Асфальтовые острова

В ванной было тепло и влажно — темное пятно на потолке широко расползалось, приобретая очертания Австралии. Более старые пятна рядом походили на малазийские острова.

Кап-кап. Кап-кап.

Пахло сырой побелкой. Мой таз для стирки висел на стене выше других, пришлось пододвинуть табурет, чтобы его снять. Капать стало громче, но хотя бы не разливается по полу. Надо сходить к соседям со второго этажа. Я почистила зубы, глядя в окно, схваченное снизу гусеницами мороза. Бледный, замерзший шар солнца едва светил.

В коридоре мне стало зябко, я не глядя сняла с вешалки чью-то шерстяную кофту и закуталась. От кофты тянуло лавандой и почему-то землей. По широкому, длинному коридору на трехколесном велосипеде, который был ему уже маловат, ехал Коржик. Он важно нажал на звонок, я уступила ему дорогу, и он, крутя педали, скрылся за поворотом.

Кухня у нас была большая, у каждого жильца своя плита и холодильник, но ели мы обычно за одним столом. Раньше эта кухня, наверное, была столовой — над круглым столом свисала тяжелая кованая люстра. Баб Нюра как всегда возилась у плиты, помешивая что-то в кастрюле. В кухне пахло пирогами и рыбой. Я включила чайник и села за стол.

— Голова как чугунная, Баб Нюр. — горестно сказала я, поставив локти на стол и подперев руками свою чугунную голову.

Баб Нюра сочувственно покосилась:

— Конечно, милая моя, пневмония это тебе не шутки.

Она сняла передник и присела рядом со мной за стол.

— Вот я как-то болела воспалением легких, мы тогда ехали в Сибирь. Вагоны не топились, в мороз-то. Было трудно — ни лекарств, ни еды горячей. А ты лекарства примешь, супчик в обед поешь. И не спорь! Дай-ка потрогаю лоб. Ну, вроде все хорошо.

Рука баб Нюры была прохладная и сухая.

— Все как в тумане. Я врача вызывала?

— С такой температурой немудрено. А как же, приходила врач, порошков оставила. Я тебе и порошки разводила, и бульон куриный варила. Как ты себя чувствуешь, Катюша?

Я прислушалась к организму. Организм был вял, но и только.

— Спасибо, баб Нюр. Вроде бы неплохо. Только голова тяжелая.

— Ну слава богу! Кстати, Пал Сергеич, командировочный, съехал вчера. Ему позвонили, кажется, из дома. Он быстро собрался и только его и видели.

— И не попрощался! Кому теперь комнату сдавать будете, баб Нюр?

Баб Нюра разулыбалась, морщинки на ее лице пришли в движение:

— Никому не буду сдавать, сегодня племянник приедет погостить. Пирогов-то я зря напекла что ли?

Чайник засвистел и одновременно зазвонил звонок во входную дверь.

— Это, наверное, Саша, открой ему, Катюша! – обрадовалась баб Нюра и захлопотала, накрывая на стол.

Вокруг дома, словно он отдавал земле наше тепло, был оттаявший асфальт, а дальше везде – в палисаднике, на дорожке лежал чистый нетронутый снег. Вместе с гостем с улицы вошел такой мороз, что я поспешила захлопнуть тяжелую деревянную дверь, окованную железом, и плотнее запахнуть лавандовую кофту.

— Добрый день! Я Саша, — представился он, весело глядя на меня за стеклами очков, которые уже начали запотевать. Он снял очки и стал протирать их шарфом, растерянно оглядываясь. – Я к баб Нюре.

И так улыбнулся, что сразу мне понравился.

— Я знаю, проходите. А я Катя. Оставьте одежду здесь, в коридоре, у нас все свои. А вы кем баб Нюре приходитесь?

— Вроде бы моя бабушка ее сестра, вот нашел адрес. Ну и дом у вас! То ли замок, то ли дворец. А можно на «ты»? — Саша потер красные от мороза щеки и снова улыбнулся.

— Конечно, можно! Если и дворец, то очень запущенный, — засмеялась я. — Ремонт бы не помешал. Дом у нас и правда старый, Саша, таких в городе мало. Окна деревянные, зато вон какие красивые, кое-где сохранились витражи. В нашей квартире, на первом этаже, шесть комнат. Коридор, кухня и ванная общие. Зато потолки высоченные, просторно и светло. Надеюсь, тебе у нас понравится. Если что-то понадобится, обращайся, я во второй комнате живу. Пойдем в кухню. Ах да, мобильные тут не ловят, зато есть городской телефон – я показала на тумбочку с дисковым телефоном.

Тумбочка пряталась между мраморным пилоном и вешалкой с одеждой в коридоре. На пилоне иногда выцарапывали номера телефонов городских служб, магазинов. Впрочем, были и надписи вроде «18-56-45 Ленка».

Мы пошли в кухню, где на запах пирогов уже собрались все жильцы.

Пока Саша обнимался с бабой Нюрой, я искала себе стул, потому что у нас было ровно восемь венских стульев на кухне. В конце концов, я принесла табурет из ванной. Кап-кап. Кап-кап. Не забыть сходить к соседям сверху!

За столом уже сидели Вера и Марек Войцеховские из третьей комнаты, их дочки – две тихие девочки лет пяти с тоненькими белобрысыми косичками, мальчик Коржик из пятой, и Арсений, жилистый, хмурый дядька из четвертой комнаты. Иногда к этой компании присоединялся кто-то из жильцов баб Нюры – в отличие от остальных, у нее было две комнаты, одну из них она сдавала. И теперь вместо отбывшего в родной город Пал Сергеича будет Саша. Что ж, это неплохо. По крайней мере он не будет бесконечно брюзжать. Такое Саша производит впечатление.

На столе возвышались пирамидами четыре вида пирогов, нарезанных квадратиками. Племянник наворачивал уху. Где баб Нюра достала рыбу, мне было неведомо. Расстаралась для племянника.

Арсений пил чай, громко глотая, щурился на Сашу, и потирал руки.

— Вы надолго к нам? На бабкины харчи? — спросил он с нажимом.

Саша улыбнулся:

— Да я на недельку, думаю, не больше.

Арсений хмыкнул. Саша обезоруживающе улыбнулся и понес тарелку из-под ухи к раковине.

— Мне с капустой! — попросил Коржик, и вежливо добавил, — Пожалуйста.

Арсений засуетился, навис над столом, положил ему на тарелку кусок пирога побольше.

Наблюдавший за ним Коржик промолчал, потом тихонько тронул меня за руку:

— Я не люблю с мясорисом, можно мне с капустой?

Я подмигнула ему и забрала у него рисовый пирог, положила тот, что с капустой. Арсений дернулся, но только опять потер руки. Неприятная привычка.

Коржик спросил меня, набив рот:

— Ты придешь сегодня?

Я тоже откусила большой кусок пирога, и кивнула ему. Войцеховские снова спорили.

— Да как же, — усмехался Марек, глядя на жену, — в первой комнате раньше жил Георгий Георгиевич, часовщик.

Вера невозмутимо пила чай:

— А я уверена, что в этой комнате всегда жила баба Нюра.

— Можно мы пойдем играть? – доев пирог, тихо спросили хором девочки Войцеховских, и, получив разрешение, исчезли во тьме коридора.

Подперев голову кулачком, баб Нюра слушала супругов, и добродушно ворчала:

— Вроде вы только чай пили, опять всё путаете. Ну а Витьку Хромого-то помните хоть?

Марек с Верой закивали:

— Конечно! Воровал все, что плохо лежит.

Вера прислонилась к мужу и сказала:

— Мне все равно. Часовщик так часовщик. Какая к черту разница?

Марек обнял ее. Саша попробовал кусок пирога с яйцом, и сказал, комично расширив глаза:

— Это не пирог, а именины сердца, баб Нюр!

За столом остались только я, баб Нюра и Саша. Баб Нюра заваривала новый чайник:

— А ведь ты у меня, Сашенька, один, выходит, остался. Все мои уже на том свете. Тяжелая у меня была жизнь. Работала, хозяйничала, и как-то не думала ни о чем, а сейчас почему-то вспоминается разное. А рассказать некому. При жизни-то меня никто не слушал.

Я села поближе к баб Нюре:

— А вы расскажите, баб Нюр, расскажите. Мне иногда кажется, что нужно рассказать самое главное, что было в жизни. Что никому не рассказывали, может, даже себе.

— А мы с Катей послушаем, — поддержал Саша.

— Что рассказать? Да еще главное, – растерялась баб Нюра. — Я и не знаю, что самое главное было. Долгая была жизнь, всего и не упомнишь. Про оккупацию? Или депортацию в Сибирь? Как мы с мужем голодали, пока его не взяли на работу? Сжалился один человек, взяли на завод. Про то, как наш единственный сынок умер от тифа? Давно это было, очень давно…

Она смотрела устало и серьезно куда-то в то пространство и время, где был еще жив ее сын, и говорила, говорила.

* * *

Потом я пошла к Коржику. Он уже лежал в кровати. В нашем доме очень высокие потолки, и в его комнате была устроена кровать на антресолях. Внизу, на диване, он категорически отказывался спать. Я залезла по лестнице наверх.

Он был уже умытый, в пижаме, и лежал с открытыми глазами. Я села на краю антресолей, свесив ноги вниз.

— Извини, — сказала я Коржику, — засиделись на кухне.

— Ничего, — сказал Коржик, — я могу и подождать.

Я показала книжку, которую собралась ему читать. Это был Стивенсон, «Остров Сокровищ».

Коржик сел в постели.

— Подожди. Кать, у тебя не бывает такого, что ты словно одно и то же видишь? Или слышишь. Как будто все повторяется. У меня так все время.

Он взволнованно смотрел на меня. Я постаралась его успокоить:

— Такое постоянно случается. Это жизнь, в ней есть рутина, постоянно повторяющиеся действия. Вот сейчас, после того, как мы почитаем книгу, я пойду мыть посуду. Но ведь я и завтра вечером буду ее мыть. Потому что мы и завтра будем есть. Правда, не факт, что пироги еще останутся.

Я деланно вздохнула и улыбнулась, и Коржик улыбнулся в ответ. Он снова лег на подушку.

— Ты остановилась на том, что в гостинице поселился капитан, и он ни с кем не разговаривал.

В глаза светила луна, и я ворочалась в кровати, а вставать задергивать штору не хотелось. Только я представляла, что ступаю на холодный пол, как по рукам уже бежали мурашки.

Что-то шуршало под полом. Мыши? Никогда в доме не было мышей. Крысы? Я поежилась. Надо бы сходить в подвал, посмотреть. И к соседям на второй этаж так не сходила. Мне казалось, что я слышу, как за стеной капли ударяются о жестяное дно таза. Кап-кап. Кап-кап. Надо бы, надо бы…

Луна погасла, спрятавшись за тучу. Темнота разлилась по комнате и заполнила ее до потолка.

* * *

Утром на кухне целовались Марек и Вера.

— Вы прямо как дети, — усмехнулась я, насыпав в джезву кофе и поставив ее на плиту, — приятно посмотреть. Кофе будете?

— Будем! — решительно сказал Марек и снова обнял жену.

Вера засмеялась и отпихнула его.

Мы пили кофе и болтали, пока я не услышала крик баб Нюры из коридора:

— Катя, газовщик пришел!

Я побежала в котельную.

Газовщик оказался хлипким мужчиной в телогрейке. Он копался в газовом котле и напевал «Есть только миг, между прошлым и будущим, есть только миг…».

— Здравствуйте!

— Здрасьте. А, ты новенькая? – удивился он, посмотрев на меня.

— Нет, я Катя. Вы почините котел? Понимаете, в доме очень холодно.

Газовщик почесал затылок:

— Как раз разбираюсь. А вы меня отвлекаете. «Есть только миг, между прошлым и будущим, есть только миг…», — снова завел он, откручивая крышку котла.

Я терпеливо стояла рядом, разглядывая обшарпанную зеленую метлахскую плитку на стенах.

— Есть только миг! – повторил он, обернувшись ко мне. – А вы спрашиваете, что будет на следующей неделе.

И покачал головой, усмехнувшись.

— Я ничего не…

— Все нормально, распишитесь здесь, — подсунул он мне какую-то бумажку.

Я расписалась и он ушел, хлопнув входной дверью.

Сварив кофе, я пошла к себе, и вдруг почувствовал чей-то взгляд. Дверь комнаты Арсения была приоткрыта, и, кажется, там кто-то стоял. Я видела глаз, когда проходила мимо. Арсений? Брр-р-р. Я поспешила скрыться в своей комнате. Через час я уже не могла бы сказать, действительно ли кто-то подглядывал, или мне померещилось в полумраке.

* * *

Наконец выдалась свободная минута, и я пошла к соседям на второй этаж.

Лестница у нас очень красивая, парадная. Многослойная лепнина на потолке. На каменных ступенях почти стертая ковровая дорожка, у стен она еще видна – золотые цветы на красном фоне. Ажурные кованые перила, позеленевшие от времени, с выглаженными до цвета слоновой кости поручнями. На каждом этаже большое круглое витражное окно. Потолки в доме метров по пять, поэтому лестничные пролеты длинные, между этажами четыре сегмента лестничных маршей. Если смотришь наверх, кажется, что ты в квадратной башне, и немного кружится голова.

Я пошла по лестнице и на первой площадке увидела плюшевого медвежонка. Вместо одного глаза у него была пуговица, другого не было. Наверное, какой-то ребенок со второго этажа потерял. Я взяла медвежонка и пошла дальше. Почти видя дверь в квартиру на втором этаже, я споткнулась, и последние ступени прошла, глядя под ноги. Когда я оказалась у двери, я постучала, но никто не открыл. Дверь была похожа на нашу, на первом этаже. Подергала дверную ручку, оказалось открыто. Я стояла в прихожей нашей квартиры. По коридору шла баб Нюра с полотенцем и мочалкой в руках, видимо, в ванную.

Я выглянула наружу. Что произошло? Дыхание сбилось, как будто я прошла много этажей. Я пошла вверх по лестнице снова и снова увидела на площадке первого пролета медвежонка. Я посмотрела на свои руки — они были пусты. В конце пролета я снова споткнулась и опять, открыв дверь, оказалась в нашей квартире.

Баб Нюра была у себя в комнате. Закутавшись в теплый халат с розами, она накручивала бигуди после ванной.

— Баб Нюр, есть что-то жаропонижающее?

Она потрогала мой лоб:

— Нормальная температура. Ну ладно, вот тебе аспирин. Напейся чаю и ложись спать, Катюша, утром все как рукой.

* * *

Теплее не становилось, и утром я постучалась к Войцеховским. Вера открыла и прижала палец к губам, мол, тише. Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

— Пойдем ко мне тогда что ли, — предложила я.

Покопавшись в буфете, я нашла начатую коробку конфет и поставила на столик рядом с креслом, где села Вера. Она оглядывала мою комнату, словно была здесь в первый раз.

— Сколько книг, Катя, сколько книг! Как ты забираешься на самый верх?

Я показала на лестницу, которая на колесиках ездила по стеллажам и сейчас была сдвинута в угол.

— Так и забираюсь. Я что хотела спросить, у вас все еще холодно?

— Да, я только шерстяными носками и спасаюсь, — кивнула Вера.

— Выходит, котел так и не починили. Как твои дочки, мерзнут?

Вера застегнула кофточку у горла, потом расстегнула. Красивая она, — подумала я. Она заговорила, глядя куда-то в угол.

— Катя. У меня никогда не было детей. И замуж я так и не вышла. Как мы тогда с Мареком разбежались, я сделала аборт. Мне потом сказали, что у меня могли быть двойняшки. А Марека я очень любила, но мы такие дураки были, — она крепко сжала подлокотники кресла, — нельзя нам было расставаться.

И заплакала. Я моргнула:

— А как же?..

— Была любовь, да и та сплыла, — прошептала Вера. — Но хотя бы сейчас мы вместе.

Я молчала, не зная, что сказать.

Когда Вера ушла, я залезла в нижний ящик стола и нашла пачку сигарет и спички. Я закуталась в кофту с головой и распахнула окно. Первая спичка упала на асфальт, вторую удалось поджечь. У меня снова жар? Или что-то с нервами?

Я выдохнула дым и посмотрела на границу между асфальтом у стен дома и снегом. Дом будто находился не в занесенном снегом городе, а на острове посреди заснеженного моря. За рядами черных вязов виднелись окна других домов-островов. Кажется, я даже почувствовала запах йода и соли.

* * *

На кухне была только баб Нюра, которая жарила блины и продолжала рассказывать историю своей жизни:

— А потом мы переехали в Стерлитамак, и там подхватили дизентерию. Меня обрили наголо и дали рваную ночнушку, потому что ничего своего нельзя было, а больничное – стерильно.

Блинный запах сегодня никак не возбуждал аппетита. Я помыла чашку и сказала:

— Надо бы снова позвонить в газовую службу, холод собачий. Мне кажется, меня лихорадит.

В коридоре зазвонил телефон, и мы переглянулись. Телефон звонил редко.

Я выбежала в коридор и увидела, что трубку сняла Вера. Выслушав и что-то тихо ответив, она положила трубку и крикнула «Марек, собирайся, мы уезжаем!». Она кивнула мне и пошла к себе. Такая спокойная.

Через полчаса они с мужем уже спускались по лестнице. Марек тащил чемодан и санки, у девочек за спиной были рюкзачки. Мы обнялись коротко у дверей с Мареком и Верой.

— Катюша, спасибо за всё, — Вера торопливо надевала перчатки, глаза ее блестели.

— Хорошей дороги вам.

Девочки тоже обнялись со мной, хоть и стеснялись.

Дверь в их комнату была не заперта, и я зашла посмотреть, не забыли ли они чего. Жилое пространство без жильцов всегда выглядит потерянно. Большая комната была разгорожена ширмой. За ширмой, в дальней части, стоял комод и двуспальная кровать с голым матрасом. Из ящика большого шкафа с гнутыми ножками свисала колготина. Ближе к двери у одного из окон — пустой письменный стол, а две детские кровати стояли у стены. Рядом со столом валялась кукла с движущимися благодаря какому-то механизму глазами. Девочки Войцеховских ее очень любили. Я схватила куклу и побежала к входной двери.

— Кукла! Куклу забыли! — крикнула я, распахнув дверь.

Но их уже не было видно. Только темные вязы качались от ветра, и слюдяной снег блестел в свете луны.

* * *

Все уже спали, а мы с Сашей пили чай на кухне. Он крутил в руках серебряную ложечку.

— Знаешь, этот дом совершенно как лабиринт.

— Если долго живешь здесь, так не кажется, — улыбнулась я. — Хотя…

— Да еще этот водопад в ванной сводит меня с ума, — будто вспомнил то, что давно хотел сказать, Саша.

— Опять закрутилась и не сходила к соседям, — деланно расстроилась я, — обязательно схожу! Ответственный я квартиросъемщик или безответственный?

Он осунулся. Что случилось, Саша, где твоя чудесная улыбка?

Словно услышав мои мысли, он сказал просто:

— Мне страшно, Кать. Дело не протечке в ванной. Нет. Я уже давно плохо сплю. Есть такая штука как антропный принцип. Он говорит нам о том, что жизнь устроена так, чтобы ее можно было понять. Но я не понимаю, как ни стараюсь. Что это такое – между глиной, из которой мы вылепились и прахом, которым мы станем? И главное, зачем это все, если потом только пустота?

Я пожала плечами.

— Как и у тебя, у меня нет ответов. Мы просто ждем. Когда закончится одно и начнется другое.

— Я иногда, просто держа в руке, ну не знаю, джезву. Кофе варю. Держу в руках джезву, варю кофе, и вдруг чувствую мертвый, нечеловеческий страх.

У него дрожали руки. Я села к нему ближе и взяла его руки в свои.

— Успокойся. Это просто страх смерти, Саша. Фантомные боли.

В кухню вошел Коржик в пижаме. Он держал в руках «Остров сокровищ». Я вздохнула.

Проснувшись от странного звука, я прислушалась. Казалось, по комнате кто-то ходит, стараясь не шуметь. Нащупав лампу у кровати, я хотела ее включить, но кнопка не нажималась. Я не выдержала и вскрикнула. Дверь хлопнула, включился верхний свет и на пороге появился Арсений, слава богу, одетый, не в трусах. «Что случилось?». Я подскочила на кровати, заморгала от яркого света и обалдело уставилась на соседа. Он повторил вопрос, и я медленно покачала головой. Пожав плечами, Арсений вышел и закрыл за собой дверь.

В ванной я умылась ледяной водой и потом долго стояла, опершись руками о раковину. Кап-кап. Кап-кап.

* * *

Утром я попросила Сашу сходить со мной в подвал.

Я долго искала ключи по соседям, и нашлись они, конечно, у баб Нюры. Недовольная, она стояла в дверях своей комнаты, внутри было сумрачно и тесно от мебели.

— И на что вам подвал, нет там крыс, одни только воспоминания и старое барахло.

— Ничего, мы посмотрим, вдруг, правда, есть крысы, — поддержал меня Саша.

— Идите, только тогда уж отнесите вниз детские кроватки, которые остались от Войцеховских, новая жилица приехала, будет в их комнате жить. Она сейчас в ванной.

Мы едва сдвинули тяжелую дверь, она словно вросла в каменный пол. Сюда очень давно никто не заходил. Подвал оказался копией нашей коммуналки на первом этаже, то есть от длинного коридора отходили помещения, которые располагались под нашими комнатами. Только потолки здесь были такие низкие, что приходилось едва ли не пригибаться. Саша принес сверху кроватки из комнаты Войцеховских.

Надо искать крысиный помет, решила я. Но как мы не искали, кроме слоя пыли на полу ничего не нашли.

В подвальном коридоре стояли ржавые велосипеды, стулья без ножек, кресла с торчащими пружинами, сломанные часы, разбитая гитара. Саша заинтересовался старинным пленочным фотоаппаратом и потащил его наверх, чтобы рассмотреть на хорошем свету. Я сказала ему, что сейчас тоже поднимусь. Мне хотелось посмотреть, что в той части подвала, которая находится под моей комнатой.

Там стояли коробки с вещами и книгами. В одной из коробок были фотоальбомы. Я открыла альбом, лежащий сверху стопки — выцветшие фотографии были наклеены на бумагу внутри оплетавших их цветами рамок. Бледные, истончившиеся от времени незнакомые лица. Открыла другой и вздрогнула – это были мои фотографии. Не такие как в первом альбоме, а более яркие, современные. Уголки карточек вставлены в прорези в страницах альбома. В основном, детские, где в дурацких бантах с одним и тем же выражением безысходности я стояла перед объективом. Я усмехнулась – почему бы моим фотографиям не быть в моем подвале.

Я еще полистала альбом, и на одной из страниц увидела себя уже подростком. У меня была смешная стрижка и платье в горошек. А рядом со мной стоял парнишка, ужасно похожий на Сашу. На серой странице альбома было аккуратно надписано: «Катя 5-й класс, Саша 7-й класс».

Мне надо присесть. Я села на какую-то коробку. Ну похож, ну и что? Воспоминания поднимались как ил со дна. Саша, Сашка… так вот почему я все еще здесь.

Мне захотелось проверить кое-что. Я пошла по подвальному коридору, соображая, где здесь комната Арсения. Нашла написанную на стене мелом цифру «четыре». Пришлось перелезть через какую-то тумбочку, чтобы забраться в эту комнатку. У стены там стоял тяжелый сундук. А внутри сундука аккуратно лежали ножи разного размера, топор, молоток, крепкая проволочная гарота, огромные кусачки, наводившие на мысли о пытках. И веревки, на которых темнели следы чего-то, что, судя по этому набору юного маньяка, могло быть только кровью, и больше ничем. Словно ледяная струйка пролилась у меня по позвоночнику, и я захлопнула сундук.

В дверном проеме, в слабом свете пыльной лампочки, что-то мелькнуло.

Я вздрогнула: «Саша?».

Никто не ответил.

«Саша!»

Голос у меня был какой-то противный, дрожащий. Может, это тени. Тени на стенах подвала. Я поежилась.

Я снова перелезла через тумбочку и выбралась из комнаты в коридор. И тут откуда-то из-за шкафа выскочил Арсений, со страшным, неподвижным лицом. Он схватил меня и стал душить. Я вырвалась, и, царапая руки о ржавую панцирную сетку кровати, прислоненной к стене, рванулась в сторону выхода, но он снова меня схватил.

Он потащил меня куда-то, держа меня жесткими, сильными руками прямо за шею. В этой комнате на полу был матрац, он бросил меня на него и сильнее сжал пальцы на моей шее. Я бессмысленно хватала его за руки, видела потолок и мокрое пятно, которое расползлось и здесь. Видимо, мы были под ванной. Задыхаясь, я почему-то думала об этом пятне, о том, что очертания Австралии проявятся и на мне, когда я останусь лежать тут мертвая. Опять.

— Не трогай ее.

Вздрогнув, Арсений ослабил хватку, и я отползла от него, кашляя.

В дверях стоял Коржик, с кочергой в руках.

Арсений вдруг обмяк и стал совершенно жалким. Он отступил к стене и нервно потирал руки, глядя то на Коржика, то на меня. Встав на четвереньки, он подполз ко мне. Коржик приблизился, поднимая кочергу.

— Нет-нет, малыш, я просто ей кое-что скажу.

Я махнула рукой, мол, пусть.

Коржик остановился. Личико у него было очень серьезное и печальное. Я вроде бы перестала кашлять и смотрела на Арсения — только сейчас заметив, какой у него слюнявый рот и бегающие злые глаза.

Он прошептал:

— Это ведь я его, — он протянул дрожащий палец в сторону Коржика, — я его родителей убил. Я знаю, знаю, но что я мог сделать? Каждую ночь мне снятся люди, которых я убил, и я бы умер, чтобы этого не случилось, да я и умер! Но это безумие не прекращается, Катя, не прекращается! Что, что мне делать?

Он дрожал. Он боялся Коржика. Мальчик был его совестью, которой у него самого отродясь не было, ключом, который должен был его открыть.

Его даже было немного жаль.

Я встала и как могла твердо сказала:

— Вам нужно уйти, Арсений Петрович. Спасибо, что рассказали.

Он поплелся к лестнице.

Выбросив кочергу, мы с Коржиком взялись за руки и тоже пошли наверх. Я закрыла подвал и подумала, что больше никогда сюда не вернусь.

* * *

Я привела Коржика в его комнату и хотела уложить его спать, но он мотнул головой и наоборот стал одеваться. Он надел свитер и куртку и взял рюкзак, в который сложил какие-то свои мальчишеские вещи.

— Ты уходишь?

Он кивнул. Я заплакала. Наверное, от радости. Я шла за ним по коридору, но он свернул не к входной двери, а пошел по лестнице наверх. Что ж. Я догнала его, отдала ему книжку «Остров сокровищ», и быстро поцеловала в макушку. Он улыбнулся и пошел наверх. Скоро я перестала слышать его шаги.

Я умылась в ванной и поняла, что не слышу вечного стука капель воды. С потолка больше не капало. Кто же знал, что это был знак, — усмехнулась я и снова всхлипнула. Что надо искать не сверху, а снизу.

В коридоре настойчиво и звонко зазвонил телефон. Я дотронулась до блестящей трубки и улыбнулась. Ее всегда поднимали тогда, когда нужно.

* * *

Когда я вернулась в свою комнату, там был Саша.

— Что случилось? Тебя нигде не было, а подвал закрыт! Я видел Арсения, он сейчас выскочил на улицу, словно за ним черти гнались.

— Кажется, мне тоже пора, — мне стало как-то очень легко, когда я это сказала.

— Куда? — у Саши был усталый голос. — А как же я?

— В океан. Куда-то туда, — махнула я рукой в сторону окна. — А ты должен найти свой способ отсюда выбраться.

Я прислушалась к себе и поняла, что мне ничего не нужно с собой брать. Надев пальто, я обняла Сашу.

— Если хочешь, можешь жить в моей комнате. У меня много книг, они тебе точно понравятся.