Артефактум: Безумная охота

Исмарк встретил его снегом.

Не тем торжественным, медленным снегопадом, каким любят описывать зиму в балладах — когда хлопья кружатся в воздухе, как пух из разодранной перины, и ложатся на плечи, на ресницы, на гривы лошадей, превращая мир в праздничную открытку. Нет. Исмарк встретил его злым, колючим, летящим почти горизонтально снегом, который впивался в лицо, как тысячи крошечных игл, забивался под воротник, таял за шиворотом и стекал ледяными струйками по спине. Ветер дул с севера, с ледников — тех самых, что тянулись вдоль всего побережья, белые языки камня и льда, которые не таяли даже в короткое исмаркское лето. Он нёс с собой запах тысячелетней мерзлоты, запах земли, которая никогда не знала тепла, и за день пути Рейвен успел забыть, как выглядит солнце.

Кольцо на плече превратился в нахохленный комок перьев, время от времени скармливающий ему в ухо недовольное «кар» — короткое, рубленое, как удар шестопёром. Ворон не любил холод. Ворон не любил ветер. Ворон не любил, когда его человек брёл уже четвёртый час по тракту, на котором не было ни одной живой души, кроме них двоих. Иногда Кольцо прятал клюв в перья на груди и закрывал глаза, и тогда казалось, что на плече сидит не птица, а чёрный, замёрзший комок шерсти, который вот-вот превратится в ледышку.

Рейвен тоже не любил.

Но выбирать не приходилось.

Исмарк был страной, которая не прощала слабости. Он простирался от Западного хребта до Восточных болот, от Ледяного моря до предгорий Вельегорья, и вся эта земля, покрытая лесами и озёрами, была скована холодом девять месяцев в году. Люди здесь жили суровые, немногословные, привыкшие полагаться только на себя. Они строили дома из толстого бревна, крыли их дранкой и придавливали крыши валунами, чтобы ветер не снёс. Они рубили лес, жгли уголь, добывали руду в неглубоких шахтах, а летом, когда сходил снег, сплавляли товары по рекам в Вальтарию и Вельегорье. У них было своё княжество, которое они называли «вольным», потому что ни одна империя не смогла покорить эту землю — не столько из-за воинственности исмаркцев, сколько из-за того, что завоевателям здесь просто нечем было кормить армии.

Исмарк не баловал путешественников. Исмарк проверял их на прочность, выставляя счёт за каждый шаг: холодом, ветром, одиночеством. Тракт здесь был узким, петлял между соснами, которые росли так густо, что их кроны смыкались над головой, создавая подобие туннеля. Ветви были увешаны гирляндами снега, и каждый порыв ветра сбрасывал вниз белую пыль, осыпая путника с головы до ног. Дорога не знала соли и щебня — только укатанный, слежавшийся снег, который под копытами коня звучал как скрип старой двери.

Рейвен счёт принял.

Он вообще привык платить.

Он шёл, низко надвинув капюшон, и смотрел под ноги, потому что в белой мгле всё равно не было видно ничего дальше десятка шагов. Снег скрипел под сапогами — плотный, слежавшийся, с ледяной коркой сверху. Хороший снег, зимний. Такой лежит до весны и не думает таять. Под ним — мёрзлая земля, на глубине пальца — вечная мерзлота, которая не отпускает корни деревьев и не даёт воде уйти вниз, превращая исмаркские леса в болота, едва присыпанные снегом. Под землёй — корни сосен, такие же старые, как эти леса, а дальше — только гранит и вечная мерзлота, которая, говорят, уходит на сотни локтей вглубь, храня в себе кости мамонтов и тайны, которых не касалась рука человека.

За спиной осталась Вальтария. За спиной осталась гильдия, арсенал, из которого он вынес всё, что смог унести, и келья Мицелида с дневником, который лежал сейчас в седельной сумке, притороченной к крупу Янтарика. Конь шёл следом — умное животное, наученное не отставать и не забегать вперёд. Это был старый, проверенный боевой конь, которого Рейвену выделили в арсенале, когда он ещё был в хороших отношениях с гильдией. Янтарик — названный так за светлую, золотистую масть, которая выделялась на фоне исмаркских снегов, как кусочек лета — держался в трёх шагах позади, опустив морду к самой земле, и только пар из ноздрей выдавал, что он ещё живой, а не бредёт себе ледяной статуей, привидевшейся путнику в горячечном сне. Грива его обмерзла, ресницы побелели, но шаг был ровным, уверенным — конь знал, что хозяин выведет.

Рейвен оглянулся. Конь был на месте. Кольцо на плече был на месте. Дневник — в сумке.

Дневник Мицелида.

Он перечитал его в первую же ночь после побега, сидя в заброшенной сторожке на границе Вальтарии и Исмарка, при свете масляной лампы, которую едва ли не наощупь собрал из подручных средств. Читал медленно, перечитывая некоторые страницы по два-три раза, потому что почерк Мицелида, обычно такой аккуратный, на последних страницах становился торопливым, почти неразборчивым, словно грибник спешил, боясь не успеть. Слова складывались в картину, которая была больше, чем просто история гильдии. Она была историей мира — той его частью, которую Высшие старались стереть из памяти.

Тотемы. Древняя магия, старше Высших, старше гильдии, старше самого понятия «магия». Их создавали не люди — по крайней мере, не те люди, которые сейчас населяют этот континент. Кто-то говорил, что тотемы вырезали из костей первозданных зверей, которые ходили по земле до того, как появились первые города. Кто-то — что их принесли с собой ушедшие народы, те, что сейчас живут только в легендах и снах. Но все сходились в одном: каждый тотем был связан с определённым местом — рощей, озером, скалой, — и сила его была привязана к этому месту, как корни к земле.

Высшие боялись тотемов. Не потому, что тотемы были сильнее их магии, а потому, что тотемы были старше. Намного старше. В них была та древняя, первородная сила, которая не подчинялась правилам, установленным Высшими, которая не знала табличек и формул, которая была хаосом в чистом виде. Высшие пытались их уничтожать, но это было трудно — тотемы, вросшие в землю на века, не желали умирать. Тогда они пошли другим путём: они запретили тотемы. Объявили вне закона. Сделали их не просто опасными, а еретическими, проклятыми, теми, с кем нельзя иметь дело ни под каким предлогом.

А потом Мицелид нашёл карту.

Не в архивах гильдии, не в древних библиотеках — в своём сундуке, под двойным дном, где хранил самое ценное. Карта была старой, вычерченной на пергаменте, который пожелтел и покрылся сеткой тонких трещин. На ней были отмечены не города и не дороги — на ней были отмечены места, где тотемы ещё могли существовать. Три десятка точек по всему континенту. Большинство — зачёркнуто, красной краской, почти выцветшей. Это Высшие поработали. Но некоторые — обведены, подписаны, снабжены комментариями на полях. И одна из них — в Вельегорье, в заповедной роще, которую культ Солнца обходит стороной, потому что даже их вера не может выжечь то, что там скрыто.

Там, писал Мицелид, есть тотем Ворона. Не тот, что из легенд, не главный, не один из семи Великих. Но живой. И если его найти, если суметь с ним говорить — он даст ответы. На все вопросы, которые Рейвен не решался задать.

Он обокрал «Артефактум».

Мысль об этом до сих пор казалась нереальной. Тридцать лет гильдия была для него домом — не тёплым, не ласковым, но единственным, который он знал. Он помнил, как его привели сюда мальчишкой — тощим, грязным, с красным глазом, который пугал даже видавших виды гвардейцев. Ему дали имя — Рейвен, Ворон, — потому что на плечо ему в тот же день сел чёрный птенец, выпавший из гнезда, и отказался улетать. Ему дали койку в дортуаре, форму, табличку Ignis для тренировок и сказали: «Будешь работать — будешь жить». Он работал. Он всегда работал.

Тридцать лет он выполнял контракты, уходил в снега и болота, возвращался с добычей или без, и каждый раз арсенал был открыт, каждый раз ему выдавали таблички, оружие, припасы. Не за красивые глаза — за работу. За то, что он был лучшим агентом-одиночкой, человеком, который умел выживать там, где другие оставляли кости. Его называли «тень гильдии», «чёрный пёс», «рука Совета». Он не любил эти прозвища, но они давали ему преимущество: враги боялись его раньше, чем видели. А друзья — если у него вообще были друзья, кроме Дэриана и Мицелида — знали, что на него можно положиться.

Теперь он взял своё.

Таблички — три Ignis, две Glacies, одна Ops, одна Sanctum, одна Vigilum. И одну Dissipatio — ту, которую Мицелид называл «последним аргументом». Коллапс магических полей. Крайне опасна. Крайне непредсказуема. Он взял её на самый крайний случай, молясь, чтобы этот случай никогда не настал. Dissipatio была запрещена к использованию даже в учебных целях — её эффект был слишком разрушительным, слишком хаотичным. В архивах гильдии хранились отчёты о трёх случаях применения Dissipatio за последние двести лет. В первом случае исчезла целая деревня вместе с жителями. Во втором — взорвалась лаборатория, убив шестерых магов и стерев с лица земли три этажа цитадели. В третьем — никто не выжил, чтобы написать отчёт.

А ещё — броня.

Раньше ему не нужна была сталь. В бою он полагался на Ops — энергетический кокон, который держал удар лучше любой кольчуги и не сковывал движений. Табличка делала его быстрым, почти неуязвимым на короткое время. Но Ops была расходным материалом, как и всё, что давала гильдия. Одна табличка — один бой. После использования кристалл в оправе тускнел, трескался, превращался в бесполезный кусок кварца, который можно было только выбросить. А теперь гильдия не даст ничего. Теперь он сам за себя.

Рейвен потянул за ремень, ослабляя ворот плаща, и провёл рукой по кольчуге, скрытой под толстой тканью. Ворвальская сталь — он слышал о ней ещё в бытность учеником, когда старые гвардейцы рассказывали байки у камина. Ворваль — это не просто город, это целое княжество в горах, где кузнецы поколениями передают секреты обработки металла. Там руду плавят не в обычных печах, а в тех, что используют тепло горных недр — природный жар, который идёт из глубины земли, такой сильный, что плавит камень, как воск. Ворвальская сталь получается гибкой, как кожа, но твёрдой, как алмаз. Её не берёт обычное оружие, её не пробивает стрела с близкого расстояния. Её ценят на вес золота, а купить можно только в самом Ворвале — и то не каждому, а только тому, кто докажет, что достоин.

В арсенале гильдии таких кольчуг было три. Рейвен выбрал эту — не самую новую, но самую удобную, разношенную, с едва заметной вмятиной на левом боку, где когда-то приняла удар, предназначенный прежнему владельцу. Плетение было мелким, почти незаметным — каждое кольцо, размером меньше ногтя, было сковано в четыре оборота, а потом спаяно особым способом, который знали только ворвальские мастера. Если присмотреться, можно было увидеть, что кольца не просто соединены — они образуют рисунок, какой-то древний узор, возможно, рунический, который придаёт броне дополнительные свойства. Рейвен не разбирался в рунах, но чувствовал: кольчуга не просто защищает — она хранит. Тот прежний владелец уже не носил кольчугу. Он вообще ничего больше не носил. Табличка Mors не оставляет шансов.

Тяжесть была непривычной.

Рейвен привык двигаться легко, почти бесшумно, полагаясь на скорость и точность. Его тело за тридцать лет тренировок стало идеальным инструментом — быстрым, гибким, способным на движения, которые казались невозможными для обычного человека. А теперь каждый шаг отдавался глухим звоном металла, плечи ныли от непривычной нагрузки, и даже дышалось иначе — глубже, тяжелее, как будто он нёс на себе не двенадцать фунтов стали, а всю свою прошлую жизнь. Кольчуга меняла центр тяжести, заставляла его переучиваться, искать новую походку, новую манеру двигаться. Каждый шаг теперь требовал усилия, которого раньше не было.

Но он научится.

Он уже учился.

Поверх кольчуги — стёганая куртка, чтобы металл не врезался в тело, не натирал плечи и грудь. Куртка была старой, разношенной, с вытертыми локтями и пятнами пота, которые уже не отстирывались. Но она была удобной — её шили не по меркам арсенала, а на заказ, у старухи-портнихи в Гальваноа, которая знала толк в мужском ремесле. Рейвен заказывал её четыре года назад, после того как Ops едва не подвела его в бою с оборотнем в Хальтхейме. Тогда он понял, что полагаться только на магию — глупость. Старуха долго мяла его плечи, хмыкала, что-то бормотала про «кость широкая, но худой ты, парень, как жердь», но сшила на совесть. Куртка была из плотной льняной ткани, прошита в три слоя, с войлочной прокладкой на плечах и груди. Она не пропускала холод, не давала кольчуге натирать и даже немного смягчала удары.

Плащ — толстый, ворвальского сукна, тёмно-серый, почти сливающийся со снежной мглой. Ворваль славился не только сталью, но и тканями — их сукно делали из горной овечьей шерсти, которая была грубее обычной, но в три раза теплее. Плащ был длинным, до пят, с глубоким капюшоном, который отбрасывал лицо в тень, и широкими полами, которые можно было завернуться, как в одеяло. На плечах — кожаные накладки, чтобы ремни и перевязи не резали ткань. На груди — застёжка из воронёной стали, простой работы, но надёжной. Рейвен нашёл этот плащ в дальнем углу арсенала, среди вещей, которые списали за ненадобностью, и понял: это судьба. Сукно было выцветшим, с несколькими застиранными пятнами, но целым, без единой прорехи.

И поверх всего — ремни, перевязи, портупея, на которой держались оружие и таблички. Кожа была старой, но хорошо выделанной, мягкой, не скрипящей. Рейвен провозился с подгонкой почти час, пока всё не село как надо, пока каждое движение не стало свободным, а каждое оружие не оказалось в нужном месте, под нужной рукой.

Шестопёр висел слева, в специальном кожаном гнезде, пристёгнутом к поясу. Рейвен машинально коснулся рукояти. Шестопёр был тяжёлым — фунтов пять, не меньше, — с шестью стальными пластинами, которые расходились от центра, как лепестки цветка. Края пластин были заточены, и каждый удар такой штукой оставлял на враге не просто синяк, а рваную рану. В умелых руках шестопёр превращался в оружие, которое ломало кости, крушило щиты, пробивало даже самый хороший доспех. Не такое изящное, как меч, и не такое благородное. Но эффективное. Особенно против толпы. А в его положении толпа — это не вопрос «если», а вопрос «когда».

Меч — за спиной, в простых ножнах, без украшений. Клинок был старше его, наверное, на сотню лет — вальтарийская работа, из тех, что делали до того, как гильдия перешла на массовое производство. Сталь была тёмной, почти чёрной, с едва заметным волнистым узором, который говорил о том, что меч ковали из дамасской стали, слоёной, как пирог, в десятки слоёв. Рукоять обмотана кожей ската — грубой, шершавой, не скользящей даже в крови. Гарда простая, прямая, без завитушек и украшений. Рейвен берёг этот меч для тех, кто заслуживал большего, чем дроблёные кости и размозжённые черепа. На клинке, у самой гарды, была руна — та самая, которую он получил после Утёса Скорби. Её выжег на металле старый маг, который потом исчез, и никто не мог сказать точно, что она означала. Но с тех пор меч стал другим. Острее. Живее, что ли. Иногда, в бою, Рейвену казалось, что клинок движется сам, чуть опережая его мысль, подставляясь под удар, находя щели в защите противника, которые человеческий глаз не видит.

Щит — на правом боку, круглый, окованный стальным умбоном, обтянутый кожей, которую он сам менял два года назад, после того как в Хальтхейме оборотень распорол её когтями. Щит был сделан из липы — лёгкого, но прочного дерева, которое не раскалывалось от удара, а гасило его, распределяя по всей поверхности. Умбон — стальной, полусферический, с острым шипом в центре — позволял не только защищаться, но и атаковать, нанося дробящие удары в ближнем бою. На коже, выжженный остриём ножа, темнел ворон с расправленными крыльями. Рейвен сделал рисунок сам, когда лечил сломанную руку и не мог тренироваться. Кольцо тогда сидел на подоконнике и смотрел, как клюв за птицей появляется на щите. Потом долго вертел головой, разглядывая, и издал короткое одобрительное «кар». С тех пор щит стал для него не просто защитой — чем-то вроде знамени. Маленьким, личным, никому не нужным, кроме него.

Шлем он пока не надевал — тот висел на поясе, притороченный рядом с щитом. Рейвен не любил шлемы. Они закрывали обзор, притупляли слух, делали его таким же, как все. В шлеме трудно было услышать шаги за спиной, трудно было уловить шёпот заклинания, трудно было чувствовать ветер и знать, откуда придёт опасность. Но теперь, когда Ops осталась только одна, а пополнить запас было негде, сталь становилась не роскошью, а необходимостью. Шлем был простой работы — сфера с забралом, на затылке — кожаный подклад, внутри — войлок, чтобы не отморозить уши. Забрало поднималось и опускалось на простом шарнире, и в поднятом положении не мешало обзору. На макушке — гребень, не для красоты, а для того, чтобы отводить удар. Рейвен примерял его перед уходом, стоя у пустого арсенала, и чувствовал себя запертым в железной клетке. Но клетка, которая спасает жизнь, — это не тюрьма. Это убежище.

Дорога вела его через Исмарк, и Рейвен думал о том, что знал об этой стране.

Исмарк был стар. Намного старше Вальтарии, намного старше гильдии. Когда-то здесь жили племена, которые не знали ни табличек, ни магии в том виде, в каком её понимали Высшие. Они поклонялись камням, деревьям, рекам — тому, что было вечным и неизменным. Они вырезали идолов из дерева, которые потом ставили на перевалах и у бродов, чтобы те охраняли путников. Они знали тотемы. Не как оружие, не как инструмент — как часть мира, такую же естественную, как снег зимой и листья весной.

Потом пришли Высшие.

Они принесли с собой порядок, дисциплину, таблички, которые превращали магию в ремесло. Они сказали: тотемы — это хаос, это опасность, это то, что мешает развитию. Они начали их уничтожать. Сжигали священные рощи, разбивали каменных идолов, вырубали деревья, которые помнили тысячелетия. Исмарк сопротивлялся, но Высшие были сильнее. Они не завоевали Исмарк — они его переделали. Сделали так, что исмаркцы сами забыли свои тотемы, сами стали стесняться своей древней веры, сами начали смотреть на священные рощи как на просто лес.

Но что-то осталось.

Исмаркские кузнецы до сих пор кладут в горн кусок руды, найденной в священных местах, и не могут объяснить, почему их сталь получается лучше. Исмаркские знахари до сих пор собирают травы в полнолуние, и не могут сказать, почему настойка из них действует сильнее. Исмаркские охотники до сих пор вешают над дверью медвежий череп, и не помнят, зачем это делали их деды, но чувствуют: дом без черепа — пустой дом.

Кольцо на плече вдруг встрепенулся, каркнул — коротко, тревожно — и ткнулся клювом ему в ухо.

Рейвен поднял голову.

Снегопад начал стихать. В сером небе, таком низком, что казалось — дотянись рукой, и достанешь, проступили редкие звёзды. Они были бледными, едва заметными, но они были — первые звёзды после долгого дня, и это был добрый знак. А впереди, сквозь завесу падающих хлопьев, угадывалось нечто, не похожее на лес.

Дым.

Тонкая нитка, поднимающаяся над верхушками сосен, почти вертикальная — ветер наконец утих. Дым был серым, почти белым, ровным — значит, топили хорошо, не жалели дров. Такие харчевни в Исмарке стояли на расстоянии дневного перехода одна от другой, и хозяева их были людьми особого склада: они умели молчать, умели смотреть сквозь тебя, умели не задавать лишних вопросов.

— Справа дым, — сказал Рейвен вслух. Голос прозвучал хрипло — он не разговаривал уже часов шесть, с тех пор как свернул с большого тракта на просёлок, решив, что в гильдии всё же хватит ума послать погоню по главной дороге. — Метров триста, может, чуть больше.

Кольцо каркнул. Это означало: «Давно пора, идиот».

Рейвен усмехнулся краем губ.

С вороном они понимали друг друга без слов. Не потому, что Кольцо был магическим — нет, обычный птенец, выкормыш, которого он когда-то подобрал под гнездом, разорённым кошкой. Просто тридцать лет одиночества приучают разговаривать даже с камнем, а с живой птицей — тем более. Кольцо отвечал. Не всегда так, как хотелось бы, но честно.

Он свернул с тракта.

Дорога, если это можно было назвать дорогой, виляла между соснами, и снег здесь был глубже — нетронутый, свежий, проваливающийся под ногами почти по колено. Под снегом чувствовались корни — толстые, узловатые, выпирающие из земли, как сплетённые пальцы великана. Рейвен чертыхнулся, вытаскивая ногу, и услышал, как Янтарик всхрапнул за спиной. Конь не одобрял.

— Ничего, — пообещал Рейвен. — Будет тебе овёс и тёплая конюшня.

Он соврал. Он понятия не имел, что их ждёт впереди. Но иногда ложь, сказанная уверенным голосом, работает лучше правды.

Харчевня стояла на отшибе, у самого леса, и выглядела так, будто её строили не для красоты, а для того, чтобы пережить зиму, весну, следующую зиму и, возможно, конец света, если до него дойдёт. Стены из толстого бревна — соснового, смолистого, почерневшего от времени и дождей. Брёвна были сложены в лапу, без остатка, так, чтобы ни одна щель не пропускала ветер, а углы были проконопачены мхом — старым, сухим, который только разбухал от влаги, запечатывая стены ещё плотнее. Крыша, крытая дранкой, придавленной сверху валунами, чтобы ветер не снёс — в Исмарке зимы такие, что даже камни летают, если их не придавить. На коньке крыши торчал флюгер — железный петух, проржавевший насквозь, но всё ещё вертящийся, указывающий направление ветра.

Ставни закрыты, но сквозь щели пробивается свет — тёплый, жёлтый, обещающий. Не магический — обычный, от масляных ламп или свечей, тот, который так хочется увидеть после долгого дня на морозе. Рейвен знал этот свет: он означал, что внутри есть люди, есть тепло, есть еда. И что на какое-то время можно перестать быть беглецом и стать просто путником.

Рейвен остановился на опушке, оглядывая двор. Ничего подозрительного. Сани, брошенные прямо в снегу — широкие, исмаркские, с высокими копыльями, чтобы не зарывались в сугробы. Несколько лошадей в загородке — крепкие, лохматые, исмаркские лошадки, привычные к морозу. Они стояли сгрудившись, мордами к ветру, и пар валил из ноздрей густыми клубами. Из трубы валит дым ровно, без рывков — значит, топят хорошо, не экономят. В Исмарке дрова не жалели — леса хватало, а замёрзнуть в собственном доме считалось позором.

Он шагнул вперёд.

Кольцо на плече встрепенулся, каркнул — уже не тревожно, скорее с облегчением — и снова нахохлился.

Дверь оказалась тяжёлой, обитой чем-то вроде войлока, а поверх — кожей. Рейвен толкнул её плечом, и внутрь вместе с ним ворвался клуб морозного воздуха, белый, плотный, почти осязаемый. Он расползся по полу, смешиваясь с теплом, и на секунду в харчевне стало туманно, как в бане.

В харчевне было шумно.

Не то чтобы там толпился народ — за столами сидело человек десять, не больше, но в замкнутом пространстве, прогретом печью до состояния парной, каждый звук казался громче. Кто-то спорил в углу, стуча кружкой по столу — голоса были низкими, исмаркскими, с гортанными выкриками, которые на слух южанина могли показаться руганью, но на самом деле были просто обычным разговором. Двое мужиков в кожухах резались в кости, негромко, но азартно — костяшки стучали по столу, и каждый бросок сопровождался то вздохом разочарования, то довольным кряканьем. У стойки сидел одинокий путник в дорожном плаще из добротной шерсти — южанин, судя по покрою, — и что-то втолковывал хозяину, размахивая руками.

Хозяин слушал с видом человека, который уже сто раз слышал эту историю и готов услышать её ещё сто, потому что работа есть работа.

Рейвен закрыл за собой дверь.

Звук — глухой, плотный — прокатился по зале, и на секунду стало тише. Несколько голов повернулись в его сторону. Оценили. Отметили. Вернулись к своим делам.

Хозяин — коренастый мужик с окладистой бородой, в которой уже серебрилась седина, — скользнул взглядом по фигуре вошедшего, задержался на секунду на шестопёре, на мече, на вороне, и лицо его не дрогнуло. Только бровь чуть приподнялась. Исмаркцы не любили чужаков с оружием, но уважали тех, кто умел им владеть. А этот, судя по снаряжению, умел.

— Путник, — сказал он. Не спросил, утвердил.

— Путник, — согласился Рейвен, подходя к стойке. — Мне бы угол сухой и миску горячего.

— Есть угол. — Хозяин кивнул в сторону свободного стола у печи, самого дальнего, в углу, где было теплее всего и откуда был виден весь зал. — И горячее есть. Похлёбка с мясом, хлеб, если доплатишь — сало и лук.

— Доплачу.

— Конь?

— Во дворе.

Хозяин кивнул, бросил взгляд на парня, который мыл кружки в углу:

— Ярл, прими лошадь. Овса дай, сена.

Парень кивнул, вытер руки о фартук и вышел, на ходу натягивая тулуп. Рейвен успел заметить, что парень был молод — лет семнадцать, не больше, — с ещё не пробившимися усиками и испуганными глазами. Исмаркские парни в таком возрасте уже считались взрослыми, но этот почему-то выглядел младше. Может, из-за того, что в харчевне работал, а не в лесу или в шахте.

Рейвен отсчитал монеты — не вальтарийские, исмаркские, которые успел поменять ещё в приграничье, когда пересекал границу под покровом ночи, у старого перевозчика, который брал втридорога, но не задавал вопросов. Исмаркские монеты были серебряными, с изображением сосны и топора на одной стороне и княжеского герба — медведя, стоящего на задних лапах, — на другой. Тяжёлые, с зазубренными краями, чтобы нельзя было обрезать. Рейвен положил их на стойку, и хозяин глянул, не пересчитывая — видимо, определил сумму на глаз, — спрятал в карман.

— Тарелку сюда неси, — сказал Рейвен и направился к печи.

Кольцо слетел с плеча на спинку соседнего стула, устроился, распушил перья и закрыл глаза. Вид у него был такой, будто он всю жизнь только и делал, что грелся у печей в исмаркских харчевнях, и ничего удивительного в этом нет.

Рейвен стянул перчатки — кожаные, на меху, с крагами, доходившими до локтя, — сунул их за пояс, снял капюшон.

Печь дышала жаром. Не тем резким, от которого начинает кружиться голова, а ровным, глубоким, каким топят в этих краях с осени до весны, поддерживая огонь день и ночь. Печь была сложена из речного камня — круглого, гладкого, который долго держал тепло и отдавал его мягко, без перепадов. Дрова в ней горели медленно, почти без пламени, тлели, и жар от них распространялся по всему помещению, пропитывая стены, пол, лавки, делая их тёплыми на ощупь.

Рейвен протянул руки к чугунной дверце, чувствуя, как тепло просачивается сквозь кожу, добирается до костей, выгоняет из них холод, въевшийся за долгие часы пути. Пальцы сначала онемели от тепла, потом начали покалывать — кровь возвращалась в замёрзшие сосуды, и это было почти больно, но Рейвен терпел. Он привык терпеть.

За спиной зашаркали сапоги. Хозяин принёс миску — глиняную, грубую, но чистую — и поставил на стол. В похлёбке плавали крупные куски мяса — видимо, говядина, тушёная до мягкости, — жир блестел на поверхности золотистыми кругами. Пахло можжевельником — исмаркцы всегда клали можжевельник в мясо, чтобы перебить запах, и чесноком, и ещё чем-то, чего Рейвен не мог определить — может, исмаркскими травами, которые здесь собирали в горах и сушили на зиму. Рядом легли ломоть хлеба, ещё тёплый, с хрустящей корочкой, и небольшая деревянная плошка с квашеной капустой, присыпанной клюквой.

— Сало будет, — сказал хозяин. — Сейчас Ярл принесёт.

Рейвен кивнул, не оборачиваясь.

Он взял ложку — деревянную, грубо вырезанную, но удобную, с длинной ручкой, чтобы не обжечь пальцы — и начал есть. Не спеша, сосредоточенно, как человек, который привык не упускать ни одной возможности восстановить силы. Похлёбка была густой, наваристой, пахла можжевельником и тимьяном, и каждый глоток отдавался теплом в груди, разгоняя остатки холода.

Рядом, на соседнем стуле, Кольцо открыл один глаз, посмотрел на миску, закрыл обратно.

— Тебе сала не дадут, — сказал Рейвен тихо.

Ворон обиженно промолчал.

Парень Ярл вернулся быстро, отряхивая снег с тулупа. В руках он нёс деревянную тарелку с тонко нарезанными ломтями сала, присыпанными солью и чёрным перцем.

— Лошадь принял, — доложил он хозяину. — Стоит спокойно. Седло снял, овса насыпал. В седельной сумке — дневник, — добавил он, понизив голос, но Рейвен услышал. У него был хороший слух. Один из тех, что спасают жизнь.

— Не трогай чужого, — равнодушно бросил хозяин. — Поставь сало.

Парень глянул на Рейвена — быстро, исподлобья — и поставил тарелку на стол. Потом скрылся за дверью в подсобку, и Рейвен слышал, как он там возится, переставляя что-то тяжелое.

Рейвен продолжал есть.

Он не спешил. Не суетился. В харчевне, где тепло и светло, где печь гудит и пахнет хлебом, где есть угол, где можно приткнуться и перевести дух, — в таких местах суетиться глупо. В таких местах нужно есть, пить и слушать.

Он слушал.

Спор в углу оказался ни о чём — два возчика не могли поделить, кто первым поведёт обоз через перевал, когда дорогу откроют. Один был коренастый, с красным лицом, второй — высокий, худой, с длинными усами. Они спорили вяло, без злобы, больше для порядка, чем всерьёз. Игроки в кости молчали, только костяшки стучали по столу — глухо, ритмично, успокаивающе. А вот южанин у стойки говорил громко, с южной экспрессией, размахивая руками так, будто от этого зависела его жизнь.

— Я тебе говорю, Торбранд, — вещал он, обращаясь к хозяину, который, судя по имени, был Торбрандом, — Лардол не остановится! Ты думаешь, им Вальтарии мало? Им всего севера мало! Они золото нашли, Торбранд, золото! Такими деньгами можно купить всё — армию, союзы, саму погоду, если надо!

— Золото не купит погоду, — спокойно ответил хозяин, протирая кружку. — И не купит исмаркскую зиму.

— Исмаркскую зиму, может, и нет, — южанин не сдавался, — а Вельегорье купит. Или возьмёт силой. Вальтария уже попробовала, вышла с карательным корпусом — и что? Разбили их лардольцы под Золотыми холмами так, что пыль пошла. Теперь Вальтария зубы зализала и сидит тихо. А Лардол — идёт.

Рейвен поднял глаза от миски.

Вельегорье.

Туда он и держал путь.

Торговец — а что это был именно торговец, Рейвен определил по дорожному плащу из добротной, но не местной шерсти, по вытертому кожаному кошельку на поясе, по манере говорить громко и уверенно, как человек, привыкший убеждать, — продолжал:

— В Лесной Марке сейчас только и разговоров что о лардольских посланниках. Ходят по ярмарке, присматриваются, цены спрашивают. А зачем, скажи мне, зачем Лардолу цены на зерно и лес? У них своего зерна — накормить полконтинента, леса — вырубить не вырубить. Им нужно другое. Им нужны дороги. Им нужны перевалы через северные горы. А Вельегорье — это ключ.

Торбранд поставил кружку на стойку, посмотрел на южанина с лёгким, почти отеческим снисхождением.

— Ты, Орландо, уже второй день мне про Лардол рассказываешь. А я тебе что говорю? Лардол далеко. Нам от них ни жарко, ни холодно.

— Пока далеко, — Орландо понизил голос, оглянулся на зал, и взгляд его на секунду зацепился за Рейвена. Заметил. Отметил. Но продолжил, чуть тише: — А как подойдут? Вельегорье между ними и нами. Падёт Вельегорье — и что? Исмарк следующий. Вы, северяне, думаете, что зима вас спасёт? Лардол тоже северяне. Они к зиме привычные.

— Свои же и будут, — усмехнулся кто-то из возчиков, не поднимая головы от костей. — Северяне северян и режут.

— Вот именно! — Орландо вскинул палец. — Именно! Северяне режут северян. А южане стоят в сторонке и смотрят. Потому что нам-то что? У нас свои заботы. У нас Солантия, Маркания, Флориана — у нас там такое творится, что лардольское золото по сравнению с этим — детские игрушки.

Рейвен отложил ложку.

Орландо дель Монте. Имя знакомое. В портовых тавернах Гальваноа торговцы часто упоминали его — капитан дальнего плавания, который ходил в Брегантию, во Фьордланд, даже до Серебряных Островов, говорят, добирался. Потом осел на суше, занялся торговлей, но море, видимо, не отпустило — плащ у него был дорожный, но сшит на манер морского, с широкими плечами и капюшоном, который закрывал лицо от ветра.

— Сало принесли, — сказал подошедший Ярл, ставя перед ним тарелку.

— Спасибо.

Рейвен взял кусок хлеба, положил сверху сало, откусил. Жир таял на языке, смешиваясь с кисловатым привкусом ржаного хлеба. Просто. Сытно. То, что нужно после дня на морозе.

Он жевал медленно, глядя в окно. Ставни были закрыты, но щель между ними и косяком давала полоску серого — уже темнело. Зимний день короток, а в Исмарке короче, чем где-либо. Солнце здесь вставало поздно, садилось рано, и между этими событиями был только серый, молочный свет, который не грел, но хоть как-то освещал дорогу.

Кольцо на спинке стула вдруг открыл оба глаза, повернул голову к стойке и издал короткое «кар».

Рейвен не обернулся.

Он знал: ворон чует что-то, чего не чует он. Или кого-то.

Орландо, между тем, покинул стойку и теперь стоял у его стола, держа в руках кружку.

— Место свободно? — спросил он, не дожидаясь ответа, уже плюхаясь на лавку напротив.

— Свободно, — сказал Рейвен.

Кружка у Орландо была почти полная, но сам торговец был изрядно навеселе. Не пьян — близко к тому. Глаза блестели, жесты стали шире, голос — громче. Но в Исмарке это не считалось пороком. Здесь пили много, пили часто, и умели держать себя даже после третьей кружки.

— Я — Орландо, — представился он, протягивая руку. — Орландо дель Монте, капитан дальнего плавания. Ну, бывший капитан. Сейчас так, торговля понемногу. А вы?

Рейвен пожал руку. Ладонь у торговца была мягкая, но с мозолями — не только от пера, работал, видимо, и руками.

— Рейвен.

— Рейвен? — Орландо приподнял бровь. — Имя что надо. Сразу понятно — северянин. Хотя нет, — он прищурился, разглядывая лицо собеседника, — не северянин. Глаза не те. Или северянин, но не здешний. Вальтариец?

— Бывший.

— Бывший вальтариец? Это интересно. — Орландо хлебнул из кружки, поморщился — пиво в Исмарке было крепким, тёмным, горьковатым, не южное баловство с мёдом. — Бывших вальтарийцев сейчас много. Особенно после того, как их корпус разбили под Золотыми холмами. Многие оттуда разбежались, кто куда. Вы, случаем, не из военных?

— Не из военных, — сказал Рейвен, беря ещё кусок сала. — Так, наёмничал понемногу.

— Наёмничал, — Орландо кивнул, как будто это объясняло всё. — По лицу видно. И по ворону. Вороны — птицы умные. Я, знаете, в плаваниях много их видел. На кораблях держат иногда. Говорят, беду чуют. — Он глянул на Кольца, но ворон даже не открыл глаза. — Ваш, похоже, чует только тепло печи.

— Ему сегодня досталось, — сказал Рейвен. — Ветер был сильный.

— О да, — Орландо хлебнул ещё. — Ветер. Я этот ветер помню. Четыре дня назад через перевал шёл, чуть не замёрз. Хорошо, обоз попался, исмаркские купцы, они знают, что делать. Зарылись в снег, лошадей в круг поставили, переждали. Я думал — всё, конец мне. А они — нет, привычные.

Он отодвинул кружку, положил локти на стол, приблизился к Рейвену с видом заговорщика.

— А вы, Рейвен, куда путь держите, если не секрет?

— В Вельегорье.

Орландо присвистнул.

— В Вельегорье. Ну, смелый вы человек. Или отчаянный. Или и то, и другое. — Он понизил голос: — Вы знаете, что там сейчас творится?

— Догадываюсь.

— Война на пороге, вот что. Лардол уже войска к границе подтягивает. А Вельегорье — оно, знаете, особое. Там не как у нас. Там Солнечный культ, там охотники на ведьм, там каждый второй — если не маг, то подозреваемый в магии. А вашего брата, — он кивнул на шестопёр и меч, — наёмников, там не очень жалуют. Свои дружины есть, зачем им чужие?

— Меня наймут, если я нужен, — спокойно сказал Рейвен.

— О, это да, — согласился Орландо. — Хорошего наёмника везде наймут. А вы хороший?

— До сих пор жив.

Торговец рассмеялся — громко, заразительно, хлопнув ладонью по столу.

— Нравитесь вы мне, Рейвен. Редко встретишь человека, который так просто говорит о вещах. Обычно все: «я великий воин», «я победил трёх драконов», «я пил с самим князем». А вы — «до сих пор жив». И это, знаете, убедительнее.

Он отхлебнул пива, крякнул.

— Вот что я вам скажу, Рейвен. В Вельегорье сейчас идти — дело рискованное. Не из-за войны даже. Война — она понятна. Пришли, взяли, ушли. А там… — он помялся, подбирая слова, — там что-то другое. Слухи ходят. Про то, что в глухих лесах, где Солнечный культ не достаёт, старое просыпается.

Рейвен поднял взгляд.

— Старое?

— Ну, — Орландо понизил голос почти до шепота, — тотемы. Вы слышали про тотемы?

— Слышал.

— Вот. Говорят, в Вельегорье их ещё можно найти. В Чернолесье, в Медвежьих землях, а некоторые — прямо под носом у культа, в заповедных рощах, куда никто не ходит, потому что боятся. Солнечники их, конечно, уничтожают, где найдут. Но полностью выжечь не могут. Лес большой. А тотем — он, знаете, если спрятан хорошо, может веками ждать.

Он отпил пива, облизал губы.

— Я, знаете, много где бывал.

Он потянулся, откинулся на спинку лавки, заложил руки за голову, принимая позу рассказчика, который знает, что его будут слушать.

— В Валисе, например, — порты, корабли со всего света, артефакты, каких вы и не видели. Там таблички продают на каждом углу, как хлеб. Валисийцы — они особенные. У них нет Высших, нет гильдии, нет Совета. Каждый сам себе маг, если может позволить. Купил табличку — пользуйся. Закончилась — купи следующую. И никто не спрашивает, откуда у тебя деньги, зачем тебе магия и не опасен ли ты для окружающих. Валис — это базар, Рейвен. Самый большой базар на континенте. Там можно купить всё: от иголки до артефакта древних. И всё будет настоящее. Или почти настоящее.

— В Солантии, говорят, ещё проще, — сказал Рейвен, чтобы поддержать разговор.

— Солантия, — Орландо поморщился. — Солантия — это другое. Там магия — это наука. Академии, степени, экзамены. Чтобы получить табличку, нужно сдать три десятка экзаменов, доказать, что ты не дурак и не маньяк. А потом ещё платить налог, потому что магия в Солантии — это доходная статья. Но таблички там хорошие, надёжные. Не то что в Валисе, где продавец может всучить тебе подделку, и ты узнаешь об этом только в бою, когда твоя Ignis вместо огня выдаст облачко дыма.

— А в Кхараде? — спросил Рейвен.

— Ах, Кхарад, — Орландо мечтательно закатил глаза. — Вот где древняя сила. Город в скалах, Рейвен. Вы когда-нибудь видели, чтобы город рос из камня, как дерево из земли? Улицы — это террасы, вырубленные в граните. Дома — это пещеры, расширенные и укреплённые так, что не отличить от естественных. Мосты висят над пропастями, и никто не знает, как они держатся — то ли магия, то ли древнее искусство, которое кхарадцы унесли с собой.

— Я слышал, они руны на скалах вырезают, — сказал Рейвен.

— Вырезают, — подтвердил Орландо. — Такие, что Высшие завидуют. Но Кхарад закрыт для чужаков. Я только издали видел, с перевала. Город в скалах, мосты висят над пропастью, и вся гора будто живая, дышит. Может, и дышит. Кто ж их разберёт, этих горных мастеров. Говорят, они знают секрет вечной стали — той, что не ржавеет, не тупится, не ломается. Но держат его в тайне, передают от отца к сыну, от мастера к ученику.

— А в Торнхейме? — спросил Рейвен.

— О, Торнхейм! — Орландо оживился. — Там фьорды, Рейвен. Узкие, глубокие, с чёрной водой, которая отражает скалы, и кажется, что ты плывёшь между двумя стенами, которые вот-вот сомкнутся. Скалистый берег, вода чёрная, глубокая. Школа навигации лучшая на западном побережье. Я сам у них два года ходил, учился. Суровые ребята, торнхеймцы. Скажут — сделаешь. Не скажут — сам догадайся, а то и по шее может прилететь. Зато из их гаваней корабли уходят в Брегантию, во Фьордланд, даже до Серебряных Островов доходят. А там, говорят, такие богатства, что нашему брату и не снились.

— Брегантия, — повторил Рейвен. — Это где пираты?

— Бывшие пираты, — поправил Орландо с достоинством. — Теперь легальные торговцы. Но нрав, знаете, остался. Весёлые ребята, любят чужаков с деньгами. Приедешь в Брегантию — всё тебе: вино, женщины, песни до утра. А утром просыпаешься — и кошелёк пуст. Но если умеешь торговаться, можно и самому кого-нибудь обставить. Я там раз… — он замялся, усмехнулся. — Ну, неважно. Главное, что Брегантия сейчас — ворота на запад. Через неё идут артефакты с Серебряных Островов, из Валиса, даже из Атлантиса, если верить слухам.

— Атлантис — легенда, — сказал Рейвен.

— Легенда? — Орландо поднял палец. — Вот вы, северяне, все так говорите. А я видел в тумане, в открытом море, город на островах. Белые стены, высокие башни, и туман над ними такой плотный, что корабли проходят мимо и не замечают. Может, померещилось, конечно. Семь дней в море, без сна, без нормальной еды — чего только не привидится. Но я знаю капитанов, которые клянутся, что Атлантис существует. И что там хранятся такие знания, какие Высшим и не снились.

Кольцо на спинке стула открыл один глаз, посмотрел на Орландо, закрыл обратно. Ворону было всё равно на Атлантис.

— А вы, Рейвен, — Орландо наклонился ближе, — что скажете? Вы в Вельегорье идёте, а там до Чернолесья рукой подать. Слышали, что в Чернолесье деревья живые? Сами ходят, сами думают. Лес старше любого королевства. И там, говорят, тотемы сохранились. Такие, что любая табличка по сравнению с ними — детская игрушка.

— Слышал, — сказал Рейвен. — И про Тёмный Бор слышал. Туда вообще не ходят.

— А вот это правильно, — Орландо серьёзно кивнул. — Тёмный Бор — это не место для живых. Я одного купца знал, который решил туда сунуться за древними артефактами. Вернулся через месяц, седой, заикается, и половины груза не досчитался. Говорил, что лес с ним разговаривал. Что корни из-под земли тянулись, не пускали. А на третий день он проснулся, а вокруг — ни деревьев, ни тропы, только снег и тишина. И так три недели, пока не вышел к людям.

— Мог и не выйти, — сказал Рейвен.

— Мог, — согласился Орландо. — Поэтому я туда не суюсь. Я человек осторожный. Живу — и слава богам. — Он допил пиво, поставил кружку на стол. — А вы, Рейвен, я смотрю, человек бывалый. И снаряжение у вас… — он покосился на кольчугу, проступавшую под плащом, на шестопёр, на щит с вороном. — Не из бедных, а? Вальтарийское? Кхарадское?

— Всякое, — уклончиво сказал Рейвен.

— Ну-ну, — Орландо не настаивал. — Ваше дело. Только скажу: в Вельегорье сейчас не только лардольцы опасны. Охотники там шастают. Не те, что на зверя, — те, что на людей. Говорят, кто-то богатый нанял целую свору — ищут одного беглеца из Вальтарии. Может, наёмника, может, вора — не знаю. Но вы, с вашим лицом и с вашим вороном, — он усмехнулся, — очень похожи на того, кого ищут.

Рейвен не дрогнул.

— Я похож на многих, — сказал он.

— Может, и так, — Орландо пожал плечами. — Может, и так. Просто я бы на вашем месте не задерживался. Исмарк — маленькая страна. Слухи здесь расходятся быстро.

Он поднялся, потянулся, хрустнув спиной.

— Ладно, Рейвен. Мне завтра рано вставать, обоз на юг идёт, я с ними. В Лесную Марку, если интересно, — там сейчас ярмарка. Чего только нет: от зерна до древних карт. Если карты нужны, спросите у купцов из Торговой Ганзы. У них всё честно, без обмана. Ну, почти без обмана.

— Лесная Марка, — сказал Рейвен. — Говорят, там можно купить всё.

— Всё, — подтвердил Орландо. — И даже то, чего не купишь больше нигде. Таблички, артефакты, информацию. Только за информацию там дерут три шкуры. Но если знаешь, кого спросить, — найдёшь и дёшево, и сердито.

Он кивнул на прощание и пошёл к стойке, где Торбранд уже наливал ему новую кружку — или ту же самую, Рейвен не разглядел.

Рейвен думал о Лесной Марке, пока жевал хлеб.

Лесная Марка была странным местом — ничьей землёй, которая лежала на стыке четырёх государств: Исмарка, Вельегорья, Вальтарии и Лардола. Формально она считалась независимой, но на деле ни один князь не признавал её власти, и сама Марка была скорее понятием, чем территорией — сеть торговых путей, перевалов, долин и лесов, где главным законом был кошелёк.

Правили там не князья и не Советы, а Торговая Ганза — союз купцов, который собирал налоги, нанимал стражу и вершил суд. Ганза была старше большинства королевств на континенте — говорят, её основали ещё до того, как Высшие пришли к власти, и с тех пор она пережила войны, эпидемии, падение империй и даже попытки самих Высших её приструнить. Но Ганза выстояла, потому что у неё было то, что нужно всем: деньги, товары и дороги, по которым эти товары двигались.

Столицей Марки был город Торжок — огромный, шумный, многоярусный, построенный на берегу реки, которая летом была судоходной, а зимой превращалась в ледовый тракт. Там были кварталы для каждой нации: исмаркский — с бревенчатыми домами и банями, вальтарийский — с каменными особняками и арсеналами, лардольский — с высокими башнями и железными крышами. И южный квартал, где жили купцы из Солантии, Маркании, Флорианы — тех мест, где зима была короткой, а лето — жарким и душным.

Торжок славился своей ярмаркой, которая длилась с осени до весны, пока дороги были твёрдыми, а снег не мешал обозам. Туда съезжались купцы со всего континента, и чего только там нельзя было купить! Вальтарийские таблички, исмаркские меха, лардольскую сталь, южные вина, восточные специи, северную рыбу, западные артефакты. И ещё то, что не продавалось больше нигде: древние карты, запрещённые книги, секретные сведения, информация, которая стоила дороже любого золота.

Рейвен подумывал заглянуть в Торжок, если дорога приведёт. Не за табличками — у него их было достаточно, чтобы дойти до Вельегорья и вернуться. Не за оружием — его снаряжение было лучше того, что продавали на ярмарках. Не за информацией — у него был дневник Мицелида, и в нём было больше правды, чем в любой сплетне, которую можно было купить в портовых кабаках.

Но Торжок был местом, где можно было затеряться. Где погоня, если она шла по его следу, могла потерять его из виду. Где можно было сменить лошадь, купить припасов, перевести дух и двинуться дальше, уже по другой дороге, в другом плаще, с другой легендой.

И ещё — в Торжке можно было узнать, кто его ищет. Кто нанял охотников, о которых говорил Орландо. Гильдия? Сын Звёзд? Или кто-то третий, о ком он ещё не знал?

Кольцо на спинке стула открыл глаза, посмотрел на хозяина.

— Слышал? — тихо спросил Рейвен.

Ворон каркнул. Один раз. Коротко.

Это означало: «Слышал. И тебе советую слушать».

Рейвен допил пиво, доел хлеб с салом, убрал со стола перед собой — привычка, оставшаяся с первых лет в гильдии, когда каждый лишний след мог стоить жизни. Потом поднялся, взял со спинки стула Кольца, посадил на плечо.

— Ярл, — позвал он, подходя к стойке. — Сколько с меня?

— За еду и ночлег — три исмаркские марки, — сказал Торбранд, не поднимая головы. — Конь — ещё одну.

Рейвен отсчитал монеты. Четыре серебряных кружка с изображением сосны и топора. Положил на стойку.

— Спасибо, — сказал.

— Ночуй в дальнем углу, — бросил Торбранд. — Там теплее. И ворону скажи, чтобы не гадил, где не надо.

— Скажу.

Рейвен прошёл в угол, где на широкой лавке уже лежала овчина — простая, грубая, но чистая. Сел, прислонившись спиной к стене. Кольцо сполз с плеча, устроился у него на коленях, закрыл глаза.

В зале гомонили. Возчики наконец договорились, кто поведёт обоз первым — краснолицый, видимо, уступил, потому что его голос больше не звучал в споре. Игроки в кости разошлись, один — с выигрышем, другой — с пустым кошельком, но без злобы. В Исмарке проигрыш в кости не считался обидой — считалось, что удача сама выбирает, к кому прийти. Орландо у стойки что-то доказывал Торбранду, размахивая руками, и хозяин, кажется, уже не слушал, просто кивал, чтобы отстал.

Рейвен закрыл глаза.

Дневник Мицелида лежал в седельной сумке. В нём — карта тотемов. В нём — слова, которые он перечитывал уже сотню раз: «Рейвен, если ты читаешь эти слова, значит, я уже мёртв».

Мицелид был мёртв.

Дэриан убил его табличкой Mors, думая, что это Stasis. Дэриан, лучший друг, который теперь, наверное, проклинает себя и ждёт, когда гильдия пошлёт его исправлять ошибку.

Рейвен не знал, что будет, когда они встретятся. Знал только, что встретятся обязательно.

Сын Звёзд не отпустит.

Гильдия не отпустит.

Охотники, о которых говорил Орландо — кто бы их ни нанял, Сын Звёзд или Совет, — они уже идут.

Но он тоже идёт.

Вельегорье, сестра, тотемы, ответы.

Или смерть.

Он провёл рукой по кольчуге, ощущая под пальцами холодное, плотное плетение. Непривычная тяжесть всё ещё давила на плечи, но теперь это было не раздражение, а напоминание. Он больше не мог полагаться на Ops. Он больше не мог рассчитывать на гильдию. Теперь его защита — сталь и дерево, его оружие — шестопёр и меч, его щит — ворон с расправленными крыльями, выжженный на коже.

Он справится.

Он всегда справлялся.

Рейвен открыл глаза, посмотрел в щель между ставнями, где уже совсем стемнело. Снег, кажется, перестал. Ветер стих. В харчевне было тепло, пахло хлебом и дымом, и где-то в углу кто-то тихонько напевал — старую песню, на исмаркском, про то, как уходит зима, а за ней приходит весна, а за весной — снова зима. Вечный круг, как в этом краю.

Кольцо на коленях вздохнул во сне.

Рейвен прикрыл глаза и позволил себе провалиться в темноту, зная, что проснётся от любого шороха, любого движения, любого чужого взгляда.

Так он научился спать.

Так он и выжил.

Утро пришло не с рассветом — в Исмарке зимой рассвета почти не было, только серый свет разливался по небу, делая снег синим, а тени — длинными и чёткими.

Рейвен открыл глаза за мгновение до того, как хозяин начал двигаться по харчевне. Старая привычка: спать вполглаза, просыпаться от смены дыхания в помещении, от запаха дыма, когда в печь подбрасывают дрова. Он лежал неподвижно, слушая, как Торбранд возится у печи, как Ярл вносит охапку дров, как кто-то из возчиков храпит на дальней лавке.

В харчевне было тихо. Возчики ещё спали, укрывшись тулупами прямо на лавках. Орландо, судя по пустой кружке и свернутому плащу, ушёл к себе или в обоз — неважно.

Рейвен осторожно снял Кольца с коленей, положил на овчину. Ворон не проснулся, только клюв спрятал глубже в перья.

Он поднялся.

Тело затекло от непривычной позы — он не спал в броне уже много лет, с тех пор как перестал брать сталь на задания. Кольчуга давила на плечи, стёганая куртка под ней промокла от пота, и холод пробирался сквозь ткань, напоминая, что он всё ещё в Исмарке, всё ещё в пути, всё ещё беглец. Он потянулся, хрустнув шеей, разминая затёкшие мышцы, и направился к выходу.

Дверь поддалась тяжело — за ночь её приморозило, и пришлось толкнуть плечом, чтобы выйти наружу.

Мороз ударил в лицо.

Хороший, крепкий мороз, какой бывает только в середине зимы, когда снег скрипит под ногами, а воздух становится почти осязаемым — плотным, хрустальным, обжигающим ноздри. Рейвен глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом, и пошёл к конюшне.

Янтарик встретил его тихим всхрапом.

Конь стоял в дальнем деннике, мордой к выходу, и смотрел на хозяина тёмным, спокойным глазом. Сено, которое Ярл бросил в ясли, было наполовину съедено. Овёс — вылизан дочиста. Рейвен провёл рукой по конской шее, проверяя, не замёрз ли, не продрог ли за ночь. Янтарик был тёплым, под короткой зимней шерстью ходили живые мышцы.

— Молодец, — сказал Рейвен. — Хороший конь.

Он зачерпнул из ведра овса, насыпал в торбу, повесил на морду. Пока Янтарик ел, проверил сбрую, седло, сумки. Дневник был на месте. Карты — на месте. Таблички, которые он оставил в специальном кармане под седлом, — на месте. Всё было на месте.

Он вышел из конюшни и столкнулся с Ярлом.

Парень тащил из сарая охапку сена, заросший, сонный, но уже в тулупе и рукавицах. Увидел Рейвена, кивнул.

— Конь хороший, — сказал Ярл. — Не замёрз?

— Нет. Спасибо, что овса не пожалел.

— Хозяин велел. — Парень сбросил сено в ясли, поправил. — Вы далеко собрались?

— В Вельегорье.

Ярл покосился на него, помолчал.

— Дорога через Перевал Сломанных Сосен. Другая — через Гнилой Мост, но туда сейчас лучше не соваться. Там третьего дня чужаков видели.

Рейвен напрягся.

— Каких чужаков?

— Не знаю. — Ярл пожал плечами. — В плащах, с оружием. Спрашивали про человека с вороном.

Тишина повисла между ними, плотная, как утренний мороз.

— И что вы сказали? — спросил Рейвен.

Ярл посмотрел на него снизу вверх. Парню было лет семнадцать, не больше, но глаза у него были уже взрослые — усталые, с прищуром человека, который привык смотреть на мир без иллюзий.

— А ничего, — сказал он. — Не видели мы тут никого с вороном. У нас вороны только на помойках, а так — птица редкая.

Рейвен достал из-за пояса монету — серебряную, исмаркскую, с сосной и топором — и протянул парню.

— За молчание.

Ярл посмотрел на монету, потом на Рейвена. Взял. Спрятал за щеку, как делают исмаркцы, когда хотят сохранить плату, чтобы не светить кошельком.

— Я ничего не видел, — повторил он. — И вы меня не видели.

— Договорились.

Рейвен вернулся в харчевню.

Орландо уже был там — сидел за столом, который вчера занимал Рейвен, и завтракал. Перед ним стояла миска с кашей, ломоть хлеба, кружка горячего — не пива на этот раз, травяного отвара, пахнущего мятой и чем-то ещё, неуловимо южным. Может, мелиссой, а может, чабрецом — в Исмарке таких трав не росло, их привозили из-за гор.

— Рейвен! — торговец махнул рукой. — Садитесь. Каша здесь отличная, с маслом. Я себе вторую порцию взял.

Рейвен сел напротив.

Ярл, уже вернувшийся в харчевню, принёс ему миску и кружку, не глядя в глаза. Монета, видимо, уже перекочевала из-за щеки в тайник.

Каша была густой, пшённой, с топлёным маслом и горстью сушёных ягод — клюквы и брусники, которые здесь собирали осенью, заливали мёдом и хранили в погребах всю зиму. Рейвен ел молча, чувствуя, как тепло растекается по телу, добирается до замёрзших пальцев, до плеч, оттянутых кольчугой.

Орландо, как и вчера, говорил.

— Я в Лесную Марку иду, — рассказывал он, жуя. — Там сейчас ярмарка, самый сезон. Купцы со всего континента съезжаются. Из Солантии, из Флорианы, даже из Аурелии — а она, вы знаете, почти отрезана Лардолом от торговых путей, но купцы всё равно пробиваются. Хитрые, юркие, как ужи.

— Аурелия, — сказал Рейвен. — Говорят, Лардол перекрыл ей дороги.

— Перекрыл, — кивнул Орландо. — Теперь аурелийцам приходится через горы возить товары, через Вельегорье. Дорого, долго, опасно. Но везут. Потому что у них то, что нигде больше не купишь: травы, снадобья, редкие алхимические составы. Я сам у одного аурелийца купил настойку от лихорадки — помогло, когда в болотах простудился.

— А что в Лесной Марке сейчас покупают?

— Всё, — Орландо развёл руками. — Лардольцы скупают старые карты и навигационные приборы. Зачем им карты, когда у них свои, новые, лучше? Не знаю. Но скупают, и не жалеют золота. А вальтарийцы, наоборот, продают. У них после войны денег нет, арсеналы пустые, таблички на вес золота уходят. В Солантии сейчас цены на Ignis и Glacies взлетели — в три раза дороже, чем в прошлом году.

— А в Вельегорье?

Орландо покосился на него, усмехнулся.

— В Вельегорье, Рейвен, всё сложно. Там таблички под запретом. Солнечный культ говорит: магия — от лукавого, истинная сила — в свете и вере. А сами, я слышал, таблички копят. Для важных случаев. Для войны.

— Для войны с Лардолом?

— Для войны с кем угодно. — Орландо допил отвар, поставил кружку. — Вы, Рейвен, слушайте, что я вам скажу. В Вельегорье сейчас три силы: князь, культ и старые роды. Князь хочет сохранить власть, культ хочет уничтожить всех, кто не молится Солнцу, а старые роды… они помнят тотемы. И, говорят, ищут их. Так что если вы идёте в Вельегорье, решите сразу: вы за кого? За князя? За культ? Или вы сами по себе?

— Сам по себе, — сказал Рейвен.

— Сам по себе, — Орландо кивнул, словно ожидал этого ответа. — Тогда будьте осторожны. Вельегорье не любит одиночек. Особенно таких, как вы. С оружием, с вороном, с глазами, которые видят больше, чем надо.

Он поднялся, отодвинул лавку.

— Мне пора. Обоз уходит через час, а я ещё не собрался. — Он протянул руку. — Спасибо за компанию, Рейвен. Может, встретимся в Лесной Марке?

— Может быть, — сказал Рейвен, пожимая ладонь.

— Тогда держитесь южного тракта. Там безопаснее. И, — Орландо понизил голос, — не доверяйте тем, кто слишком громко молится. У них всегда что-то за пазухой.

Он кивнул, повернулся и вышел из харчевни, хлопнув дверью.

Рейвен остался за столом.

Он допил отвар, доел хлеб, облизал ложку. Потом поднялся, подошёл к стойке.

— Сколько с меня? — спросил он.

— За завтрак — две марки, — сказал Торбранд.

Рейвен отсчитал монеты, положил на стойку. Хозяин забрал их, не пересчитывая.

— Хороший конь у тебя, — сказал Торбранд. — Береги его.

— Обязательно.

Рейвен надел шлем.

Мир изменился. Забрало сузило обзор, звуки стали глуше, дыхание — громче, металлическое, отдающееся в ушах. Он поправил ремни, подтянул завязки, чувствуя, как сталь ложится на плечи, добавляя ещё несколько фунтов к и без того непривычной тяжести. В шлеме было тесно, но он знал, что со временем привыкнет. Или не привыкнет, но выбора у него нет.

Кольцо на плече каркнул — коротко, вопросительно.

— Ничего, — сказал Рейвен. — Привыкну.

Он вышел на улицу.

Снег перестал. Небо было серым, но светлым, обещающим если не солнце, то хотя бы не снегопад. Дым из трубы поднимался прямо вверх — ветер стих совсем. На востоке, там, где небо чуть светлело, можно было разглядеть очертания гор — тёмные, тяжёлые, покрытые лесом до самой вершины.

Янтарик уже ждал у коновязи, оседланный, с притороченными сумками. Ярл, видимо, позаботился. Рейвен проверил подпруги, затянул, подтянул. Потом достал из-под седла дневник Мицелида — просто чтобы убедиться, что он на месте, что страницы не выпали, что чернила не расплылись от сырости. Кожаная обложка была холодной на ощупь, но под ней чувствовалось тепло — то же самое, что и в первую ночь, когда он держал дневник в руках.

Дневник был на месте.

Рейвен сунул его обратно, взлетел в седло. Кольцо перелетел с плеча на луку седла — там было его обычное место в дороге. Он оглянулся на харчевню.

Торбранд стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел ему вслед. Ничего не сказал. Только кивнул.

Рейвен кивнул в ответ.

— Пошли, — сказал он Янтарику, и конь шагнул вперёд, вынося его со двора на дорогу, к лесу, к перевалу, к Вельегорью.

Снег под копытами скрипел. Кольцо на луке сидел тихо, нахохлившись. За спиной оставался Исмарк — маленькая харчевня, болтливый торговец, молчаливый хозяин, парень, который не видел человека с вороном.

Впереди был только путь.

Рейвен вдохнул морозный воздух, чувствуя, как сталь кольчуги оттягивает плечи, как шлем давит на виски, как таблички глухо позвякивают под плащом.

Новые ощущения.

Новая жизнь.

Он усмехнулся краем губ — там, под забралом, где никто не видел, — и пришпорил коня.

Кольцо каркнул — трижды, протяжно.

Может, просто от холода. А может, знак.

Рейвен не гадал. Он ехал вперёд.