Артефактум: Цветок Черноцвета

Эпиграф
**Из «Краткой Галинейской энциклопедии антропологических дихотомий» Кариена Вольцебахноста, том пятый.

«При анализе протомагических генеалогий выделяются две апокрифические группы.

**Консерваторы** — организмы с аномально низкой метаболической и ментальной энтропией. Их морфогенез приближался к статичному совершенству, а психосоматическая связь исключала саму идею трансмиграции сознания.

**Диссипаторы** — носители хронического энергетического дисбаланса. Внутренняя генерация силы систематически разрушала биологический субстрат, создавая цикличную потребность в смене носителя.

Гипотетический конфликт групп был онтологически предопределен. Консерваторы воплощали принцип сохранения формы, Диссипаторы — принцип разрушительного обновления. Сосуществование столь антитетичных моделей в рамках одной экосистемы представляется биомагической невозможностью.

*Прим. ред.: Спекуляции о рецидивах данных признаков в современных популяциях изъяты как ненаучные.*»

Пыль в подземных архивах «Артефактума» имела вкус поражения. Рейвен вдохнул этот затхлый воздух, чувствуя, как мельчайшие частицы оседают на языке — серые и безжизненные. Он не искал знаний. Он искал трещину в официальной истории гильдии. После Утёса Скорби мир перестал быть цельным. В нём появились швы, и один из них проходил прямо через его собственную память, через сны, в которых он снова и снова терял счёт убийствам, через холодный металл клинка, который теперь носил на себе след чего-то иного.

Стопки фолиантов и скоросшивателей с отчётами образовывали вокруг него хлипкие баррикады. «Казуистика аномальных проявлений в пограничных землях», «Отчёт комиссии по расследованию инцидента в Галерее Молчащих Статуй» — всё это было словесной шелухой, предназначенной для того, чтобы скрыть суть, а не раскрыть её. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами от бесчисленных схваток, провели по корешку кожаного тома. Он оставил на нём чёткий след, будто метку: «Здесь был я. И не нашёл ничего».

Скрип дерева раздался прямо над его ухом. Не стул. Жёрдочка.

На специальной подставке, привинченной к краю стола, сидел Кольцо. Ворон был существом из абсолютно иной реальности — плотной, осязаемой, лишённой метафизического подтекста. Его перья отливали синеватым глянцем в тусклом свете магических шаров, плавающих под потолком. Сейчас птица методично, с почти фанатичной точностью чистила маховое перо на левом крыле. Каждое движение клюва было отточенным, экономичным. Ничего лишнего.

— И что, находишь? — тихо спросил Рейвен, не ожидая ответа.

Кольцо остановилось, повернуло голову почти на 180 градусов и уставилось на него одним круглым, чёрным глазом. В этом взгляде не было ни ума, ни глупости. Была лишь тотальная внимательность. Рейвен потянулся и провёл пальцем по гладкой голове птицы. Кольцо слегка наклонилось, принимая ласку. Он научил его не просто трюкам. Он вложил в птицу часть своего собственного, отточенного годами одиночества внимания. Кольцо не чувствовало магию, как чуток. Но оно видело её последствия: искажение света вокруг активного артефакта, лёгкую дрожь в воздухе перед выбросом силы, нездоровый блеск в глазах того, кто слишком долго держал в руках проклятую реликвию. Ворон был его живым детектором лжи на физическом уровне. После бесконечного кошмара временной петли, где единственной константой был он сам и его клинок, это безмолвное, верное присутствие стало якорем.

Он вспомнил тот день, несколько месяцев назад, в дождливом портовом городишке. Контракт на мелкого вымогателя, наложившего на торговцев «проклятие гнилых вёдер». Нелепая, скучная работа. Наградой, помимо мешка серебра, стал полумёртвый птенец ворона, которого держали в клетке для атмосферы в логове мошенника. Рейвен, обычно равнодушный ко всему, что не могло помочь ему выжить, вдруг не смог пройти мимо. Может, из-за взгляда — такого же пустого и выжженного, каким был его собственный по ночам. Он выходил птицу, склёвывающую кусочки вяленого мяса с его ладони, а потом научил её всему, что знал сам о наблюдении, о терпении, о беззвучном движении. Имя пришло само — Кольцо. Не из-за чего-то на его лапе. А потому, что птица замкнула разорванный круг его одиночества. Стала тем самым тихим звеном, которое связывало его с миром, не требуя ни слов, ни объяснений.

Дверь в архив с протяжным, жалостливым скрипом отворилась, разрезая тишину.

— Ну что, наш гробовщик, откопал себе вечный покой среди бумаг? — раздался голос Дэриана.

Он вошёл, раздвигая воздух, как корабль носом волну. На нём был новый камзол из тёмно-синего бархата с серебряной отстрочкой — явно не казённая выдача, а личная прихоть. Дэриан любил красивую жизнь, как любит её азартный игрок: не для обладания, а для процесса. Но сегодня его привычная, лёгкая как пена улыбка казалась нарисованной. В уголках глаз затаилась усталость, а в привычной развязности движений — напряжение.

— Мардюк собирает, — продолжил он, опускаясь на стул напротив. Стул жалобно заскрипел под его весом. — В главном зале. Час. Всех «ценных активов». — Он снова сделал эти неуловимые кавычки в воздухе. — Пахнет не просто вылазкой. Пахнет… переброской всех сил на один рубеж. По коридору бегали кладовщики с пачками табличек на погрузку. Видел ящики с припасами на три месяца. Это не охота. Это экспедиция.

Рейвен медленно закрыл книгу перед собой. Звук был громким в затхлой тишине архива.

— Куда?

— Пока молчок. Но шепчут, что речь о Хребте. О Вечном Молчании.

Хребет Вечного Молчания. Даже название звучало как приговор. Цепь неприступных, покрытых вечными снегами пиков на восточной границе известных земель. Место, куда даже аномалии боялись заходить. Там заканчивались карты и начинались легенды о застывших во льдах городах, о поющих ветрах, сводящих с ума, и о сущностях, для которых камень был водой, а время — пищей. Рейвен лишь однажды видел его чёрный зубчатый силуэт на горизонте во время одной из дальних вылазок. Тогда, много лет назад, этого было достаточно, чтобы по спине пробежал холодок, не связанный с погодой. Сейчас же холодок пророс вглубь, превратившись в твёрдое, ледяное предчувствие.

Кольцо, почуяв изменение в тоне хозяина, насторожилось. Его перья слегка взъерошились, и оно издало тихое, хриплое карканье, больше похожее на предостерегающий шёпот.

— Кассий будет? — уточнил Рейвен, игнорируя внезапную сухость во рту.

— Его уже нашли. Сидит в своей келье, медитирует или что он там делает. Бледный как полотно. — Дэриан вздохнул, и в этом вздохе было больше беспомощности, чем усталости. — Не нравится мне это, Рейв. Разом такое… либо мы на пороге чего-то великого, либо нас готовят к закланию под красивую музыку.

Рейвен встал. Костей и мышц в его теле было ровно столько, сколько нужно для убийства, и ни унции лишнего. Он потянулся, и суставы хрустнули с тихим сухим треском, словно ломались ветки. Этот звук всегда успокаивал его — напоминал о том, что он жив, что его тело слушается, что оно всё ещё орудие, а не просто оболочка для боли.

— Разберёмся, — коротко сказал он. Это была его главная мантра. Сначала выжить, потом — разобраться. Она никогда не подводила. Даже на Утёсе Скорби, в самом сердце безумия, она в конечном счёте сработала. Пусть и ценой шрама на клинке и в душе.

Кольцо взмахнуло крыльями и перелетело на его привычное место — на левый наплечник кожаного доспеха. Его когти цепко впились в упругую кожу, привычным движением найдя точку опоры. Вместе они вышли из архива, оставив позади пыль, бесплодные поиски и тяжёлые томы, хранящие не ответы, а лишь более изощрённые формы вопросов. Впереди была холодная официальность зала и неумолимая воля Правления, от которой, как он начинал понимать, не спрятаться даже в самых дальних хранилищах забытых отчётов.

Главный зал «Артефактума» был вырублен в скальном основании самой цитадели. Это место никогда не было дружелюбным. Базальтовые стены, отполированные до мрачного блеска, впитывали свет и тепло, отдавая лишь сырость и ощущение вечного подземелья, гробницы для живых. Полукруглые скамьи амфитеатра сегодня были заполнены примерно на треть. Собрали действительно «ценные активы»: лучших «Теней» с пустыми глазами и руками, знающими только хватку оружия; специалистов по древним языкам и обрядам, чьи лица были испещрены морщинами от постоянного вглядывания в непонятные символы; алхимиков-теоретиков, от которых сладко-горько пахло реактивами и безумием. Шёпот, эхом отражавшийся от гладких стен, был похож на ропот приговорённых, которые ещё не знают точной даты казни, но уже чувствуют её близость в самом воздухе.

Рейвен с Дэрианом заняли места в первом ряду, слева. Места здесь не нумеровались, но негласная иерархия соблюдалась неукоснительно. Первый ряд — для тех, кого отправляют на острие. Кассий сидел через проход, сгорбившись, в своём неизменном тёмном плаще с капюшоном, надвинутом на глаза. Его худые, почти прозрачные руки были стиснуты на коленях так сильно, что костяшки побелели. Он не шевелился, не реагировал на шёпот вокруг, будто был погружён в глубины собственного слепого мира, который сейчас, вероятно, был чернее обычного. Мицелид устроился сзади, стараясь быть незаметным. Он не смотрел на возвышение, а изучал собравшихся, его глаза, обычно мягкие и задумчивые, сейчас сузились, будто выискивая в толпе признаки плесени на здоровом дереве. Его пальцы нервно перебирали складки плаща, и время от времени под ногтями на секунду вспыхивал тусклый синий свет.

На возвышении, за массивным столом из чёрного дуба, который, по слухам, был вырезан из дерева, росшего на месте первой запечатанной аномалии, сидели трое. Три фигуры, олицетворявшие власть в гильдии в данный момент.

Справа — Мардюк. Оперативный директор. Бык в человечьей шкуре. Его присутствие было физическим грузом, давящим на зал. Он не нервничал. Он напрягался, как стальная пружина перед выстрелом. Его квадратное, покрытое шрамами и щетиной лицо было непроницаемо, но пальцы, толстые и изуродованные старыми переломами, медленно, с нажимом водили по пергаменту с какими-то пометками, оставляя на нём едва заметные борозды. Казалось, он вот-вот разорвёт этот лист пополам от чистой концентрации силы.

Слева — Горлок. Древний. Высший. Он был полной противоположностью Мардюку. Развалившись в кресле, он попивал из хрустального фужера вино цвета тёмной крови. Его лицо, с тонкими, будто нарисованными чертами и золотистой кожей, выражало ленивую, снисходительную заинтересованность зрителя, пришедшего на редкое и кровавое представление. Его глаза, янтарные и слишком проницательные, скользили по залу, и каждый, на ком они останавливались, чувствовал себя раздетым догола, просканированным до самой сути, до самых тёмных и потаённых мыслей. Горлок знал игру, в которую они все играли, и, казалось, знал её результат. Это делало его присутствие ещё более невыносимым, чем грубая сила Мардюка.

И в центре, в кресле, которое до сего дня всегда пустовало, символизируя власть далёкого и абстрактного Правления, сидел Незнакомец.

Он появился несколько месяцев назад, сразу после истории со «Слезой Амарры». Вошёл без стука, без предупреждения, как холодный сквозняк в тёплой комнате. И остался. Высокий, сухопарый, в простых одеждах серого цвета, которые не были ни бедными, ни богатыми — они были функциональными, как оболочка, как кокон. Его лицо… лицо было идеально обычным. Средних лет, без заметных шрамов или примет. Такое, которое забываешь через секунду после того, как отвёл взгляд. Но забыть его глаза было невозможно.

Они были цветом влажного речного камня. Спокойными. Неподвижными. В них не читалось ни ума, ни глупости, ни жестокости, ни милосердия. Была лишь абсолютная, ледяная концентрация. Он смотрел на зал, но казалось, что видит не людей, а элементы сложной схемы, которые нужно расставить по своим местам. Его взгляд был лишён всего человеческого, и в этой лишённости таилась тихая, бездонная угроза.

Кольцо на плече Рейвена замерло. Птица не шелохнулась, не издала ни звука. Она просто уставилась на Незнакомца, и её тело стало твёрдым, как изваяние. Рейвен почувствовал знакомый лёгкий укол в виске — смутный тревожный импульс, который иногда передавался по их примитивной, но прочной связи. Опасность. Недвижная. Глубокая. Он положил руку на голову ворона, пытаясь успокоить его, но сам нуждался в успокоении. Птица не дрогнула, лишь слегка наклонила голову, не отрывая взгляда от фигуры за столом.

Мардюк откашлялся, и грохот его кашля, грубый и раскатистый, разнёсся по залу, заставив смолкнуть последние шёпоты. Наступила тишина, густая и давящая.

— Агенты, специалисты, — начал он, и его голос, грубый от многолетнего курения крепкого табака и отдачи приказов, не оставлял места для вопросов. — Вы собраны по прямому и безоговорочному приказу Высшего Правления. Гильдия получила задачу, которая перекрывает все текущие и будущие контракты. Это приоритет абсолютный. Все ресурсы, весь персонал, всё внимание — на её исполнение. Любое неподчинение, любая задержка, любой намёк на саботаж будут расценены как измена и караться соответственно.

Он сделал паузу, дав этим словам, тяжёлым, как свинцовые слитки, врезаться в сознание, упасть на дно души каждого присутствующего и лечь там мёртвым грузом.

— Наши исследования в области стабилизации аномальных зон, — подхватил Горлок, лениво вертя фужер в длинных, ухоженных пальцах, — вышли на финальную, можно сказать, кульминационную стадию. Мы не просто изучали артефакты. Мы искали ключ. И мы его нашли. Вернее, нашли способ его создать.

Он поставил бокал с тихим, звенящим стуком. Звук был невероятно громким в наступившей тишине, будто хрусталь разбился о каменное дно колодца.

— «Черноцвет», — произнёс он, и слово повисло в воздухе, обретая вес. — Не артефакт в привычном, утилитарном смысле. Это… концептуальный якорь. Устройство, способное на время заморозить, кристаллизовать саму ткань реальности в заданном радиусе действия. Остановить расползание искажений, запечатать разрывы, из которых сочится чуждое, прекратить спонтанные проявления аномальной активности. Создать зону, где законы нашего мира действуют неумолимо и неизменно. Островок порядка в море хаоса.

Рейвен невольно коснулся эфеса своего меча. Под обмоткой рукояти лежала холодная, знакомая тяжесть клинка, на котором после Утёса Скорби горела чужая руна. Зона, где законы мира действуют неумолимо… Звучало как лекарство от того, через что он прошёл, от безумия петли, где время текло вспять и сходило с ума. Но в устах Горлока, произнесённое с этой ленивой, почти насмешливой интонацией, это звучало не как спасение, а как предвестие новой, более изощрённой ловушки.

Незнакомец поднял руку. Движение было небрежным, минимальным, но в нём была такая абсолютная, не допускающая возражений власть, что Мардюк и Горлок мгновенно замолчали, будто у них перехватило дыхание. Все взгляды в зале прилипли к этой руке, а затем к лицу, которое всё так же ничего не выражало.

— Для активации «Черноцвета», — заговорил Незнакомец. Его голос был ровным, монотонным, лишённым каких-либо эмоциональных модуляций, но при этом идеально слышимым в самом дальнем углу, будто звучал не в ушах, а прямо в сознании. Он не говорил. Он вещал. — Требуется семь компонентов. Шесть уже добыты или находятся на завершающей стадии извлечения силами других, периферийных подразделений гильдии. Но седьмой… седьмой уникален. Он является не просто частью, а катализатором и сердцем устройства. Без него всё остальное — бесполезный хлам, металлолом и красивые теории. Это живой «Цветок Черноцвета».

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, давая им прорасти в воображении слушателей, пустить корни тревоги.

— Мифическое растение, — продолжил он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, что можно было принять за почтительное любопытство, если бы не ледяная пустота глаз, — которое, согласно всем доступным нам источникам, и тем, что были найдены, и тем, что были… извлечены под давлением, произрастает лишь в одном месте во всём материальном мире. В Сердце Каменных Снов. В самых высоких и недоступных цирках Хребта Вечного Молчания.

По залу прокатился сдержанный, но единый гул, похожий на стон. Кто-то ахнул. Кто-то выругался под нос, забыв о субординации. Хребет был синонимом смерти даже для самых отчаянных. А Сердце Каменных Снов — синонимом безумия, местом, откуда не возвращались даже призраки. Это было место из кошмаров картографов и предсмертных бредней альпинистов, чёрная дыра на карте, которая, как считалось, засасывала не только тела, но и сам смысл.

— И мы, ясное дело, должны это чудо-юдо сорвать и притащить сюда? — громко, с нарочитой бравадой, которая должна была скрыть дрожь, спросил Дэриан. Его голос действительно слегка дрогнул на последних словах, выдав его.

Незнакомец медленно, плавно, как маятник, повернул к нему голову. Его взгляд, тот самый каменный, неподвижный взгляд, скользнул по Дэриану, и тому на мгновение показалось, что воздух вокруг сгустился, стал вязким, как сироп, и ему стало трудно дышать. Исчезла последняя иллюзия, что они сидят в безопасном зале, среди своих. Они были в клетке с хищником, который только что обратил на них внимание.

— Вы должны его доставить в целости и сохранности, — поправил Незнакомец, и в его ровном голосе впервые прозвучала ледяная сталь, тонкая и острая, как лезвие бритвы. — Процедура сбора строго регламентирована. Малейшее отклонение — физическое повреждение, неправильный временной промежуток среза, не те манипуляции с корневой системой — и компонент будет безвозвратно утрачен. Экспедиция будет разделена на два независимых отряда. Это повысит шансы на успех и позволит действовать, если один из отрядов встретит непреодолимые препятствия или будет уничтожен.

«Уничтожен». Он произнёс это так же буднично, без тени сожаления или даже простого признания факта гибели людей, как «перекусить» или «освежиться». Это было страшнее любой угрозы.

Мардюк выдвинул вперёд развёрнутый пергамент с картой и планом, испещрённым стрелками и условными обозначениями.

— Первый отряд: Рейвен и Кассий, — отчеканил он, и его голос теперь звучал как голос автомата, зачитывающего инструкцию. — Ваша задача — проникновение в эпицентр, в Сердце Каменных Снов, и непосредственный сбор Цветка. Маршрут через восточные ледопады и ущелье Падающих Звёзд считается наиболее прямым, но и наиболее коварным. Местность нестабильна, полна природных ловушек, скрытых расщелин и… возможных враждебных проявлений неживого порядка. Вам будет предоставлен проводник из числа местных горцев, который согласился сотрудничать за значительное вознаграждение. Он знает тропы, которые не нанесены ни на одну карту, и нюансы поведения гор в этом секторе.

Рейвен почувствовал, как взгляд Кассия, тяжёлый и слепой, упирается в него сквозь тёмные очки. Взгляд был полным немого вопроса, тревоги и чего-то ещё — может, предчувствия той самой слепоты, о которой он потом заговорит. Рейвен не стал отводить глаз, приняв этот взгляд, как принимал удар клинка, — всей своей устойчивостью.

— Второй отряд: Дэриан и Мицелид, — продолжал Мардюк, переводя взгляд на другую сторону зала. — Ваш путь — через северные перевалы, долину Спящего Великана и ледник Безмолвного Плача. Длиннее на две сотни километров, но, по имеющимся у нас разведданным (и он сделал особое ударение на этом слове, будто сомневаясь в их достоверности), безопаснее. Ваша задача — обеспечение тыла, разведка альтернативных путей отхода, подготовка запасного лагеря на случай экстракции первой группы и, что критично важно, постоянный мониторинг состояния среды, магнитного поля и фоновой магической активности. Специалист Мицелид, — он посмотрел прямо на симбиота, и его взгляд стал твёрже, — ваша уникальная чувствительность к «заражениям», искажениям почвы и биологическим аномалиям будет нашим главным и, по сути, единственным детектором приближающейся беды природного характера. Вы — наш камертон.

Мицелид, сидевший сгорбившись, будто стараясь вобрать голову в плечи, резко выпрямился. Его лицо, обычно спокойное, почти меланхоличное, исказила вспышка чего-то, что было похоже и на гнев, и на панику, и на отчаяние. Он вскочил, нарушая неписаное правило сидения во время таких брифингов.

— Разделение… — начал он тихо, но его голос, непривычно резкий и громкий, перекрыл последний шёпот в зале, заставив всех обернуться. — Это не просто тактическая ошибка. Это безумие. Для такой цели, в такой локации, где каждый шаг может быть последним, требуется максимальная концентрация всех доступных сил, а не их распыление на две уязвимые, малочисленные группы! Особенно если учесть, что связь между отрядами в горах, в зонах магнитных бурь и магических помех, будет невозможна в принципе! Мы ослабляем себя вдвое, мы лишаем себя взаимной поддержки, мы играем в руку тем опасностям, которые там обитают!

Незнакомец повернул голову к нему. Это движение было похоже на поворот хорошо смазанного механизма, лишённого человеческой плавности. Его каменные глаза, не моргнув, уставились на Мицелида. В них не было ни гнева, ни раздражения. Было лишь холодное изучение сбоя в системе.

— Ваше мнение зафиксировано, специалист, — произнёс он без тени раздражения, голосом, всё так же ровным и монотонным. — Но вы исходите из устаревших, линейных предпосылок. Природа Сердца Каменных Снов нелинейна и, если угодно, капризна. Один путь может внезапно захлопнуться, как каменный цветок, поглотив всё, что на нём находится. Другой — неожиданно открыться под вашими ногами. Два отряда, идущие разными путями, — это не распыление сил. Это адаптивная сеть. Это две иглы, входящие в ткань реальности с разных сторон. И ваша роль в этой сети, специалист, — он сделал едва уловимую, но зловещую паузу, будто выбирая слово, — особенно важна. Только вы, с вашей симбиотической связью с жизнью в её низших, грибковых формах, можете почувствовать приближение «нестабильности» почвы, предупредив ваш отряд о сходе лавины, о подвижке ледника или… об иных, более тонких подвижках.

Он произнёс «иные подвижки» с таким холодным, клиническим безразличием, как будто говорил о сдвиге тектонических плит, а не о возможной гибели людей, что по спине Рейвена, да и, судя по всему, многих других в зале, пробежали мурашки. Мицелид сжал губы так, что они побелели, исчезнув в тонкой линии. Он опустил голову, но его плечи напряглись, как у зверя, загнанного в угол и готовящегося к отчаянному прыжку. Он больше не сказал ни слова, но его молчание было красноречивее любого протеста.

— Когда старт? — спросил Рейвен, нарушая тягостное, гнетущее молчание, повисшее после слов Мицелида. Его собственный голос прозвучал глухо и отчуждённо, даже в его собственных ушах.

— Через семьдесят два часа, — отчеканил Мардюк, сверяясь с часами на стене. — Ровно в рассвет. Снаряжение будет выдано по индивидуальным спискам, которые вы получите сегодня вечером. Карты, таблички высшего качества с увеличенным зарядом, специальная провизия, устойчивая к морозу и длительному хранению, всё альпинистское и выживальческое снаряжение. Проводник для первого отряда присоединится к вам у подножия Восточного ледопада, у отметки, известной как «Каменная стражница». Всю дополнительную, чувствительную информацию касательно самого Цветка, методов его обращения и возможных… охранных механизмов, вы получите в частном порядке, за сутки до выхода, в этом зале.

Совещание, по сути, было окончено. Незнакомец встал. Его движения были плавными, лишёнными суеты и каких-либо лишних деталей. Он не кивнул, не окинул зал последним оценивающим взглядом. Он просто развернулся и вышел через небольшую, почти незаметную дверь за столом, которая обычно вела в частные апартаменты Совета. Его уход был как разрядка атмосферного давления перед бурей. В зале все разом, не сговариваясь, вздохнули, зашевелились, заговорили вполголоса, но в этих голосах не было облегчения. Была лишь растерянность и смутный, неоформленный страх.

Дэриан вытер ладонью лоб, на котором выступил холодный пот. — Ну и атмосферка… Будто на дне ледяного озера посидели. Или в гробу. Не могу решить, что хуже.

Рейвен не ответил. Он смотрел на Кассия. Провидец медленно, с видимым усилием, будто снимая с себя что-то тяжёлое и липкое, снял свои тёмные очки. Его слепые, молочно-мутные глаза, лишённые зрачков, были широко открыты и смотрели в пустоту, в ту точку, где только что сидел Незнакомец. На его лице не было привычной гримасы боли, которая обычно сопровождала использование дара. Было нечто худшее: полная, обездвиживающая растерянность ребёнка, потерявшегося в тёмном лесу.

— Кассий? — тихо позвал Рейвен, подходя ближе и перегородив собой его взгляд, хотя понимал, что это бессмысленно.

Кассий вздрогнул, будто пробуждаясь от глубокого транса или кошмара. Он повернул голову в сторону голоса, но его невидящий взгляд скользил мимо, цепляясь за что-то незримое.

— Рейвен… — прошептал он. Голос провидца дрожал, в нём не было ничего от обычно холодной, отстранённой манеры. — Я… я ничего не видел. Когда он говорил о миссии, о цветке, о маршрутах, о разделении… Передо мной была просто стена. Гладкая, чёрная, без единой трещины, без единого намёка на текстуру. Без единой возможной ветви. Как будто будущего… нет. Или… — он сделал паузу, сглотнув, и это движение было мучительным. — Или оно уже высечено в камне настолько глубоко и неотвратимо, что мой дар не может разглядеть в нём ни одной альтернативы, ни одной точки бифуркации, ни одной щели, куда можно было бы вставить лезвие и что-то изменить. Это… это никогда со мной не случалось. Даже перед самой верной смертью всегда есть отсветы, тени других возможностей, пусть и призрачных. Здесь — ничего. Абсолютная чёрная тишина.

Это было хуже, чем физическая боль от использования дара. Это была метафизическая слепота оракула. Полная и беспросветная. Признание того, что инструмент, которым он пользовался всю жизнь, внезапно сломался, столкнувшись с чем-то, что не поддаётся даже такому изощрённому восприятию.

А Мицелида на его месте уже не было. Рейвен, оторвав взгляд от Кассия, заметил, как симбиот, ещё до того как затихли последние слова Мардюка, бесшумно, как тень, выскользнул из зала, будто его и не было. На мгновение, перед тем как скрыться за тяжёлой дубовой дверью, Рейвен увидел, как тот прижимает ладонь к уху, не к ушной раковине, а прямо к виску, и на его бледной коже, на тыльной стороне ладони, вспыхивает и тут же гаснет слабый, биолюминесцентный синий узор, похожий на паутинку мицелия или схему нервных окончаний. Словно он не просто уходил, охваченный эмоциями. Словно он спешил на срочный, тихий разговор с кем-то. Или с чем-то.

Вечером, после совещания, в гильдии царила лихорадочная, но при этом strangely организованная активность. По коридорам, обычно пустынным и эхом отдающим от шагов, сновали кладовщики и младшие агенты с тяжёлыми ящиками в руках, нагруженные до предела. Звенела броня дежурной стражи, учащённо и нервно перекликавшейся на постах. Из глубоких подвалов, где располагалась кузница, доносился непрерывный, почти музыкальный стук десятков молотов — точили ледорубы, ковали специальные кошки для обуви, правили клинки и наконечники. Воздух в каменных галереях был густ и тягуч от запаха льняного масла для обработки кожи, дыма кузнечных горнов, пота и человеческого беспокойства, которое витало почти осязаемо.

Рейвен вернулся в свою келью — спартанскую комнату без излишеств, с узкой кроватью, простым столом, сундуком для нечастого имущества и оружийной стойкой в углу. Здесь не было личных вещей, если не считать небольшого ящика с инструментами для ухода за снаряжением и оружием. Ни картин, безделушек, книг для души. Эта комната была ночлегом, укрытием, пунктом технического обслуживания тела и инструментов, но не домом. Он зажёг масляную лампу на столе, и тёплый, дрожащий свет залил стены, отбрасывая гигантские, пляшущие тени, которые делали и без того тесное помещение ещё более призрачным и нестабильным.

Первым делом, по привычке, он снял со стойки свой меч. Оружие было простым и смертоносным, лишённым украшений: прямой, слегка сужающийся к концу клинок из тёмной стали, простая железная крестовина, рукоять, обмотанная потёртой чёрной кожей для уверенного хвата. Но на пяте клинка, чуть ниже гарды, там, где металл был самым толстым, горела руна. Не выгравированная мастером, не вытравленная кислотой. Она выглядела так, будто её выжгла сама реальность, прожгла сталь насквозь, оставив после себя впадину, заполненную чем-то, что было темнее металла и при определённом свете отливало тусклым багрянцем. После событий на Утёсе Скорби, после того как он разбил «Слезу Амарры» и вырвался из адаптивной временной петли, этот знак проявился, как шрам, как клеймо, как расписка в получении чего-то страшного. Он не знал её значения, не находил упоминаний в архивах. Но он чувствовал её действие. В спарринге с Кассием она подавила его дар, ослепила его по-настоящему, вызвав не боль, а пустоту. Руна была холодной на ощупь, всегда, даже если клинок только что лежал у раскалённой печи. Сейчас, в свете лампы, она отливала тусклым, спящим багрянцем, словно под пеплом тлел уголёк, готовый вспыхнуть в любой момент.

Кольцо, устроившись на спинке единственного в комнате стула, наблюдало за его действиями своими чёрными, не моргающими глазами. В свете лампы его перья казались не чёрными, а густо-фиолетовыми.

Раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Не в привычном, размашистом ритме Дэриана. Это было осторожно, но не робко — три чётких, отмеренных удара костяшками пальцев.

— Войди, — сказал Рейвен, не отрывая взгляда от руны.

Дверь приоткрылась, и в щель, бесшумно, как дым, проскользнул Мицелид. Он закрыл её за спиной, прислонился спиной к тёплому дереву и выдохнул, будто пробежал долгий путь, а не прошёл по коридорам гильдии. В тесной комнате от него слабо, но явственно потянуло запахом влажной земли после дождя, свежей древесной коры и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым, как полынь или корень какого-то древнего растения. Его обычная спокойная маска была сброшена. Лицо было бледным, глаза, обычно мягкие и задумчивые, сейчас горели лихорадочным, почти болезненным блеском. Он выглядел так, будто его только что вырвали из какого-то другого, более дикого и опасного места.

— Ты чувствуешь это? — спросил он сразу, без предисловий, без обычных формальностей. Его голос был напряжённым, сдавленным.

Рейвен медленно опустил меч на стол, лезвием от себя. Звук металла о дерево был глухим и окончательным.

— Что именно, Миц? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Ложь. — Мицелид выдохнул слово, и оно прозвучало как проклятие. — Она повсюду. В этом приказе, в этой… этой цирковой арене «разделения для надёжности». — Он фыркнул с нескрываемым презрением и отвращением. — Это не тактика. Это хирургия. Чистейшей воды. Нас рассекают. Изолируют друг от друга с хирургической точностью. Рейвена с Кассием — в самое пекло, с каким-то неизвестным, подозрительным проводником, который, я уверен, окажется ещё одним винтиком в их механизме. Меня с Дэрианом — на «спокойный» маршрут, где моя способность чувствовать искажения будет бесполезна до тех пор, пока мы не окажемся в самой гуще чего-то необратимого, и тогда уже будет слишком поздно. Это не экспедиция. Это контролируемое, методичное ведение двух пар подопытных кроликов в разные камеры одного и того же лабиринта, чтобы посмотреть, кто и где сломается первым.

— Зачем? — спросил Рейвен, его голос оставался ровным, но внутри всё, каждая мышца, каждый нерв, сжалось в один тугой, колючий узел холодной ярости и готовности. Он не любил, когда с ним играли. А это пахло самой изощрённой игрой.

— Не знаю точно. — Мицелид провёл рукой по лицу, и на мгновение под тонкой кожей на тыльной стороне ладони снова проступил и исчез синеватый, фосфоресцирующий отсвет, будто под ней пульсировала чужая кровь. — Но мой… второй я, то, что живёт со мной в симбиозе, кричит тревогу. Не просто предупреждает. Кричит. Заражение. Оно здесь, в этих самых стенах, пропитало каждый камень. Оно исходит сверху. От самого Правления. От той пустоты, которая сейчас им управляет. И этот Незнакомец… — Мицелид понизил голос до шёпота, но этот шёпот был страшнее крика. — Он не человек, Рейвен. Оболочка — да, человеческая, возможно, когда-то в ней кто-то жил. Но внутри… внутри пустота. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Такая, какая бывает только в самых глубоких, мёртвых пластах породы, куда не доходят корни, куда не просачивается вода, куда никогда не попадал свет. Или в сердцевине трухлявого, тысячелетнего пня, где жизнь уже давно съела саму себя и оставила после себя лишь гниль и прах. Он не лжёт в привычном смысле. Он… он излучает реальность, в которой его слова — единственно возможная, неопровержимая правда. И эта реальность начинает замещать нашу.

Рейвен молча кивнул, вспомнив слепоту Кассия. Слишком точное, слишком жуткое совпадение. Дар провидца упирался в чёрную, непроницаемую стену, а чувствительность симбиота ощущала под этой стеной трупный запах гниющей основы.

— Что предлагаешь? — его вопрос прозвучал не как просьба о совете, а как приказ командиру, ожидающему доклада о ситуации на поле боя.

— Будь осторожен со своим проводником, как с заражённой иглой, — резко, отрывисто сказал Мицелид. — Я попробую узнать о нём больше. У меня есть… контакты. Среди хранителей самых старых, самых пыльных записей, среди тех, кто помнит гильдию до того, как она стала этим монстром. И следи за Кассием. Его дар — наш единственный камертон, пусть и молчащий сейчас. Если он вдруг начнёт что-то видеть, пусть даже обрывки, пусть даже кошмары — это будет знак, что стена дала трещину, что будущее снова стало подвижным. Если же его слепота станет абсолютной, непроглядной… значит, вы уже в самом горле ловушки, и будущее запечатано, как могильная плита.

— А ты? С Дэрианом? — спросил Рейвен, глядя прямо в глаза симбиоту.

На лице Мицелида мелькнула сложная, быстро сменившаяся гримаса — смесь искренней привязанности, горького сожаления и холодной решимости.

— С Дэрианом… я разберусь. Он блестящий агент. Умный, харизматичный, невероятно эффективный в поле. Но он верит. В систему, в приказы, в рациональность происходящего, в то, что у начальства есть причины, которые нам не дано понять, но которые в конечном счёте ведут к общему благу. А система, Рейвен, — он ткнул пальцем в каменный пол, — заражена до самого корня. Отравлена. Я должен буду… действовать самостоятельно, если потребуется. Не по плану Правления. Не по маршруту, который они нам начертали. По своему. По тому, что подскажет мне моя вторая половина. Даже если Дэриан этого не поймёт. Даже если он сочтёт это предательством.

Он оттолкнулся от двери, выпрямился. В его позе была решимость обречённого, который решил, по крайней мере, выбрать способ своей гибели.

— Мы вряд ли увидимся перед выходом. Нас готовят в разных крыльях, снаряжают в разных арсеналах. Удачи, Рейвен. Выживи. И помни главное, что я успел выудить из текстов: во всех легендах, во всех обрывках манускриптов, Цветок Черноцвета — это не только ключ или компонент. Это ещё и идеальная, абсолютная приманка. Он показывает каждому, кто приближается к нему, самое сокровенное. Воплощение глубочайшего, чаще всего неосознанного желания. Именно поэтому его так невероятно трудно сорвать — ты борешься не с горой, не с чудовищами, не с ловушками. Ты борешься с самим собой, со своим самым тёмным и самым светлым хотением. Не доверяй тому, что покажут тебе горы. Не верь своим глазам, когда окажешься рядом с ним.

И, сказав это, он бесшумно, как призрак, растворился в полумраке коридора, закрыв за собой дверь беззвучно, будто её и не открывали. После него в келье остался лишь лёгкий горьковатый запах полыни и тяжёлое, давящее предчувствие, которое теперь висело в воздухе гуще пыли.

Рейвен ещё долго сидел в тишине, глядя на пламя лампы, которое колыхалось от сквозняка из-под двери. Потом он подошёл к узкому, бойничного типа окну своей кельи, больше похожему на амбразуру. Ночь за стеклом была ясной, морозной и безлунной. Над тёмными, спящими силуэтами городских крыш, на самом востоке, высилась чёрная, зубчатая стена Хребта Вечного Молчания. Зубцы вершин, купающиеся в свете холодных, безжалостных звёзд, казались немыми, древними стражами на краю известного мира, гигантскими надгробиями над чем-то, что лучше никогда не тревожить. Где-то там, в ледяном, беззвучном сердце, рос цветок-приманка, цветок-иллюзия. И они, агенты «Артефактума», шли за ним, как загипнотизированные мухи на свет, который обещал исполнение желаний, но на деле вёл лишь в пасть.

Он почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение клюва к своей щеке. Кольцо перебралось со спинки стула ему на плечо, устроилось, поправило перья. Его тёплое, живое присутствие было единственной реальной, неоспоримой вещью в этом мире снов, ловушек и теней.

— Что ж, дружище, — тихо, почти беззвучно сказал Рейвен, не отрывая взгляда от чёрных гор на горизонте. — Похоже, пора снова отправляться в самое пекло. Только на этот раз пекло само выбрало нас, выслало приглашение с официальной печатью. Придётся ответить вежливым отказом. Или не очень вежливым.

Внизу, во внутреннем дворе цитадели, горели факелы и двигались тёмные фигуры — продолжалась подготовка. Но в своей каменной келье, в кольце тишины, Рейвен слышал лишь тихий шелест перьев верного ворона и чувствовал под пальцами холодную тяжесть меча с незнакомой руной — единственных спутников в надвигающейся тьме, которая звалась экспедицией.

Стук в дверь раздался уже глубокой ночью, когда последние шумы затихли, и остался лишь завывающий в каменных горгульях ветер, несущий с востока предчувствие льда. Стук был не таким, как у Мицелида — не осторожным, а уверенным, почти наглым, лишённым суеты: три чётких, отмеренных удара, будто отбивавших такт.

Рейвен уже не спал. Он сидел в кресле, разобрав и смазывая механизм скрытого клинка на запястье — маленькое, изящное убийство, которое не раз спасало ему жизнь в ближнем бою. Кольцо дремало на жёрдочке, спрятав клюв под крыло, но при первом же звуке стука птица мгновенно проснулась. Ни одно перо не дрогнуло, только круглый чёрный глаз открылся и уставился на дверь.

— Открыто, — сказал Рейвен, не вставая и не отрывая взгляда от тонких шестерёнок в своих руках.

Дверь отворилась без скрипа (она никогда не скрипела, он следил за этим), и в проёме возникла высокая, утончённая фигура Горлока. Алхимик вошёл, не дожидаясь приглашения, как хозяин, входящий в свою кладовую. Он был одет в роскошный, ниспадающий складками халат из тёмно-бордового бархата, расшитый сложными золотыми нитями, изображавшими не столько алхимические символы, сколько некий личный, тайный геральдический узор. В длинных, бледных пальцах он держал небольшой хрустальный флакон, в котором, пойманная светом лампы, переливалась густая, изумрудная, почти живая жидкость.

— Не спится лучшему клинку гильдии накануне великого похода? — произнёс Горлок, и его бархатный, насмешливый голос заполнил комнату, вытеснив собой тишину. — Или предчувствие грядущих подвигов будоражит кровь, заставляя точить лезвия и считать запасы?

Рейвен молча наблюдал, как Горлок закрыл дверь, окинул взглядом убогую, спартанскую обстановку кельи и, слегка поморщившись, как бывалый эстет перед грубой реальностью, пристроился на краю стола, будто боясь запачкать дорогую ткань о простую деревянную мебель.

— Что нужно, Горлок? — спросил Рейвен, собирая механизм обратно. Щелчки, которыми фиксировались детали, прозвучали в тишине неожиданно громко.

— Вежливости, для начала, — улыбнулся алхимик, и его янтарные глаза сузились. — Но ладно. Я пришёл не как начальник. Не как член Совета. А как… поставщик эксклюзивных товаров. И как человек, ценящий тонкое, хрупкое равновесие сил в любой сложившейся системе. Нарушать его глупо. А вот слегка подталкивать в нужную сторону… это искусство.

Он протянул флакон. Хрусталь сверкнул.

— Возьми. Моё личное, не тиражированное творение. Я называю его «Сердце зимнего солнца». Не панацея, конечно. Не эликсир бессмертия. Но несколько капель на язык позволят твоему телу игнорировать холод такой силы, от которого кровь в жилах застывает за считанные минуты, а лёгкие рвутся от первого вдоха. Эффект — около часа. Не больше. Иначе последует обратная, катастрофическая реакция — тепловой удар изнутри, варка собственных органов. В горах, куда ты направляешься, этот час может отделять жизнь от статуса ледяной статуи. Может дать тот самый последний шанс, который нужен, чтобы выполнить приказ… или чтобы спасти свою шкуру.

Рейвен медленно взял флакон. Стекло было не холодным, а тёплым, почти живым на ощупь. Жидкость внутри переливалась вязко, как мёд, но светилась своим собственным, глубинным светом.

— Почему? — спросил он снова, его подозрительность была ощутима, как запах озона перед грозой.

— Почему? — Горлок прищурился ещё сильнее, превратив глаза в две золотые щелочки. — Потому что ты, дорогой Рейвен, ценный, невосполнимый актив. Сломанный клинок, даже самый качественный, — бесполезен. А ты… ты начал давать самые интересные трещины после того Утёса. И это меня заинтриговало. Трещина — это всегда слабое место. Место будущего разлома. Но это также и точка приложения силы, рычаг, щель, в которую можно залить самый крепкий припой или, наоборот, самый едкий яд. Мне интересно наблюдать, что произойдёт. Поддерживать жизнь в интересном эксперименте — в моих интересах.

Он наклонился немного ближе, и от него потянуло сложным букетом: дорогими, удушливо-сладкими благовониями Востока, пылью старинных фолиантов, горьковатым запахом реактивов и чем-то ещё — металлическим, медным, как запах свежей крови.

— И ещё кое-что, на десерт, — прошептал он, почти доверительно. — Мой… «тайный заказ» от Правления, о котором, я уверен, до тебя уже дошли смутные слухи. — Его глаза сверкнули в полумраке, как у кошки. — Я создал для них одно устройство. Не спрашивай, что оно делает в деталях — сошлёшься на профессиональную тайну. Скажу лишь, что оно предназначено для обнаружения и глубокого анализа очень специфических энергетических отпечатков. Отпечатков древней, чуждой, другой магии. Не нашей грубой работы с табличками, а чего-то более… фундаментального. Интересно, что активнее всего оно среагировало лишь в двух точках за последний год: в помещении, где проходило сегодняшнее совещание… и именно в этой башне, в этой самой комнате, несколько месяцев назад, когда сюда доставили тебя, полумёртвого, и тот обломок артефакта с Утёса Скорби. Сигналы были почти идентичны.

Рейвен замер. Он не сделал ни одного движения, но воздух в комнате словно сгустился. Кольцо на жёрдочке нахохлилось и издало тихое, предупреждающее шипение.

Горлок улыбнулся, довольный эффектом, как фокусник, раскрывший самый лучший трюк.

— Не напрягайся так. Я никому не доложил об этих… аномалиях в данных. Во-первых, показания были сырыми, требуют перепроверки. Во-вторых, и это главное… я коллекционер. А редкие, уникальные аномалии, будь то артефакты или люди, — самый ценный экземпляр в любой коллекции. Я предпочитаю наблюдать, как история разворачивается сама по себе, не вмешиваясь грубо. Просто имей в виду: ты носишь на себе след чего-то очень старого. Что-то прилипло к тебе там, в той петле. И Правление, в лице нашего милого, пустоголового Незнакомца, этим следом интересуется чрезвычайно. Не только тобой как агентом. Тобой как… носителем. Как потенциальным сосудом. Будь осторожен с тем, что они тебе предложат в горах. И с тем, что они попытаются в тебя вложить.

Он выпрямился, отряхнул несуществующую пыль с рукава.

— Удачи в горах, Рейвен. Сорви для них их драгоценный цветочек. Исполни свой долг образцового солдата. А потом… посмотрим, во что он расцветёт по-настоящему. И в ком.

И, как призрак, не произведя ни звука, Горлок вышел, оставив после себя лишь тяжёлый шлейф благовоний, чувство глубокого беспокойства и маленький хрустальный флакон с тёплым ядом надежды в руке Рейвена.

Наступила глубокая, предрассветная ночь. Рейвен сидел, смотря на флакон, потом на меч с руной, потом на Кольцо, которое снова уставилось в одну точку, будто видя что-то невидимое. Всё сходилось в один тугой, колючий, смертельный узел. Предсказатель, не видящий будущего. Симбиот, чувствующий гниль в самых основах власти. Алхимик, играющий в свою непонятную игру и бросающий кости с их жизнями. И он сам, с клинком-загадкой, с птицей-детектором и с тенью чего-то древнего на своей душе. Они все были пешками, но двигались по разным правилам, и только Незнакомец, казалось, знал истинную цель этой партии.

Он погасил лампу. В полной, абсолютной темноте руна на мече засветилась чуть ярче — тусклым, зловещим багрянцем, как единственный глаз чудовища, наблюдающий из глубин ночи, из глубин его собственного прошлого. Завтра начнётся подготовка. Послезавтра — выдача снаряжения и последние инструкции. А потом — дорога на восток, к подножию ледяного исполина, к встрече с проводником, которого ему не следовало бы доверять, к восхождению в самое сердце безумия.

Экспедиция начиналась. Охота, которая велась за ним всю его жизнь, вступала в свою финальную, открытую фазу. И он, наконец, переставал быть только дичью. Он становился охотником.

Утро перед выступлением было серым и влажным, обещая вдали, на востоке, не дождь, а колючую снежную крупу. Рейвен отправился в арсенал — не в общий, шумный и суетливый, а в закрытый склад спецснаряжения на минус втором уровне. Воздух здесь пах не кожей и маслом, а озоном и холодным камнем.

За пуленепробиваемым стеклянным прилавком стоял Боргар, седой, как лунь, оружейник с руками, изуродованными ожогами и порезами. Он молча кивнул, увидев Рейвена, и достал из-под стола длинный, узкий ящик из тёмного дерева.

— Всё по твоему списку. И кое-что сверху, — прохрипел он, открывая крышку. — От Мардюка. Говорит: «Не позорь гильдию дешёвым железом».

В ящике на бархатном ложементе лежал ледоруб. Но это было произведение искусства. Рукоять из чёрного дерева, инкрустированная перламутром в виде рун устойчивости и точности. Лезвие и клюв — из синеватой, словно подёрнутой инеем, литой стали, острее бритвы. На пятке — эмблема «Артефактума». Это был инструмент убийства, замаскированный под альпинистское снаряжение. Рейвен взял его в руку. Баланс был идеальным.

— Скажи, что принял, — сказал он, чувствуя тяжесть дара, который был не чем иным, как платой за ожидаемое геройство.

— Ещё что, — Боргар понизил голос, его глаза, выцветшие от возраста, стали серьёзными. — Проводник твой… Странник. Он уже в городе. Остановился в «Замерзшем фениксе». Говорят, пришёл один, с севера, пешком. Ни зверь, ни погода его не тронули. Смотри, парень. Я старый. Видел таких, что ходят по краям мира. У них за спиной не жизнь, а пустота. И они этой пустотой заражают.

Рейвен кивнул, закинул чехол с ледорубом за спину. Следующей точкой стал склад табличек. Общий набор был стандартен: Ignis, Ops, Fulgur, Ventus, Glacies. Но он прошёл дальше, в секцию «Теоретические и нестабильные». Здесь, в отдельной нише под стеклом, лежала табличка с угловатым, неприятным глазу символом — Dissipatio. Эти таблички не штамповали, их вырезали вручную, и далеко не все резчики переживали процесс. Краткое описание гласило: «Вызывает кратковременный коллапс локальных магических полей. Крайне нестабильна. Последствия для оператора и окружающей среды непредсказуемы. Только для ситуаций абсолютного критического сценария».

Рейвен без колебаний снял стекло и взял табличку. Дерево было холодным и гладким, как отполированная кость, и от него веяло тихим, зудящим звуком, который ощущался скорее костями, чем ушами. Он спрятал её во внутренний, застёгивающийся на замок карман на груди. Непредсказуемые последствия были всегда лучше предсказуемой смерти.

Когда он выходил, в коридоре его ждал Дэриан. Напарник был уже в полной походной амуниции, но без обычной бравады. Его лицо было усталым и сосредоточенным.

— Запасаешься по-серьёзному, — заметил Дэриан, кивнув на склад. — Dissipatio? Ты совсем охренел?

— Готовлюсь ко всему, — отрезал Рейвен. — Ты?

— Стандартный набор, усиленный. Миц настаивал на дополнительной защите от «энергетического выветривания», что бы это ни значило. — Дэриан помолчал, понизив голос. — Он… Рейв, он с утра как не в себе. Сидит в углу своей лаборатории, бормочет с грибницами. Говорит, что «корневая система гильдии гниёт». Ты с ним говорил вчера. Он что, правда считает, что нас ведут под нож?

Рейвен посмотрел прямо на него. — Он считает, что нас ведут в контролируемую ловушку. И я ему верю.

Дэриан закрыл глаза на секунду, будто принимая удар. — Чёрт. Я надеялся, это паранойя. Ладно. Что будем делать?

— То, что всегда. Идти. Смотреть. И быть готовыми разорвать их сеть, если придётся.

Их разговор прервал звонок сбора. Час до общих инструкций. Они разошлись — Дэриан к своему отряду, Рейвен — в свою келью за последними вещами.

Там его ждал Кассий. Провидец сидел на его стуле, неподвижный, лицом к стене. Он обернулся, когда Рейвен вошёл. Его слепые глаза были красными от бессонницы и напряжения.

— Я пытался пробиться сквозь стену, — начал он без предисловий. — Всю ночь. Использовал всё, что знал. Это бесполезно. Но… пока я бился, я увидел вспышку. Не будущее. Прошлое. Твоё.

Рейвен замер у порога. — Что?

— Пожар. Огромный. Каменная башня в пламени. И… Всадник. Тот самый, из моих кошмаров. Он был там. Он что-то искал в огне. И он… унёс ребёнка. Младенца. А вокруг… были другие тела. Взрослые. С твоими глазами, Рейвен.

Воздух вырвался из лёгких Рейвена, словно от удара. В висках застучало. Обрывки — запах гари, крики, чувство чужой, всепоглощающей воли — пронеслись в сознании и исчезли, как всегда, не оставив ничего, кроме ледяной пустоты и боли.

— Это был я? — спросил он, и его голос прозвучал чужим.

— Не знаю. Но связь есть. Между тобой и Всадником. Между тобой и этой миссией. Он охотится за тобой, Рейвен. И «Черноцвет»… — Кассий сжал кулаки. — Это не стабилизатор реальности. Это приманка для тебя. Потому что цветок исполняет глубочайшее желание. А что может желать человек, у которого отняли всё? Кто хочет знать правду о себе больше, чем жить?

Рейвен молчал. Потом сказал: — Если я не пойду, они пришлют других. Или найдут другой способ загнать меня в угол. Лучше идти на врага, которого хоть как-то знаешь.

— Ты не знаешь его! Ты не знаешь, на что он способен!

— Поэтому и нужно идти. Чтобы узнать. Чтобы закончить это.

Кассий опустил голову. — Тогда я пойду с тобой. И постараюсь в нужный момент увидеть хоть что-то. Хоть одну трещину в их плане.

Когда провидец ушёл, в келье стало тихо. Рейвен подошёл к окну. Рассвет уже разгорался над горами, окрашивая их в кроваво-багровые тона. Он взял свой меч, пристегнул к поясу, проверил всё снаряжение в последний раз. Кольцо устроилось на плече, твёрдое и верное.

Он вышел из кельи, щёлкнул замком (он знал, что не вернётся сюда) и зашагал по коридорам к главным воротам, где уже собиралась экспедиция. Его шаги отдавались в каменных сводах, будто похоронный марш. Но внутри горело холодное, ясное пламя решимости. Пусть это ловушка. Пусть это охота. Он шёл, чтобы наконец встретиться с охотником лицом к лицу. И чтобы узнать, кто на самом деле является дичью.

У восточных ворот, в холодном свете утра, их уже ждал Странник.