. Не в сторону Рейвена. Просто так, будто прислушиваясь к чему-то, что было доступно лишь ему одному. И в этом движении чувствовалась совершенная, леденящая уверенность. Он знал. Знал, что за ним наблюдают. И это его не волновало. Более того – это было учтено, как неизбежная переменная в его зловещем уравнении.

Мурашки ползли по спине Рейвена. Это был не взгляд, а знание. Словно сам воздух вокруг Роданиуса шепнул ему о присутствии чужака.

Рейвен наблюдал, как Кассий, словно марионетка, послушно кивает. Роданиус делает плавный, приглашающий жест рукой — «Прошу» — и указывает вглубь строительных лесов, в лабиринт полуразрушенных стен и трухлявых навесных мостков. Кассий, бросив последний взгляд, полный отчаяния и странной, нелепой надежды, делает шаг в указанном направлении. Роданиус следует за ним, и через мгновение оба они исчезают за углом грубой каменной кладки.

Уходят. Наедине. В пасть к дьяволу.

Инстинкт взвыл, требуя немедленных действий: «Вперёд!». Но годы тренировок, опыт и паранойя, спасшая жизнь сотни раз, удержали его на месте. Он выждал три секунды. Пять. Достаточно, чтобы убедиться, что это не примитивная ловушка, рассчитанная на немедленную реакцию.

Затем он бесшумно, как ветер, сорвался с места, намереваясь обойти руины по периметру, найти точку, с которой можно будет наблюдать за их разговором или вмешаться в любой момент.

Он успел сделать всего десять шагов.

Из-за угла ближайшей недостроенной стены, из-под навеса из гниющих досок, словно из преисподней, вышли четверо.

Они не вышли внезапно. Они проступили из фона, проявились из теней, будто всегда там были – часть запустения, камня и тьмы. Ни звона металла, ни скрипа кожи – лишь давящая, абсолютная тишина.

Это были не бандиты и не солдаты. Это были мастера своего дела.

Один – высокий, жилистый, с длинными руками и узким, почти звериным лицом. В его руках – два тесака с короткими, широкими клинками, заточенными с одной стороны, словно лезвия гильотины. Оружие мясника или дровосека, способное превратить человека в фарш в мгновение ока. Смерть, сконцентрированная для ближнего боя.

Второй – приземистый, коренастый, с непробиваемой стеной широких плеч, вооружённый не круглым, а прямоугольным щитом, обшитым потрескавшейся, натянутой кожей, и короткой, тяжёлой алебардой. Не оружие для строя, а инструмент для сковывания и нанесения сокрушительных ударов в тесноте руин.

Третий – среднего роста, невзрачный, словно тень, с парой длинных, тонких кинжалов, которые он держал обратным хватом, лезвиями, скользящими вдоль предплечий. Бесшумный убийца, рождённый в тени.

Четвёртый – стоял чуть позади, без видимого оружия, но его пальцы перебирали чётки из тёмного дерева, висящие на поясе. Его глаза, пустые и спокойные, были прикованы к Рейвену. Координатор. Возможно, маг-подавитель, способный лишить его магии в самый критический момент.

Их доспехи – стёганые дублёнки, усиленные вставками из потемневшей от времени кожи и потёртого металла на плечах и груди – не сверкали. Они поглощали свет, превращая их в живые тени. Их лица не выражали ничего – ни злобы, ни азарта. Только работу. Чистую, безэмоциональную эффективность, отточенную до совершенства.

Они не окружили его. Они перекрыли все возможные пути для отступления. Высокий с тесаками – путь вперёд, к тому месту, куда ушли Кассий и Роданиус. Широкий со щитом – путь налево, в узкий проход между стенами. Убийца с кинжалами – путь направо, к более открытому пространству. Координатор остался сзади, отрезая отступление к лесу.

Ни слова. Ни выкрика. Лишь лёгкий, едва уловимый щелчок пальцев координатора.

И они пошли. Не бросились. Пошли. Согласованно, как части одного смертоносного механизма, смазанного кровью и тьмой. Широкий сделал шаг вперёд, поднимая щит, создавая прикрытие для высокого с тесаками. Тот, используя это прикрытие, ринулся вперёд с пугающей для его роста скоростью, тесаки замерли в воздухе, словно крылья смерти, готовые обрушиться двумя одновременными, рассекающими ударами с разных углов.

Убийца с кинжалами растворился в тени стены справа, словно его и не было никогда.

Координатор не двигался, но его губы чуть шевельнулись, и воздух вокруг Рейвена вдруг стал вязким, тяжёлым, давящим на уши, пытаясь замедлить его реакции, оплести его сознание липкой паутиной страха.

Это была не драка. Это была зачистка. И Рейвен понял – его заметили не просто так. Его заметили, чтобы убрать. Тихо, быстро, профессионально. Пока Хозяин занят главной добычей.

Его глаз вспыхнул алым пламенем ярости на долю секунды, а затем перегорел в холодный, нечеловеческий стальной блеск абсолютной концентрации. Отпуск кончился. Началась настоящая работа. И противники были того уровня, где одно неверное движение – верная смерть.

Меч Рейвена с тихим шелестом вышел из ножен, рассекая тишину. Ворон, наблюдавший за происходящим с ветки высокого дерева, издал пронзительный, тревожный крик, словно предчувствуя надвигающуюся бурю. Бой начался.

Бой вспыхнул не ударом, а движением, словно искра, зародившаяся в кромешной тьме. Вязкий воздух, скованный волей координатора, оплетал, как липкая паутина, ощутимая лишь для тех, кто пытался сорваться с места, полагаясь на привычную скорость. Рейвен не стал рваться. Он ускользнул.

Его первый шаг — не вперёд, не назад, не вбок, а короткий, хищный выпад по диагонали, в зыбкую точку, где зоны досягаемости высокого тесачника и широкоплечего щитоносца на мгновение соприкасались. Мёртвый угол, мимолётная брешь в их обороне, когда ни один не мог нанести чистого удара, не рискуя задеть товарища.

Жалящие тесаки высокого, рассекая воздух, пронеслись слева, с коротким, злобным свистом. Тяжёлая алебарда щитоносца, нацеленная вперёд, прочертила траекторию справа, лишь краешком задев его плащ. Рейвен просочился между ними, словно тень, оказавшись на расстоянии смертельного прикосновения от каждого.

Его меч не знал рубящих ударов. В этой тесноте, против двоих, размашистый взмах был бы роковой ошибкой. Его клинок танцевал, как острое шило, нанося короткие, резкие, словно уколы скорпиона, удары – не в смертельные зоны, а в центры управления.

Первый укол вонзился не в тело высокого, а в сухожилия запястья его правой руки, сжимавшей тесак. Клинок Рейвена скользнул по костяшкам, не стремясь пробить, а рассекая, словно лезвие бритвы, сухожилия. Высокий лишь судорожно выдохнул, не издав ни звука, и его правая рука дёрнулась, тесак описал бессмысленную дугу.

Второй укол – в локтевой сгиб левой руки щитоносца, державшей древко алебарды. Удар был коротким, но точным, как удар змеи. Нерв затрепетал, словно струна. Рука на мгновение онемела, алебарда дрогнула, и щит предательски опустился, обнажая часть корпуса.

Но Рейвен не стал добивать. Он уже не был меж ними. Воспользовавшись мимолетным замешательством, он провёл подсечку – не по ногам, а по древку алебарды, у самого смертоносного наконечника. Его нога, облачённая в жёсткий сапог, обрушилась на дерево с силой молота, меняя траекторию оружия. Алебарда, и без того плохо контролируемая, беспорядочно взметнулась в сторону, на миг заслонив щитоносцу обзор.

И в этот миг тьма у стены справа разверзлась, и оттуда, словно змея, скользнул убийца с кинжалами в руках. Он крался по низкой траектории, почти касаясь земли, его клинки целились в пах и живот Рейвена – классический приём для нейтрализации более высокого и тяжело вооружённого противника.

Но Рейвен ждал его. Не видел, но предчувствовал. Убийца, скрывающийся в тени, всегда наносит удар, когда внимание поглощено другими. Его глаз, горящий стальным огнём, задолго до появления тени вычислил точку невозврата и просчитал все возможные векторы атаки.

Когда клинки вырвались из мрака, Рейвен уже не стоял на месте. Лёгкий прыжок в сторону, но не простой. Он взмыл на низкую каменную гряду, вырвавшуюся из земли – осколок древнего фундамента. Это даровало ему высоту. Кинжалы лишь рассекли воздух внизу.

И в этом мимолётном прыжке, в невесомости, Рейвен сотворил то, чего убийца никак не мог ожидать. Он не обрушился сверху. Он бросил в него свой плащ.

Одним резким движением плеч и предплечья он сорвал с себя тяжёлую, пропитанную воском ткань, набросив её, словно сеть, на голову и руки нападавшего. Плащ на мгновение сковал его движения, ослепил.

Приземлившись, Рейвен не стал добивать убийцу, запутавшегося в ткани. У него не было времени. Координатор сзади завершил новый жест, и на этот раз Рейвен ощутил – не вязкость, а чудовищное давление. Оно исходило со стороны мага, стремясь пригвоздить его к земле, сокрушить грудную клетку. Примитивная, но смертельно эффективная телекинетическая атака.

Рейвен не стал бороться напрямую. Он уступил. Поддавшись давлению, он внезапно кувыркнулся назад, в сторону координатора. Это шло вразрез с логикой – уходить от двух фронтальных угроз под удар мага. Но в этом и был расчёт.

Координатор, видя, что его ментальная сила притягивает цель, на мгновение сосредоточился, укрепив поток. Его глаза, до этого пустые, сузились в напряжённой концентрации.

И в это мгновение ворон Кольцо, всё это время безмолвно наблюдавший с ветки, обрушился вниз.

Птица не нанесла удар когтями. Она спикировала с ветки не на координатора, а прямо перед его лицом, с оглушительным, пронзительным КРРААХХ!, хлопая крыльями так близко, что перья коснулись его глаз. Это был не физический удар, а ментальная диверсия. Внезапный, оглушительный шум, движение, угроза в непосредственной близости – древнейший рефлекс, заставляющий любого, даже самого тренированного, на миг отпрянуть, моргнуть, потерять контроль.

Концентрация координатора дрогнула. Давление, сокрушавшее Рейвена, ослабло на долю секунды, но этой доли было довольно.

Рейвен, завершая кувырок, оказался уже не перед координатором, а сбоку от него. Его меч, всё это время работавший как колющее оружие, теперь вычертил в воздухе одно быстрое, смертельно точное движение – горизонтальную рубку на уровне колен.

Клинок не целился в тело. Он охотился за чётками на поясе координатора, теми самыми, что тот монотонно перебирал. Резкий удар не просто разорвал шнурок. Он нарушил ритм. А для мага, чья сила подпитывалась концентрацией и ритмичными жестами, это было равносильно удару под дых. Координатор охнул, его лицо исказилось не от боли, а от ярости и растерянности, магическое давление рассеялось полностью.

Теперь Рейвен стоял спиной к лесу. Перед ним – пришедший в себя высокий тесачник (с окровавленной, но всё ещё боеспособной рукой), широкий щитоносец (с онемевшей, но возвращающейся к жизни левой рукой) и убийца, наконец-то избавившийся от плаща. Координатор, потерявший чётки, отступал, его лицо было бледным, но в глазах уже пылала холодная, расчётливая ненависть. Он понял, что имеет дело не с рядовым агентом.

Четвёрка перестроилась. Теперь они не просто перекрывали пути. Они окружили. Медленно, синхронно, сохраняя дистанцию. Они оценили противника. Один на один – он являл собой смертельную опасность. Вместе, как единый механизм – у них появлялся шанс.

Высокий, используя длину своих рук, начал наносить быстрые, отвлекающие выпады тесаками, не заходя в зону поражения меча. Широкий, ощетинившись щитом, приблизился, готовясь принять удар и ответить алебардой из-за укрытия. Убийца вновь растворился в тенях, меняя свою позицию. Координатор, оставив попытки давления силой, начал монотонно бормотать что-то, создавая вокруг себя и своих людей лёгкую, дрожащую дымку – вероятно, примитивную иллюзию, искажающую восприятие.

Рейвен стоял в центре круга. Его дыхание оставалось ровным. Глаз теперь горел не стальным, а фиолетовым холодом. Он видел не отдельных противников. Он видел структуру. Точки давления, углы, ритм их движений. Он видел, как высокий делает выпад чуть дальше, чем требуется – лишь для того, чтобы отвлечь внимание. Видел, как щит щитоносца слегка наклонён, готовясь к удару алебардой сверху. Видел смутное движение в тени справа – убийцу, готовящегося к смертельному броску.

Он видел, как все они на долю секунды синхронизируются для совместной атаки.

И в эту долю секунды он действовал.

Вместо того, чтобы отступать или блокировать, он бросился вперёд. Не на щитоносца, а мимо него, прямо в зону, которую он прикрывал щитом – в зону, которую все считали безопасной. Его движение было настолько стремительным и неожиданным, что щитоносец не успел развернуть щит.

Высокий, выполнивший отвлекающий выпад, оказался с открытым боком. Рейвен, проносясь мимо, нанёс не удар, а короткий, сокрушительный тычок эфесом меча в его солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких тесачника, он согнулся пополам, словно сломанная кукла.

Щитоносец, разворачиваясь, вскинул алебарду для удара. Но Рейвен уже не был перед ним. Используя инерцию своего рывка, он совершил резкий разворот на сто восемьдесят градусов, оказавшись за спиной щитоносца. Его меч описал короткую дугу и остриём упёрся в подколенный сгиб левой ноги щитоносца, не протыкая, а с силой надавливая. Нога предательски подкосилась, и тяжело вооружённый воин с грохотом рухнул на одно колено, теряя равновесие.

Из тени вырвался кинжал. Убийца, видя, что его товарищи в беде, метнул оружие, надеясь поразить Рейвена в спину. Тот, даже не оглядываясь, по звуку свиста определил траекторию и едва заметно сместил плечо. Кинжал пролетел в сантиметре, вонзившись в деревянный щит упавшего щитоносца.

Координатор, завершив бормотание, выкинул вперёд руки. Из его ладоней вырвались не вспышки огня, а два плотных, чёрных сгустка звука, ультразвуковые удары, способные разорвать барабанные перепонки и вызвать контузию.

Но удары обрушились туда, где Рейвен был мгновение назад. Он, воспользовавшись падением щитоносца как укрытием, уже откатился в сторону, к груде камней. Сгустки звука ударили в щит с оглушительным грохотом, но желанной цели не достигли.

На ногах остались только оглушённый координатор и убийца, выхвативший второй кинжал. Высокий тесачник, мучительно давясь воздухом, пытался подняться. Щитоносец, с подкошенной ногой, беспомощно барахтался, пытаясь встать.

Рейвен стоял у груды камней, его плащ валялся в стороне, на лице не было и тени усталости. Только холодная, завершающая решимость.

Он встретился взглядом с убийцей. Тот замер, оценивая свои шансы. Один на один против этого… этого демона в человеческом обличье? Его взгляд метнулся к координатору.

Координатор, бледный, с дрожащими руками, понимал: их миссия провалена. Хозяин не проявит милосердия. Но желание жить было сильнее. Он медленно поднял руки в знак капитуляции, отступая вглубь леса.

Убийца, увидев это, бросил последний, отчаянный взгляд на Рейвена, развернулся и бросился бежать вслед за координатором, исчезая в густой чаще.

Рейвен не стал преследовать. Он даже не вздохнул с облегчением. Он просто стоял, вслушиваясь в тяжёлое дыхание тесачника и стоны щитоносца, нарушавшие тишину древних руин. Его взгляд сканировал местность, выискивая новые угрозы. Ворон Кольцо спустился с ветки и уселся на камень рядом, тщательно чистя клювом перья, словно только что пережил не кровопролитную схватку, а всего лишь утренний туалет.

Бой длился меньше минуты. Четверо мастеров, слаженная команда, были нейтрализованы: двое ранены и обездвижены, двое бежали в панике, спасая свои жизни.

Рейвен подошёл к упавшему щитоносцу и без всякой злобы выбил эфесом меча алебарду из его ослабевших рук. Затем приблизился к тесачнику, всё ещё сидящему на корточках, и просто посмотрел на него. Тот, встретившись с этим стальным, безжизненным взглядом, замер, прекратив попытки встать.

Угроза была ликвидирована. Теперь главное – найти Кассия. И того, кто их послал.

Он поднял свой плащ, отряхнул его от пыли и накинул на плечи. Взгляд его устремился вглубь лабиринта руин, туда, где скрывались Кассий и человек в фиолетовом жилете. Тишина там стала ещё более зловещей.

Он сделал шаг вперёд, и ворон взлетел.

Рейвен ринулся вперёд, обгоняя собственную тень, словно беглец от самой смерти. Сапоги приглушённо били по истерзанным плитам фундамента, перепрыгивали через хаотичные завалы кирпичной крошки. Лабиринт недостроенных стен стискивал его, образуя мрачные, словно расселины, проходы. Он мчался на зов – на пронзительный, словно осколок льда, гипнотический голос Роданиуса, который клубился из самого сердца каменного улья.

Он вырвался в жалкий клочок открытого пространства – так и не обретший завершения внутренний дворик. И замер, скованный невидимой хваткой.

Прямо перед ним, в десяти шагах, стоял Кассий. Его лицо, словно маска безумия, было искажено гримасой первобытного, всепоглощающего ужаса. Он пятился, вжимаясь спиной в грубую кладку стены, словно ища спасения в камне, а древко копья дрожало, направленное на Роданиуса.

Человек в фиолетовом жилете возвышался в трёх шагах от него, невозмутимый и безоружный. Его руки были разведены в стороны, ладонями вперёд – жест обманчивого умиротворения, но во всей его позе чувствовалась подавляющая уверенность. Он напоминал дрессировщика, знающего прочность своей клетки.

— Тише, тише, Кассий, — говорил Роданиус тем же ровным, обволакивающим, проникающим до костей голосом. — Не стоит прибегать к столь радикальным мерам. Разве ты не видишь? Я не угрожаю. Я предлагаю. Доверься. Опусти копьё.

Кассий трясся, будто объятый лихорадкой. Его пальцы побелели, судорожно вцепившись в древко. Он что-то бормотал, бессвязное, полное отчаяния. И в его глазах, на мгновение встретившихся с взглядом Рейвена, плескалась не мольба о помощи, а истошное предупреждение: «БЕГИ!»

Но Рейвен не мог бежать. Он видел – Кассий балансировал на краю. Сейчас он либо нападёт в слепой ярости, либо сломается под гнётом страха. В любом случае, он проиграет. Этому человеку. Этой… пугающей тишине, что исходила от него.

Мысль пронзила его сознание со скоростью молнии: «Дистанция. Нейтрализовать угрозу. Обездвижить.» Не убить. Оглушить. Остановить.

Рука, словно одержимая собственной волей, скользнула к поясу. Пальцы нащупали знакомую шершавую поверхность деревянной пластинки. «Ignis».

Он даже не выкрикнул предупреждение. Просто метнул табличку в пространство между Кассием и Роданиусом, мысленно активируя её в полёте. Цель – не попасть в цель. Цель – создать взрыв оглушающей волны, ослепительную вспышку и стену пламени, чтобы разделить их, дать Кассию шанс отскочить, а ему – время вмешаться.

Деревянная табличка бешено завертелась в воздухе, и на её поверхности вспыхнуло зловещее багровое свечение.

Роданиус, до этого момента полностью поглощённый Кассием, наконец-то повернул голову. Не на Рейвена. На летящую табличку. И на его губах, обычно сжатых в непроницаемую линию, мелькнула едва заметная улыбка. В ней не было ни страха, ни злорадства. Лишь удовлетворение. Как у учёного, чей эксперимент дал предсказуемый результат.

Он даже не попытался уклониться. Он просто… растворился.

Его фигура задрожала, словно отражение в потревоженной воде, и рассыпалась на мириады блёклых, серых осколков, которые мгновенно рассеялись в воздухе, словно их и не было. Иллюзия. Совершенная, безупречная голограмма, удерживаемая его волей на расстоянии.

Огненный шар «Ignis», лишённый своей первоначальной цели, пронёсся сквозь пустоту, где только что стоял призрак, и с роковой, неумолимой точностью продолжил свой путь – прямо в Кассия.

Кассий, всё ещё загипнотизированный исчезновением своего мучителя, не успел среагировать. Он лишь инстинктивно дёрнулся, пытаясь уклониться от неминуемой участи.

Огненная сфера лишь чиркнула ему по левому боку, чуть выше таза.

Раздался приглушённый хлопок и шипение обжигаемой плоти и ткани. В воздухе запахло палёной шерстью, кожей и… озоном. Кассий издал короткий, сдавленный крик, больше похожий на всхлип, и отлетел в сторону, ударившись спиной о стену. Его куртка и рубаха на боку мгновенно обуглились, обнажив зияющую красную рану с пузырящейся по краям кожей. Копьё выпало из его ослабевших пальцев и с грохотом рухнуло на камни.

Рейвен стоял, парализованный ужасом. Его рука, только что метнувшая табличку, всё ещё была вытянута вперёд, словно указывая на содеянное. В глазах, ещё секунду назад горевших алым пламенем ярости и стальным холодом расчёта, теперь бушевал ледяной, всепоглощающий кошмар. Не страх за себя. Ужас от непоправимого. Он атаковал. Он промахнулся. Он ранил своего.

Тишина, нависшая после зловонного шипения плоти, была оглушительной. Её нарушал лишь тихий, прерывистый стон Кассия.

И затем – аплодисменты.

Негромкие, размеренные, полные зловещей иронии. Они раздались справа, из-за полуразрушенной арки.

Оттуда, из мрака, шагнул настоящий Роданиус. Он был точной копией своей иллюзии – безупречный жилет, тёмные брюки, шляпа, украшенная пером сокола. На его лице играла та же ледяная, самодовольная улыбка.

— Браво, агент Рейвен, — произнёс он, не прекращая аплодировать. Его голос звучал так, словно он был зрителем изысканного театрального представления. — Прекрасный ввод данных в уравнение. Идеально рассчитанная ошибка. Вы только что собственными руками устранили единственное препятствие между мной и тем, что мне нужно. Теперь мне даже не придется его убеждать. Он ранен, в шоке, беспомощен. И винит в этом не меня, а вас. Поэтично, не правда ли?

Он медленно опустил руки и сделал шаг в сторону Кассия, который, сжимая окровавленный бок, смотрел на Рейвена широко раскрытыми глазами, полными невыразимой боли и предательства.

Рейвен почувствовал, как земля покидает его. Это была не ловушка. Это был мастер-класс. Их, с их страхами, рефлексами, с их отчаянными попытками защитить друг друга, просто использовали как пешек. Инкогнито не сражался. Он дирижировал. И его симфония прозвучала безупречно.